crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Starburst — период интенсивной активности в галактике, связанный с образованием звезд.

────────────────────────────────────

Сатору

12 сентября 2021 года

Он отвык от ощущения кисти в его руке. Так быть не должно. Он держал этот лакированный инструмент с тех пор, как научился что-то держать, еще тогда, когда пальцы были слишком маленькими, чтобы сжать его как следует, а чернила неизменно размазывались по бумаге, сколько бы осторожности он ни прилагал. Случайные ониксовые пятна, способные одним своим появлением испортить безупречный лист пергамента. Одно из первых воспоминаний об этом — это нетерпеливый голос отца, в котором уже тогда звучало то самое непреклонное ожидание, от которого он никогда не давал поблажек даже собственному сыну. Снова, Сатору. Попробуй еще раз. И он делал. Снова и снова, пока движения кисти при написании каждого кандзи не въелись глубже мышечной памяти, пока сам вид растекающихся чернил, рождающих смысл, не стал таким же естественным, как дыхание. Но сегодня все кажется чужим. Баланс нарушен. Чернила густо собираются у основания штрихов, расплываются, впитываются в тонкие волокна бумаги, оставляя размытые пятна. Крючки выходят недостаточно резкими, линии неровные, чтобы это можно было принять. Движения, которые в него вбивали годами, будто исчезли. Он чувствует на себе взгляды родителей, пристальные, неподвижные. Их взгляды тяжелее кисти в его руке, тяжелее всей этой проклятой комнаты, пропитанной запахом старого дерева и дорогих благовоний, лениво вьющихся в воздухе тонкими лентами дыма. В доме Сугуру пахнет похоже, может, если представить, что он сейчас там, все станет немного легче. Сугуру не стал бы давить на него, требуя быть тем, кем он явно не является. Сатору заставляет себя медленно выдохнуть, пытается унять нервное напряжение, ползущее вдоль позвоночника, но это не помогает. Он должен справляться. Это всего лишь каллиграфия. Он занимается ею всю жизнь. — Ты слишком напряжен, — замечает мать. Но он слышит истинный смысл ее слов. «Ты подводишь нас. Ты должен быть лучше». — Ты готовишь работу для выставки на нашей следующей конференции. Более того, Миязава-сан лично попросил копию именно у тебя. Это должно отражать достоинство нашей семьи. Сатору уже видит это перед глазами: его каллиграфия в рамке, выставленная в огромном приемном зале рядом с работами его предков. Гости будут переговариваться, одобрительно кивать, или, если он ошибется, вполголоса заметят, что техника наследника Годжо уже не та. Что ему недостает дисциплины. Каким позором это станет для его родителей, для него самого, для семьи, с которой его должны связать узами бра... Пальцы дергаются на рукояти кисти. Он вновь касается бумагой кончика. Чернила снова расползаются не там, где нужно. Линия дрожит. Бледная здесь, и слишком тяжелая тут. Неряшливо. Отец вздыхает, даже не пытаясь скрыть отчетливое разочарование. Сатору сжимает челюсть и начинает сначала. Между ними повисла напряженная тишина. Мать не спеша пьет чай, а отец наблюдает, с терпением человека, который ожидает серьезную ошибку, чтобы за нее зацепиться. Она случается быстрее, чем хотелось бы Сатору. Желая покончить с этим как можно быстрее, Сатору дергается, не задумываясь, и его собственное раздражение подводит его. На середине написания иероглифа «честь» он чертит линию, уходящую совершенно не в ту сторону. Сатору сжимает свободную руку, глядя на символ, который больше не значит то, что должен. К черту дрожащие линии и вялые крючки. — Это что было? — медленно спрашивает отец. Сатору не отвечает. Отец встает у него за спиной, сцепив руки за спиной. — Ты был невнимателен, верно? — Прости, я просто сделаю еще раз. — Проблема не в этом. Мать качает головой. — Это на тебя не похоже, Сатору. Если ты не воспринимаешь всерьез то, чему мы так тщательно тебя учили, тогда вовсе нет смысла этим заниматься. Сатору чувствует, как жар поднимается к затылку, совсем не тот, с которым он познакомился совсем недавно и который оказался удивительно приятным, в отличие от этого. — Я и так отношусь к этому серьезно. — Тогда почему ты так небрежен? — спрашивает отец мягким, но острым голосом. Таким, как у скальпеля, созданного разрезать самый плотный материал. — Где твоя дисциплина? Ты рассеян в последнее время. Может быть, дело вовсе не в каллиграфии. Дело в том, что он опаздывает на семейные ужины, в том, что дольше отвечает на их звонки. В том, что он слишком много времени проводит вне дома, пропадая не только на занятиях, но и где-то еще, с людьми, которых они не знают. В том, что он изо всех сил старается избегать эту семью и свое имя. Я просто выйду за Сугуру и возьму его фамилию, — думает Сатору. Эта далекая мысль кажется забавной, но сейчас она ничуть не облегчает ситуацию. Он все еще здесь, зажатый между двумя людьми, от которых нельзя просто уйти. Он все еще вынужден играть эту роль. В основе всего этого — Миязава и помолвка, маячащая на горизонте, которая все еще более чем в полутора годах от него, но ощущается как конец света. Сатору не удивился бы, если бы это решение было принято за закрытыми дверями еще до того, как он вообще был достаточно взрослым чтобы понять, что это значит. Родители, должно быть, думали, что он навсегда останется их послушным, улыбающимся сыном. — Я просто устал, — бормочет он. Отец фыркает. — Отговорки. Тебя воспитывали лучше. Неряшливость недопустима. Самодовольство недопустимо. Если ты не можешь справиться даже с чем-то таким простым, как каллиграфия, как ты собираешься возглавить эту семью? Или ты не собираешься относиться к своим обязанностям всерьез? Ты планируешь в одиночку навлечь на всех нас позор? Мышцы Сатору напрягаются, натягиваясь струной. — Я сказал, что сделаю еще раз, ладно? Я-я извиняюсь. На одно короткое мгновение, едва длиннее вдоха, ему кажется, будто весь мир балансирует на краю пропасти. А затем, прежде чем он успевает хоть как-то отреагировать, ладонь отца уже обжигает его лицо. Это даже не совсем пощечина, скорее короткий, пренебрежительный жест, достаточно резкий, чтобы напомнить ему, кто он такой. Достаточно резкий, чтобы снова дать понять, что ни его тело, ни его жизнь никогда ему не принадлежали. Все это должно быть под контролем, должно поддаваться чужим рукам, принимая идеальную форму, которую вытачивали с самого дня его рождения. А может быть, и еще раньше. Сатору на мгновение перестает дышать, позволяя тишине звенеть в ушах. Высокий писк, который с каждой секундой становится только громче. Мать не реагирует, даже не поднимает взгляда, и от этого становится еще хуже, хотя так было всегда. Отец отступает. — Сделай еще раз, — приказывает он. — Пока не получится правильно. Сатору резко встает. Стул со скрежетом отъезжает по полу, громко разрезая тишину. Лицо отца искажается глубоким хмурым выражением, от которого инстинктивно хочется сжаться, но Сатору удерживается. — Я правда очень устал. Я попробую еще раз завтра. Я просто пойду спать. — Сатору... Но Сатору уже отворачивается и идет по коридору, пульс грохочет в ушах, как тяжелые шаги великана по шаткой земле. Он не останавливается, пока не оказывается у себя в комнате, и дверь не захлопывается сильнее, чем следовало бы. Его слегка удивляет, что отец не мчится следом с криками о его дерзости. В детстве, в тот единственный раз, когда он хлопнул дверью, для него это плохо закончилось. Как только Сатору остается один, он прижимает ладони к глазам и выдыхает. Место удара все еще жжет фантомной болью. Не желая зацикливаться на этом, Сатору хватает телефон со стола и падает на кровать, сворачиваясь под одеялом, пока полностью не прячется от остального мира под непроницающей тканью. Сатору едва задумывается о том, что делает, прежде чем приходит в себя и осознает, что его освещенное лицо смотрит на него с экрана, пока он звонит Сугуру по Facetime. Гудок, потом другой. Экран меняется, и его заполняет лицо Сугуру, сначала размытое и зернистое, пока изображение не стабилизируется. Волосы распущены, пряди мягко падают на лоб, выражение открытое и спокойное, как всегда. Теплый контраст той напряженности, которая все еще скручивает желудок Сатору. — Привет, — говорит Сугуру с красивой улыбкой. — Звонишь мне раньше полуночи? Должно быть, сегодня мой счастливый день. Прошло всего пять дней с их разговора, с того момента, как признания и извинения Сугуру вышли на свет и промокли под теплым дождем поздней летней грозы. Однако, за этот короткий срок Сатору уже чувствует, будто шагнул в альтернативное измерение, где все всегда было в порядке. Они переписываются больше, чем когда-либо, причем больше половины разговоров инициирует Сугуру. Сатору радуется появлению имени Сугуру на экране куда сильнее, чем, наверное, стоило бы, особенно когда это простое «доброе утро» или «спокойной ночи» со смущенными эмодзи. Он жалок, но все же… Вчера днем он пришел к Сугуру на офисные часы и был порадован домашними матча-роллами, от которых к моменту его ухода осталась только половина. В общей сложности прошло минут десять разговора, в течение которых Сугуру пытался убедиться, что Сатору комфортно на его курсе философии, прежде чем Сатору оказался у него на коленях, целуясь с привкусом матчи между ними и руками Сугуру на своей талии. Это хорошо. Это очень, очень хорошо. Прежде чем ответить, Сатору задерживает взгляд на пиксельном изображении Сугуру. На четкой линии челюсти, на том, как мягкий свет комнаты отражается в его глазах и поблескивает в многочисленных пирсингах. Он раздражающе красив даже тогда, когда просто валяется в постели. И, как всегда, совершенно внезапно Сатору накрывает желание снова прикоснуться к нему, поцеловать, утонуть в нем целиком настолько, чтобы перестать о чем-либо думать. Тех нескольких часов, что у них есть в университете в течение недели, катастрофически недостаточно, чтобы заглушить одиночество, которое преследует его все остальное время. Это голод, осознает он. Отсутствие Сугуру — это не просто тишина, а что-то вроде призрака прикосновения, которого ему так и не дали до конца. Расстояние остается на языке горьким металлическим привкусом, как кровь от раскусанной губы, и Сатору невольно думает, всегда ли тоска была настолько жестокой, или она кажется невыносимой только потому, что теперь он знает, каково это, чувствовать себя полноценным. Чужие руки и раньше скользили по его коже, чужие губы произносили его имя, но никто никогда не заставлял его чувствовать себя желанным так, чтобы это полностью выворачивало его наизнанку. Никто, кроме Сугуру. — Не смотрел на время, — бормочет Сатору. — Не переживай, дорогой, я всегда отвечу на твои звонки, если смогу, независимо от времени. Дорогой. Сатору улыбается, негромко мычит, устраиваясь так, чтобы подбородок упирался в подушку. Он боится проверить, видно ли на камере, что его щеки нагрелись, припудренные легким розовым цветом, как зимой. — Не говори так, а то я и правда буду звонить тебе в три часа ночи. — И какого черта ты будешь делать в три часа ночи? — Не знаю. Клубы? — Только если ты будешь там не один. — Мило, что ты переживаешь за меня, Сугуру. — Я обязан о тебе переживать, — говорит Сугуру, переворачиваясь на бок и подпирая голову свободной рукой. — Без меня ты бы пропал. — Наверное, ты прав. Сугуру усмехается, и это зрелище до смешного красиво, что Сатору забывает, что еще несколько минут назад был на грани того, чтобы кричать до срыва голоса. — Так что случилось? Ты по какому-то поводу позвонил? Сатору колеблется. Тяжелые, вязкие и горькие слова снова подступают к горлу. В них нет ничего сладкого, не как в тех фразах Сугуру, от которых он начинает запинаться. Ему стоило бы промолчать, сменить тему, поддразнить Сугуру, что он выглядит так, будто только что проснулся. Но вместо этого он тихо выдыхает и глубже зарывается в подушку, пряча в ней половину лица. — Долгий вечер. Сугуру слегка хмурится. — Да? — М-м. — Поговори со мной, Сатору. — от этих слов Сатору сжимает в кулаке одеяло. Боже, как же он хочет сейчас оказаться рядом с Сугуру, запутаться в его простынях, обхватить его широкую грудь. Он хочет видеть его вблизи, а не через чертов экран. — Ты же сказал, что мы будем делиться друг с другом о таких вещах, помнишь? — напоминает Сугуру. — Я хочу знать. Даже о том, о чем ты не хочешь говорить. — Это… это правда пустяк. Просто мой отец сегодня вел себя как мудак, но это не новость. — Сугуру ничего не говорит, просто продолжает смотреть на Сатору так, будто это его единственное предназначение, будто Сатору слишком важен, чтобы отводить от него взгляд. — Я занимался каллиграфией, потому что они хотели, чтобы я выставил несколько работ на мероприятии. Но все, что я делал, было недостаточно хорошо. Мои иероглифы были дерьмовыми. — Понимаю, — говорит Сугуру. — А потом мой отец… он как бы… — Сатору с трудом выдавливает из себя слова, потому что не хочет, чтобы это звучало хуже, чем было на самом деле. — Он вроде как ударил меня. Не… не настолько сильно, чтобы было больно или остался синяк, ничего такого. Я в порядке. Просто вся эта ситуация меня выбесила. Сугуру молчит и не реагирует, но Сатору видит едва заметные изменения на его лице. Как опускаются уголки губ, как он слегка сводит брови, как напрягается челюсть. Все то, что Сатору легко пропустил бы, если бы отвернулся или хотя бы моргнул. Тишина заставляет его пожалеть, что он вообще заговорил, ему не нужно, чтобы Сугуру тащил его груз и жалел его. Наконец Сугуру медленно выдыхает: — Ты… в порядке? — О, да-да. Со мной все отлично. — Мне это не нравится, Сатору. — Говорю же, Сугуру, все нормально. Сейчас я разговариваю с тобой, и мне уже наплевать. Сугуру не выглядит убежденным, и чтобы переменить настроение в более приятное русло, Сатору выдавливает из себя хлипкую улыбку. — Просто хотелось бы быть с тобой. — Я знаю. Извини, что мы так и не увиделись в эти выходные. Я был жутко занят. — Тебе и правда должно быть стыдно. Я очень по тебе скучаю. — Я знаю, дорогой. Я тоже по тебе скучаю. — Нет, типа… я реально по тебе скучаю, — выдыхает Сатору, и его голос звучит через динамик едва громче шороха. — Просто пиздец как сильно. Я ни о чем нормально думать не могу, потому что все время думаю, как хочу быть с тобой. В следующий раз, когда мы увидимся, тебе лучше компенсировать мне все это. — О, даа? — протягивает Сугуру. И без всякого предупреждения... Что-то переворачивается. Переключатель, равновесие, сама атмосфера. Это слышится в том, как голос Сугуру понижается на полтона, как на его лице снова появляется легкая улыбка, во внезапном взмахе крыльев бабочки где-то глубоко в животе у Сатору. Он сглатывает и ерзает под одеялом. Теплый кокон вокруг становится слишком жарким, липким, цепляющимся за кожу как второй слой. — Я просто имею в виду… — Сатору прочищает горло. — Нам стоит придумать что-нибудь веселое, чтобы наверстать потерянное время. — Мгм. — Камера трясется, пока Сугуру перехватывает ее поудобнее и откидывается на изголовье кровати. Он выглядит самодовольным. — И чем именно ты хочешь заняться, дорогой? Блять. Это так глупо, насколько быстро он может перейти от полного отчаяния к… вот этому. К чему бы это ни было. Ему не стоит чувствовать себя так, он никогда и ни с кем такого не испытывал, но когда Сугуру говорит с ним таким голосом, кажется, будто его перезапустили, собрали заново, и теперь он проживает все впервые. Сатору это совершенно не беспокоит. На самом деле, что-то внутри царапается и кусается, умоляя его разжечь костер еще сильнее. Крошечные искры цепляются за сухой хворост и поджигают все вокруг. — Не знаю, Сугуру, — его голос становится ниже, переходя на шепот. Вся его привычная уверенность вдруг исчезла. — Думаю, это зависит от тебя. — Да? Позволишь мне выбирать? Что-то в голове Сатору обрывается. Все мысли рушатся, сходят с рельсов, как товарный поезд, рассыпающий груз по пути. Не то чтобы они раньше не подходили к этой черте. Черт, еще пару недель назад он был готов отсосать Сугуру. Пусть и не по правильным причинам, но Сугуру явно был возбужден, и, если бы они не поссорились перед этим, возможно, он бы позволил этому случиться. Но сейчас все ощущается иначе. Будто он переступает невидимый порог, заходит слишком далеко в мутную воду, не зная, что скрывается под взбаламученным илом. — Может быть… — Тогда, думаю, мне придется придумать что-нибудь действительно хорошее. — Сатору снова ерзает, вдруг осознавая, что его лицо почти полностью зарыто в подушку, горячую на ощупь, а его пульс стучит быстрее, чем должен. Он не ожидал, что кто-то вроде Сугуру может разговаривать так развязно и открыто, без привычной маски, показывая ту сторону себя, с которой Сатору еще не знаком. — Ты вдруг притих, дорогой. Сатору резко выдыхает: — Нет, не притих. Сугуру усмехается: — Притих. — Заткнись. Их короткий смешок немного снимает напряжение, но Сатору все равно чувствует, как оно просачивается ему в мышцы, собираясь внизу живота, опасно близко к месту между ног. Озноб пробегает по позвоночнику к затылку. Впервые в жизни ему ничего сказать, у него нет ни одной заготовленной реплики, чтобы отбиться, и это немного тревожит. — И что ты собираешься делать оставшуюся часть вечера? — Сугуру спрашивает так, словно только что не закрутил Сатору в водоворот, в котором тот чуть не утонул. — Останешься свертнутым клубком под одеялом? Выглядишь мило, кстати. Мило. Сатору слышал о себе много разных эпитетов, и приятных, и не очень, но ни один из них не попадал так точно, как этот, смягченный льющимся голосом Сугуру. На этот раз оно будто действительно что-то значит, когда застревает где-то глубоко под ребрами Сатору. — Нет, — отвечает Сатору, сохраняя нейтральное лицо. — Наверное, сделаю часть домашки заранее. — Хорошая идея. Уже во вторник я выдам первое задание, так что убедись, что ты дочитал все из того, что мы прошли. — Уф, уже? — стонет Сатору. — Твои задания — это перебор, Сугуру. — Это легкое, не переживай. Я знаю, что ты справишься блестяще и снова впечатлишь меня, как в прошлом семестре. Я впечатлил его. Я впечатлил его. Эти слова застревают у него в голове, прокручиваясь снова и снова, снова и снова. Сатору широко улыбается: — Ну, это очевидно. Я же твой любимый студент. — Спорно. — Спорно? — Я не выбираю любимчиков, Сатору, помнишь? — говорит Сугуру, улыбаясь. — Мне нужно оставаться профессиональным. — Интересно, что студент, которого ты без проблем целуешь, у тебя не в любимчиках. Ты врешь. Сугуру тихо смеется: — Просто не засиживайся допоздна, ладно? — Да-да. — Между ними повисает медленная пауза. Не совсем тишина, скорее, ощущение комфорта. Потом Сатору мягко говорит: — Эй, Сугуру? — Мм? — Мне нравится, когда ты говоришь обо мне хорошие вещи, — признается Сатору, в его голосе слышится смущение, и легкая дразнящая нотка. И это почему-то кажется правильным, несмотря на то, что за всю его жизнь рядом с другими людьми он ни разу не был таким жалко робким. Только Сугуру вызывает это чувство, одновременно пугающее и удивительно правильное. — Тогда мне придется говорить их еще чаще, не так ли, дорогой? У Сатору все внутри переворачивается. — Ты ужасен. — Ты так не думаешь. Нет. Даже близко нет.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

14 сентября 2021 года

— Чувак, ты можешь перестать зевать? Кэнто едва поднимает голову от конспектов, поправляя очки. — Тогда перестань заставлять меня жалеть о том, что я согласился на эту совместную учебу вместе. Сатору отрывает взгляд и смотрит за окно переговорки, за которым расстелается тьма ночного неба и пятна света от фонарей, разлитые по мостовой. Он и не заметил, что уже так поздно, даже с учетом того, что дни становятся все короче. — Заниматься со мной — одно удовольствие, Кэн. — Не в восемь вечера. Почему мы должны были встретиться так поздно? — Потому что мы все, наконец-то, в одном месте и в одно время, и можем потусить! — восклицает Утахимэ. Она и Шоко сидят рядом на диване, который они придвинули от стены к своему столу. Ноутбук Утахимэ лежит у нее на коленях, а Шоко рассеянно накручивает прядь волос на палец, едва глядя в учебник с графиками политических взглядов Японии за последние десятилетия. — Вы двое вообще учитесь? — спрашивает Сатору. Шоко лениво поднимает взгляд, абсолютно не впечатленная: — А ты? — Естественно. — Сатору неопределенно кивает на открытый перед ним учебник, с которого на него смотрят снимки с телескопа Хаббл. — Я делаю задание по галактической динамике и структуре галактик. Юу приподнимает бровь: — Что это значит? — Значит, что я пытаюсь разобраться, как работают галактики, но все выглядит как комок запутанных спагетти. — Может, если бы ты перестал разрисовывать свои конспекты, ты бы что-нибудь в них понял, — бормочет Кэнто, переворачивая страницу собственной книги. Сатору косится вниз на лежащую перед ним тетрадь. Его записи об орбитальном резонансе и формировании спиральных рукавов, возможно, и правда были слегка испорчены сомнительным рисунком человечка-Сугуру с пучком, челкой и маленькими сердечками вокруг него. Он спешно перелистывает страницу, пока кто-нибудь не вгляделся, и пока он сам снова не осознал, насколько идиотски он похож на влюбленную старшеклассницу, у которой нет идей лучше, чем тратить драгоценное место в тетради. — В любом случае, — говорит Сатору, прочищая горло, — по крайней мере я пытаюсь учиться, в отличие от Утахимэ. — Я учусь. Шоко мычит, лениво перебирая волосы Утахимэ. — Она правда учится. Она мне тут только что теорию объясняла. Это было очень сексуально. Утахимэ замирает, пальцы застывают над клавиатурой, прежде чем она хлопает Шоко по руке: — Шоко. — Что? Правда было. Сатору откидывается на спинку стула, сдерживая смех над потрясенными лицами Кэнто и Юу, крутя ручку между пальцами. — Знаете, за все это время я ни разу не услышал благодарности за то, что познакомил вас. Без моего влияния, вы бы до сих пор косились друг на друга из-за стеллажей в библиотеке, а не вот это вот все. — А он прав, — комментирует Юу. Сатору даже не цепляется к нему за невнимательность, несмотря на то, что все это время тот играет в Tomodachi Life на эмуляторе, спрятав половину лица за экраном, подальше от взглядов и всеобщего внимания. — Пожалуйста, не поддакивай ему. Сатору ухмыляется, переворачивая телефон в ладони и незаметно разблокируя его под столом. Он не собирался переписываться, честно, но, увидев последнее сообщение от Сугуру, уже не может удержаться. Это ответ на сообщение, которое Сатору отправил пару часов назад, а именно на подробный отчет о своем прогрессе в Digimon. [20:32] stargazer: Вау, круто! Ты должен показать мне в следующий раз, когда увидимся. [20:34] stargazer: Извини, что пропал на пару часов. У меня была куча встреч. Как ты? [20:35] Я: скучаю по тебе, как всегда Сатору прикусывает внутреннюю сторону щеки и украдкой бросает взгляд на друзей. Они уже перешли на обсуждение фильмов, не обращая на него внимания. Утахимэ яростно спорит с Юу насчет того, почему любая экранизация книги обречена на провал. — Они постоянно все портят! — возмущается она. — То половину важных деталей выкинут, то полностью без причины изменят характер персонажа. Юу качает головой, искренне оскорбленный: — Некоторые экранизации лучше книг. Нужно просто принять, что кино — это другой вид… Быстро, пока на него никто не смотрит, Сатору открывает камеру и делает глупое селфи из-под стола: язык высунут в сторону, один глаз прикрыт, подмигивая. Он совершенно точно знает, что это заставит Сугуру улыбнуться, и жаль, что он не увидит этого лично. У Сугуру самая очаровательная улыбка. [20:36] Я: [Вложение: 1 изображение.] [20:36] Я: тоже учусь в библиотеке [20:37] Я: прикинь!! сегодня на твоем занятии я узнал, что у нас нет способа доказать, что кто-то еще кроме нас самих вообще обладает сознанием — Ладно, но, — лениво вклинивается Шоко, — что насчет книг, которые обязаны были экранизировать, но этого так и не происходит? Кэнто вздыхает и потирает переносицу большим и указательным пальцами: — Пожалуйста, давайте не начинать. Мы же вроде как должны работать? Юу хмыкает, задумчиво: — Я всегда думал, что «Повесть о Гэнжи» могла бы быть классным фильмом. — Мне кажется, ее бы просто варварски исковеркали, особенно учитывая, что оригинал не сохранился, — отвечает Утахимэ. [20:38] Я: типа что если все вокруг это просто очень продвинутые нпс, запрограммированные отвечать так, как будто у них есть мысли [20:38] Я: как я вообще это пойму??? [20:38] Я: сугуру. а что если ТЫ нпс?? что если все это время я целовался с очень навороченным ии Сатору ухмыляется, быстро вскидывая глаза на друзей, на Кэнто, который слушает этот спор с тяжелым безразличием. Телефон вибрирует, и он тут же опускает взгляд обратно. [20:40] stargazer: Обещаю, я настоящий, Сатору, но мне нравится, что ты задумываешься над тем, что я объяснял. Расскажи еще. [20:40] stargazer: И еще, ты выглядишь мило на этой фотке :) Сатору расплывается в улыбке, пальцы быстро стучат по экрану. [20:41] Я: короче мы обсуждали этот мысленный эксперимент который называется проблема других умов и он про то что раз мы не можем напрямую пережить сознание другого человека то никогда не можем по-настоящему знать есть ли оно у него [20:42] Я: так что некоторые философы считают что нам просто приходится предполагать что у других людей по аналогии тоже есть сознание. У меня есть мысли и чувства и другие люди кажутся похожими на меня значит наверное у них они тоже есть [20:43] Я: но наверное это не гарантия а значит мне придется жить с фактом что я никогда на 100% не узнаю настоящий ли ты человек или просто какой-то мега продвинутый языковой алгоритм [20:43] Я: и это была бы трагедия потому что что бы это говорило о моем вкусе в мужчинах??? C໒( ◐ ﹏ ◐ )७੭ Сатору едва сдерживает смешок, снова прикусывая щеку изнутри. — Подожди, — говорит Юу, — то есть ты бы не хотела фильм по Legend of Zelda? — Конечно, хотела бы, — возражает Шоко. — Но они бы все испортили. Здесь я согласна с Химэ. — О, какое удивление! [20:45] stargazer: Довольно крепкое резюме. Ты действительно сегодня слушал. [20:45] stargazer: Я тобой горжусь. Мозг Сатору перегорает, и его наполовину сформировавшаяся улыбка стирается с лица. Секунду он просто смотрит на сообщение, а пульс глупо ускоряется, тепло закручивается по краям желудка. Он позволяет словам разойтись по нему, словно чернилам, слишком сильно вдавленным в бумагу. Он перечитывает сообщение снова и снова, пока очертания букв не отпечатываются у него в сознании. Что-то шипит в крови, как сладкое жжение газировки, сплошные пузырьки и головокружительная эйфория. Гордится им. Гордится им. Гордится тем, что он сделал абсолютный минимум и просто не спал на лекции, за которую сам же заплатил, конечно, но все равно. [20:47] Я: правда? [20:47] stargazer: Что, заставил тебя покраснеть? Сатору беззвучно и прерывисто вздыхает. Он наклоняет голову еще ниже, ерзая на месте и пряча любые доказательства происходящего. [20:47] Я: нет просто мне нужно чтобы ты подкармливал мое эго [20:48] stargazer: Не уверен, что ты до конца честен. [20:48] Я: значит тебе придется сказать это еще раз но уже лично [20:49] stargazer: Похоже на то, дорогой. Шоко пинает Сатору по голени под столом, выдергивая его из сладкой дымки. Он тут же выключает телефон. — Йо. Ты подозрительно тихий. — Я просто слушаю, — возражает он, моргая и возвращаясь к ней, умоляя сердце успокоиться, несмотря на то что последнее сообщение от Сугуру продолжает вибрировать в голове, а его отголоски доходят до самой сердечной мышцы. — Ты залипал в телефон. — И что? — А это значит, что ты не слушал. — Я мультизадачен, — поправляет ее Сатору. Кэнто резко выдыхает, явно на пределе терпения: — Просто скажи уже что-нибудь, чтобы они перестали это обсуждать. Сатору театрально откидывается на спинку стула: — Ладно. Идея фильма по Зельде хороша в теории, но хреновая на практике. Утахимэ тычет в него пальцем: — Вот именно. — Вы такие токсичные, — бормочет Юу. — Если бы выбрали толкового режиссера… Шоко усмехается и снова пинает Сатору по голени. На этот раз мягче, будто проверяет его реакцию. — Кстати об играх, — говорит она обманчиво непринужденным тоном, — ты все еще играешь в ту тупую игру со своим профессором? Сатору чуть не захлебывается собственным сердцем, которое с рывком влетает в горло, игнорируя коллективное хихиканье вокруг. Он думал, что они давно об этом забыли, учитывая, что он сам не говорил ни слова с того дня, когда понял, что может испытывать к своему профессору настоящие чувства. — Уже нет, — быстро отвечает он, отчаянно пытаясь взять себя в руки, сжимая телефон как спасательный круг. — Почему? Кэнто тянется и шлепает Юу по плечу: — Не говори так, будто он должен был продолжать. Ему повезло, что из-за этого его жизнь не перевернулась с ног на голову. Потому что он каким-то чудом почувствовал то же самое, и я не смог держаться от него подальше. — Потому что, — он пытается, хватаясь за что угодно, — мне стало скучно. — Ну и славно, — говорит Утахимэ. — Не надо тебе во все это ввязываться. Слава богу, что он в итоге не сдал тебя или не воспользовался тобой. Сатору мычит в знак согласия и делает вид, что снова заинтересован диаграммами анатомии галактик, но мысли снова ускользают от стола. Он оказался втянут в мощную орбиту человека. Несмотря на свою влюбленность, и это очевидно уже даже ему, он прекрасно осознает, насколько это опасно. Он знает, что каждое сообщение, каждое прикосновение, каждая секунда, проведенная вместе — все равно что балансировать на лезвии ножа. Один неверный шаг и все рухнет. Одна ошибка, один неправильный взгляд в неправильное время, и всему конец. Ни одна из этих мыслей не отменяет того, что он не хочет останавливаться. Потому что Сугуру… Сугуру — это Сугуру. Он заставляет Сатору чувствовать, будто его тело слишком маленькое, чтобы вместить все, что он испытывает, будто его хрупкие кости с трудом удерживают объем этого чувства. От этого кружится голова, сердце бьется быстрее, а кончики пальцев начинают зудеть, стоит только подумать о тепле его рук, о том, как голос Сугуру становится глубже, когда он устал, о том, как он смотрит на Сатору, будто видит его насквозь и каждый раз рад тому, что там видит. Никто и ничего раньше не заставляло его чувствовать себя таким. Опьяненным, веселым и глупым от желания, будто сама гравитация меняется, стоит Сугуру оказаться рядом. Как он должен это отпустить? Как он может хотеть это отпустить? Сатору снова опускает взгляд на телефон, пальцы чешутся разблокировать его, отправить еще одно сообщение, написать что угодно, лишь бы продолжить разговор. Лишь бы слова Сугуру еще немного задержались на экране. Друзья вокруг продолжают болтать, но он не слушает, их голоса звучат глухо, будто он глубоко под водой, далеко от той реальности, в которой застрял. Далеко даже от этой галактики. Возможно, он где-то по ту сторону вселенной, в той, которую он делит только с Сугуру.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

16 сентября 2021 года

Сатору подпирает подбородок ладонью и переводит взгляд на Сугуру. Это недвусмысленно. Ни капли. Но, если честно, что худшее может случиться? Он, как обычно, сидит в первом ряду, и единственное, что отделяет его от Сугуру, это несколько метров пола. Кроме того, даже если кто-то и заметит, вряд ли кто-то станет переосмысливать то, как его глаза скользят по линии челюсти Сугуру, когда тот разворачивается к доске, или то, как губы изгибаются, когда он говорит. Они бы просто предположили, что Сатору как всегда где-то витает, потерявшись между заинтересованностью и потоком своих грез. И, технически, будут недалеки от истины. Сугуру стоит у доски, с закатанными рукавами, широкими ровными штрихами выводя иероглифы. Полная противоположность неуверенным линиям, которые Сатору делал для родителей несколько дней назад. Это занятие, как он думает, идет Сугуру куда больше. Аудитория залита искусственным светом, мягкое гудение проектора разливается по пространству, вокруг слышен тихий шорох ручек и стук клавиш. Сатору где-то на заднем плане осознает, что здесь есть и другие люди. Что вокруг происходит что-то еще. Но его внимание сузилось до единственного, что по-настоящему имеет значение. — Дуализм души и тела уже веками занимает центральное место в философских спорах, — говорит Сугуру, отряхивая руки от мела. — В западной философии вы, скорее всего, больше всего знакомы с версией Декарта. Он считал, что разум и тело разделены, что сознание существует независимо от физического. Сатору наклоняет голову, опираясь щекой на костяшки пальцев, наблюдая, как Сугуру разворачивается, его взгляд скользит по лекционной, прежде чем он продолжает. Сегодня волосы Сугуру полностью убраны, открывая все точки, которые Сатору уже целовал, места, предназначенные только для него. — В японской философии мы видим другой взгляд. Вспомните шин-джин ичине — «единство тела и разума». Вместо того чтобы воспринимать сознание как нечто отделенное от физического, эта концепция предполагает, что они неразделимы. Ваши мысли, эмоции и идентичность не просто размещены в теле, но фундаментально им формируются. Сатору с трудом воспринимает смысл слов, но не потому, что не слушает. Возможно, он слушает даже слишком внимательно, следя за каждым перепадом интонации Сугуру, за тем, как он проговаривает каждый слог. Все, что говорит Сугуру, кажется продуманным до мелочей. Это и делает его таким хорошим преподавателем, заставляет студентов действительно хотеть его слушать, помимо внешности и внушительного опыта. Он говорит так, что людям хочется наклониться ближе, хочется следовать за ходом его мысли. А Сатору… ну, Сатору почти уверен, что пошел бы за ним куда угодно, лишь бы они были вместе. Взгляд Сугуру снова скользит по аудитории, и останавливается на Сатору. От этого по телу Сатору пробегает горячий разряд, словно удар молнии. Контакт длится секунду, может, даже меньше, но все равно заставляет его улыбнуться. Теперь, вместо того чтобы гадать, о чем думает профессор за этой нарочито непроницаемой маской, он знает, что Сугуру ждет не дождется, когда они поговорят и поцелуются после лекции. Наверняка уже прикидывает, чем им заняться на выходных, когда, наконец, будет время остаться наедине. Он, скорее всего, с трудом сдерживается, чтобы не улыбнуться ему в ответ. — Итак, — продолжает Сугуру, двигаясь к столу в центре аудитории, прямо перед первым рядом, — если шин-джин ичине верно, что это значит для сознания? Если мы исходим из того, что разум не может существовать отдельно от тела, что происходит, когда тело перестает функционировать? Или, когда тело меняется? Сатору, наверное, стоило бы сосредоточиться на вопросе. Он, кстати, довольно интересный. Даже немного поэтичный. Мысль о том, что то, кем ты являешься — продолжение того, чем ты являешься, наверняка достойна размышлений. Но сейчас Сатору думает совсем о другом. Как ты выглядишь, когда полностью теряешь контроль? Когда все, что ты показываешь миру, чтобы защитить себя, исчезает? Когда собственное тело предает тебя, поддается чувствам, поддается мне? Если шин-джин ичине верно, если тело есть разум, а разум есть тело, Сатору задается вопросом, что тело Сугуру говорит о нем? Чувствует ли он это, когда Сатору смотрит на него вот так? Знает ли, о чем он сейчас думает? Поют ли его нервы каждый раз, когда Сатору прикасается к нему, как поют нервы самого Сатору? Сугуру легко хлопает в ладони, возвращая класс, и его, к вниманию. — Это тема этой недели для вашего размышления, которую нужно сдать в воскресенье до полуночи, для тех из вас, кто еще этого не сделал. Попробуйте мыслить нестандартно, когда будете писать. Мы продолжим в следующий раз. По аудитории прокатывается волна движения, студенты начинают собирать вещи, гул голосов становится громче с каждой секундой, листы шуршат, скользя в рюкзаки. Сатору потягивается, все еще развалившись на своем месте, пока Сугуру идет к столу, чтобы закрыть слайды на большом экране. Пара студентов, как обычно, подходит к кафедре, выстраиваясь в очередь, и Сатору быстро присоединяется к ним, вставая последним. Уходить он, разумеется, не собирается. Он наблюдает, как те задают вопросы один за другим, кто-то, кажется, действительно заинтересован, другие же очевидно просто ищут повод подобраться поближе. Стоит большого труда не позволить мелочной ревности вцепиться когтями, когда одна из девчонок слишком звонко хихикает над чем-то, что сказал Сугуру. Зрелище одновременно нелепое и жалкое, и он знает, что сам Сугуру считает так же. Он как-то признался Сатору в Киото, когда они болтали допоздна, а пальцы Сатору перебирали его волосы, что ненавидит студентов, которые усердно добиваются его внимания. — Даже меня? — спросил тогда Сатору, надув губы и хлопая ресницами. — Нет, не тебя. Ты особенный. Со временем очередь редеет. Девушка благодарит Сугуру еще одной затяжной улыбкой и уходит, оставляя у стола только Сатору. Сугуру выдыхает, заправляя выбившуюся прядь за ухо и складывая несколько листов в стопку. — Мне, на самом деле, уже надо бежать, Годжо-сан, но, если у вас есть вопрос, можете написать мне на почту. — Очень смешно, профессор, — дразнит Сатору, закатывая глаза. Все это ожидание стоило того, чтобы, наконец, Сугуру поднял на него глаза. — Я знаю, что у тебя после этого нет лекций. Сугуру тихо смеется, отходя в сторону, пока Сатору садится на край стола, свесив длинные ноги. — Ты прав. У меня назначена встреча, но, честно говоря, я не против немного опоздать. Несколько дополнительных минут с тобой того стоят. Сатору на мгновение задумывается, осознает ли Сугуру, как легко он заставляет его сердце биться чаще одним только аккуратно составленным предложением, сказанным таким голосом, который словно уголек медленно тлеет, пронизывая вены Сатору. Впрочем, он рад осознавать, что эта сила есть только у Сугуру. Он может злоупотреблять ею сколько угодно. — Ты на сегодня все? — спрашивает Сугуру, захлопывая ноутбук и убирая несколько книг в сумку. — Ага. — Сатору упирается ладонями в стол. — Раз ты занят, я просто позанимаюсь тут. Не хочу идти домой. — Мм. — Мне, кстати, понравилась сегодняшняя лекция. — Да? — Но, думаю, это не то чтобы высокая планка. Я мог бы слушать, как ты рассказываешь про камни, и все равно отлично провести время. — Ты бы весь час просто пялился на меня, сбивая с мысли. Только так ты смог бы пережить что-то подобное. — Значит, ты признаешь, что я тебя отвлекаю? — тихо поддевает Сатору. Слова звучат приглушенно, будто им есть от кого прятаться. Будто все и так недостаточно рискованно. Сугуру смотрит на него, темные глаза оценивающе блестят: — Ты знаешь, что отвлекаешь. — Я же самый красивый человек, что ты когда-либо видел, так что я на тебя не злюсь. Понимаю, что ты не можешь мне сопротивляться. Взгляд Сугуру скользит по лицу Сатору. Это не просто мимолетное оценивание, а пристальное запечатление в памяти каждой его черты. Это проникает под кожу Сатору, заставляя кровь учащенно циркулировать. Все это откладывается в голове и вызывает головокружение. Потом Сугуру склоняет голову, и понижая голос, говорит: — Тебе следует быть осторожнее, говоря подобные вещи. Сатору на мгновение перестает дышать. Все его тело, разум, само его существование будто теряют равновесие. Сугуру не просто подыгрывает. Не просто потакает поддразниваниям Сатору, и не в очередной раз устало отмахивается от его флирта словами вроде «Годжо-сан, пожалуйста, сосредоточьтесь на лекции». Нет. Это признание, и Сатору ощущает его в самых глубинных частях себя, которые он и сам до конца не понимает. Это не то, чего он ожидал. Обычно именно Сугуру осторожно возвращал их обратно на безопасную территорию, прежде чем они подойдут близко к краю. Особенно лично, и особенно в местах вроде этого. Вся тяжесть этого чувства оседает в желудок, в легкие, кости, одновременно сдавливая и вызывая головокружение. Ему становится жарко, и густое, расплавленное желание распространяется по нему, как лесной пожар, словно он никогда прежде не хотел чего-то настолько сильно, будто он действительно может вспыхнуть от того, насколько все внутри заполнено одним лишь Сугуру. Они играют в эту игру уже больше недели, перебрасываются репликами, полными секретами и недосказанностью. Когда Сатору нечем заняться, он вспоминает о том, как Сугуру касался его в ту ночь, когда извинялся, ведя по телу дорожку поцелуев и заставляя каждую клетку звенеть от непрерывного статического разряда. Он думает о том, куда это могло бы зайти, если бы время было подходящим. Он думает о тех многочисленных моментах, когда замечал, как эрекция Сугуру упирается в него, как немое доказательство того, что Сугуру на самом деле к нему чувствует. Но это… это тот самый момент, когда кажется, что все рушится. Это момент, когда Сатору наконец понимает, что хочет Сугуру до ебаной дрожи, хочет так сильно, что больше не может ждать. Интенсивность этого желания ошеломляет, накрывает, как отбойное течение, и тащит его на дно. Он видит, что Сугуру это знает, и, возможно, чувствует то же самое, судя по тому, как уголки его губ приподняты в понимании, а в тени взгляда прячется игривое ожидание. Начинает казаться, что Сугуру проверяет его. Смотрит, что он будет делать, когда они зашли на эту территорию. Сатору вцепляется в край стола и пытается выровнять дыхание, подавляя непреодолимое, всепоглощающее желание схватить Сугуру и притянуть ближе, стерев расстояние между ними. Вместо этого он склоняет голову и ухмыляется. — Да? — Он облизывается, взгляд падает на губы Сугуру. — И что ты собираешься с этим делать? Сугуру не реагирует сразу и не клюет на приманку. Он быстро осматривает аудиторию, убеждаясь, что они действительно одни, и это похоже на нервозность. Сатору успевает задуматься, есть ли тут камеры, когда Сугуру вдруг подходит ближе и кладет руку на его бедро, опасно близко к паху. Сатору резко вдыхает от неожиданности и рефлекторно сводит ноги, но все, что он хотел сказать, тут же ускользает, когда Сугуру целует его. Поцелуй жесткий и небрежный, и заканчивается раньше, чем Сатору успевает осознать произошедшее, но этого хватает, чтобы внутри него взорвалось такое желание, что голова идет кругом. Он представляет, как позволяет Сугуру взять все под контроль и вести его туда, куда он захочет. Это странная мысль, потому что он никогда не отдавался кому-то настолько всеобъемлюще, никогда не обнажал себя до такой уязвимости, но Сугуру он бы доверился безоговорочно. Ему кажется правильным позволить ему вести. Приятно перестать думать. Сатору никогда так сильно не сожалел о прерванном поцелуе, особенно когда рука Сугуру, почти полностью оказавшаяся между его ног, начинает двигаться, и весь его разум обнуляется. Где-то на границе сознания мелькает мысль предложить Сугуру заняться сексом прямо здесь, но он знает, что Сугуру никогда бы на это не согласился. Сугуру качает головой, медленно убирая руку, словно это последнее, чего ему хочется, и бормочет: — У меня встреча, Сатору. Помнишь? — Жаль, — голос Сатору дрожит, но он уже за пределами мыслей о достоинстве. Ему нужно, чтобы это отчаянное желание Сугуру, наконец, сорвалось. — Ты точно хочешь? Сугуру вздыхает и прижимает два пальца ко лбу Сатору, чтобы оттолкнуть его. — Иди учись. Я напишу тебе позже, хорошо? — Это жестоко, Сугуру. Отказ ясен как день и невыносимо расстраивает. Наконец-то они пересекают черту, вокруг которой раньше ходили кругами. Наконец-то Сугуру коснулся его именно там, где Сатору нуждался больше всего. И как же жестоко, что его снова заставляют ждать. Но теперь все иначе. Раньше после их разговоров Сатору уходил, не имея ни малейшего понятия, нравится ли он Сугуру на самом деле или нет. Но сейчас румянец на щеках Сугуру и то, как он прикусывает нижнюю губу, говорят сами за себя. Сугуру млеет перед Сатору. Сугуру хочет большего, чем поцелуи и нерешительные касания рук к голой коже. Он хочет этого не меньше Сатору. Может, даже больше. И именно в этот момент, в те несколько секунд между тем, как его отталкивают, и тем, как он соскальзывает со стола, чтобы уйти, Сатору решает. Он добьется этого во что бы то ни встало.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сугуру

17 сентября 2021 года

Курсор мигает. Ждет, пока Сугуру сдвинет его, придавая смысл. Насмехается над его неспособностью сосредоточиться. Сугуру вздыхает и медленно массирует виски, прежде чем хрустнуть пальцами над клавиатурой. Тишина кабинета нарушается лишь редким поскрипыванием оседающего здания и ритмичным стуком пальцев по клавиатуре. Было бы не так мучительно пусто, если бы утром он не забыл наушники. Впрочем, это не совсем его вина. Если бы Сатору не прислал то селфи, где он полусонный, со спадающей с плеча рубашкой, Сугуру не был бы настолько рассеян. А теперь приходится продираться через письма безо всякого спасения от раздражения. И с мыслью о том, как Сатору просыпается растрепанным у него на руках. Бесконечная вереница писем, вопросы от студентов про тексты, которые они наверняка пролистали, и просьбы продлить дедлайны с разным уровнем изобретательности. Всего две недели, а Сугуру уже готов уйти на зимние каникулы. Единственное, что сегодня держит его на плаву, это ожидание выходных. Сатору доверил планирование их следующего свидания ему — необычайный жест доверия от человека, который считает спонтанность единственным достойным способом существования. При этом Сугуру понимает, что это шанс показать Сатору, насколько серьезно он к нему относится, и начать обращаться с ним так, как тот этого заслуживает. Поэтому он забронировал столик. Небольшой омакасе-ресторан в Кото, не очень известный, и он почти уверен, что Сатору там не бывал. Довольно дорогой, но если бы он выбрал что-то в Шинзюку, его банковский счет точно не пережил бы этот вечер. К тому же, он не смог бы перестать думать о том, что их могут узнать. А так они могут спрятаться от суеты центра и спокойно насладиться хорошей едой. Потом он отвезет Сатору в парк Вакасу на побережье, там есть десертное место, которое Сугуру с радостью обнаружил. Если повезет и небо будет ясным, Сатору покажет ему звезды, которые он сумеет различить в темноте и слабом свечении города на горизонте. Сугуру улыбается, представляя реакцию Сатору. Он надеется, что ему понравится, что он заметит старания и будет рад, что дал Сугуру второй шанс. В следующий раз Сугуру подумывает забронировать номер в... Дверь распахивается без стука. Он вздрагивает на стуле, готовя упрек любому, кто посмел вломиться без разрешения. Но как только он видит Сатору и осознает, что это его парень, напряжение тут же проходит. Но он все же бросает на него недовольный взгляд. — Что я говорил тебе насчет стука? — спрашивает Сугуру, возвращаясь к письму на экране. Сатору игнорирует его, бросает сумку, куртку и самого себя на диван перед столом Сугуру и наклоняется вперед, упираясь руками в полированное дерево. Его лицо слегка разрумянилось от ветра, и без того беспорядочные белые волосы въерошились, а солнцезащитные очки лениво устроились на макушке, вместо того чтобы прятать глаза. С появлением Сатору комната кажется наполненнее и светлее, хотя прошло всего несколько секунд. Сугуру не нужна музыка, когда Сатору рядом. Он лишь надеется, что если будет достаточно бережно растить и защищать это чувство между ними, то оно продлится долго. Ему нужно, чтобы это продлилось долго. — Прости. Я просто не мог дождаться встречи с тобой. У тебя сейчас приемные часы? — Они закончились десять минут назад. — Но я могу остаться, да? — спрашивает Сатору с кривой ухмылкой. — Я же твой любимчик. Сугуру отправляет письмо и полностью переключает внимание на него, наблюдая, как свет играет в аквамариновых глазах. — Полагаю, можешь. — Отлично! У меня вопрос по вчерашнему занятию. В Сатору что-то не так, это едва уловимо, несмотря на то что его тон обычно непринужденный. Его улыбка нетерпелива, пальцы беспокойно постукивают по краю стола. Он нервничает. Сугуру это видит, потому что заметил тот же проблеск вчера после лекции, когда Сатору сидел на столе и бесстыдно флиртовал, с легкой дрожью в теле и немым вопросом в глазах после того, как Сугуру прикоснулся к нему. Блять, как же ему хотелось тогда... — Вопрос? Ты правда прочитал заданное? Сатору фыркает, закатывая глаза: — Да ладно тебе. Я впитываю знания через осмос*. — Значит, нет. Так что за вопрос? — Окей, так, я понимаю идею о том, что разум и тело неразделимы, но ты также упомянул что-то о ki в том же контексте. Например, как концепция Шин-джин ичине связана с идеей потока энергии. Эту часть я не совсем понял. Сугуру моргает. Сатору и правда задает академический вопрос. Он меняет позу, переводя мысли с электроенной почты в режим лектора. — Да. В традиционной японской философии ki — это не просто мистика. Она связана с дыханием, движением и даже мышлением. Шин-джин ичине развивает это, отвергая дуализм, то есть разделение разума и тела, мысли и действия. Если ki течет свободно, значит, между всеми этими элементами есть гармония. Поэтому эту концепцию связывают и с дзен-медитацией, и с боевыми искусствами. — То есть, если ты психологически напряжен, тело тоже напрягается? Сугуру кивает. — Именно. Состояние ума напрямую проявляется в теле. Если ты тревожен, то дыхание сбивается, плечи зажимаются. Если зол, твое тело нагревается, пульс учащается. Поэтому многие традиционные практики, такие как чайная церемония, каллиграфия, икебана, сосредоточены на контролируемых движениях. Это не только про физический навык, но и про ментальную дисциплину. Спокойный разум создает плавное движение. Сатору на мгновение замолкает, и Сугуру гадает, усваивает ли он информацию. А потом... — Забавно, — задумчиво тянет Сатору. — Если разум и тело — это одно целое, значит… — Он склоняет голову, и острый, знакомо озорной взгляд устремляется на Сугуру. — Ты, наверное, можешь понять, о чем человек думает, просто взглянув на него, верно? Смена тона настолько тонкая, что почти ускользает. Почти. — Можно и так сказать. — Значит, я могу написать об этом в обсуждении, которое нужно сдать к воскресенью? — Если удержишь это в рамках уместного, то да. Сатору долго смотрит на Сугуру. Настолько долго, что Сугуру начинает думать, не упустил ли он какой-то знак, какой-то скрытый сигнал, на который должен был отреагировать. Иногда Сатору бывает загадкой, даже несмотря на то, что чаще всего его можно прочесть как открытую книгу. А потом, плавно, почти змеино, Сатору поднимается с дивана и обходит стол. Сугуру следит за ним, не отрывая взгляда, пытаясь понять, что именно клубится в этих глазах. Шаг, второй, третий, и Сатору наклоняется, упираясь руками в подлокотники кресла, запирая Сугуру. Сугуру успевает лишь на секунду тревожно глянуть на закрытую дверь кабинета, прежде чем губы Сатору накрывают его собственные, они теплые и требовательные, как всегда. Становится ясно, что этот поцелуй другой. Он моментально становится грязным, слюна, зубы, сталкивающиеся языки безо всякой прелюдии. Руки Сугуру сами тянутся, чтобы усадить Сатору к себе на колени, как он делал несколько дней назад, и снова чувствует, как тот робко трется об него. Целое испытание не наброситься на него прямо здесь, на рабочем столе. Сатору поддается так легко, что Сугуру едва сдерживает смех прямо ему в рот. Его накрывает осознание того, что ему почти не приходится стараться, чтобы превратить Сатору в податливую массу под своими прикосновениями, сжечь его колебания и получить награду в виде всего Сатору. Он оказывается у него на коленях, и Сугуру уже чувствует, как собственная эрекция упирается в ткань брюк. В голову лезут грязные мысли, проскальзывая в паузы между поцелуями, но он старается не увлекаться. Все-таки они все еще в университете, и, скорее всего, Сатору просто хочет целоваться, как обычно. Поэтому Сугуру просто прижимает его ближе, глотает все эти очаровательные, тихие стоны, позволяет рукам скользить по его спине, дразня, сжимая его ягодицы, проводит языком по внутренней стороне нижней губы и слегка прикусывает. — Даже если моя тема для обсуждения окажется неуместной, — начинает Сатору, задыхаясь, воспользовавшись короткой паузой, — ты все равно поставишь мне хорошую оценку. Да, профессор? Сугуру приходится на мгновение закрыть глаза, чтобы сдержать дрожь. Черт возьми, Сатору не должно быть позволено говорить такие вещи. По крайней мере, Сугуру утешает мысль, что только он видит его таким уязвимым, видит грязь и обнаженность под безупречным лицом и громким именем. — Это зависит... — Сугуру шепчет, кладя руки на внутреннюю сторону бедер Сатору, изо всех сил не глядя на бугор в его брюках, который видит краем глаза. Его зрение плывет от одной мысли. — ... От того, сколько усилий ты приложишь, дорогой. — Но я ведь твой любимчик, верно? Сатору наклоняется и носом отодвигает лицо Сугуру в сторону, добираясь до его шеи. Сугуру хочет напомнить ему не оставлять следов, но мысль растворяется, как только язык начинает лизать и сосать кожу. Слишком приятно, чтобы думать. Слишком хорошо держать Сатору на коленях. Слишком хорошо быть с Сатору. — Любимчикам тоже нужно стараться. Боже, как же Сугуру его жаждет. В этом желании есть что-то первобытное и необузданное, будто это единственное, что держит его в живых еще на секунду, еще на ничтожный отрезок времени, позволяя сохранить все это подольше. Он не может оторвать от Сатору рук. Скользит под его рубашку, дразнит под поясом брюк, сжимает затылок, удерживая его на месте. Он пиздец как хочет того, что не может получить прямо сейчас, потому что… Сатору откидывается назад, взгляд мечется по лицу Сугуру, будто он чего-то ищет. И только когда он начинает соскальзывать с его колен, Сугуру понимает, что он искал разрешение. Разрешение. Разрешение на... — Тогда дай мне постараться, профессор. Мир Сугуру рушится и собирается заново за долю секунды. Полное затмение. Все сужается до этого мгновения, и только оно сейчас имеет значение. Он с приоткрытым ртом смотрит, как Сатору опускается на колени. И, ну… Не то чтобы он не представлял Сатору в таком положении тысячу раз с тех пор, как понял, что тот ему нравится. Не то чтобы не заигрывал в ответ и не потакал подкатам Сатору последние недели. Он прекрасно осознавал, что Сатору хочет близости, и вероятно, перешел бы к ней с самого начала, если бы Сугуру этого захотел. Черт, да еще вчера, в пустой лекционной, они зашли дальше, чем когда-либо прежде, и Сатору был не против. Больше чем не против. Просто до этого момента все было гипотетическим. Медленным приближением, а не лобовым столкновением на предельной скорости. Фантазией на краю мыслей, манящей, но безопасной в своем несуществовании. Но теперь все реально, и он уверен, что Сатору действительно хочет этого, а не ограничиваться лишь двусмысленными сообщениями. Прямо сейчас Сатору возится с пуговицей на штанах Сугуру, и… — Что ты делаешь? — шепотом восклицает Сугуру, ловя его запястья, чтобы остановить. Он сам не понимает, как сумел выговорить слова, связная речь сейчас кажется чем-то невозможным. — А на что это похоже? — огрызается Сатору. В голосе привычная дерзость, но под ней явная дрожь. — Что, не хочешь? Сказать «нет» было бы ложью, а сейчас Сугуру не способен солгать. Он снова смотрит на дверь, сердце колотится о ребра. — Не здесь. — Да ладно, — бормочет Сатору, продолжая расстегивать молнию. — Все нормально. Здесь же нет камер? — Нет, но... — Тогда просто позволь мне, Сугуру. Я… я этого хочу. Подумать только, всего несколько месяцев назад Сатору был обычным студентом. Подумать, как его жизнь перевернулась, не дав времени ничего осмыслить. Подумать, что человек, в котором он снова нашел смысл, хочет его так сильно и искренне. Убедившись десяток раз, что Сатору действительно этого хочет, Сугуру медленно разжимает пальцы на его запястьях. Он всегда был слаб, когда дело касалось Сатору, во многих смыслах. Было глупо полагать, что в ситуации, когда Сатору стоит перед ним на коленях, будет как-то иначе. Даже сейчас у Сатору над ним слишком много власти. С тяжелой грудью, пока Сатору прикусывает губу, и решимость светится в его глазах, Сугуру наблюдает, как ширинка окончательно расстегивается. Воздух становится плотным, непригодным для дыхания. Сугуру не против забыть, как дышать, если это из-за Сатору. Мир замирает, когда дрожащие пальцы Сатору цепляются за пояс его брюк и тянут вниз, ровно настолько, чтобы можно было залезть внутрь, обхватить его твердый член и дать ему вырваться наружу. Несмотря на то, что Сугуру едва может соображать в багровой дымке момента, он едва сдерживает смех, когда видит, как у Сатору расширяются глаза. Вместо этого он делает глубокий вдох и осторожно запускает пальцы в его волосы. Если уж они это делают, он позаботится, чтобы все было правильно. — Ты когда-нибудь делал это раньше, Сатору? Сатору ерзает на полу и едва заметно кивает, облизывая губы. — Да, просто… эм, я... — Все в порядке, — мягко говорит Сугуру, перебирая белые пряди. — Можешь начинать медленно, и, если захочешь остановиться — остановись. Мы делаем это ради удовольствия, ни для чего другого, хорошо? — Да, да, конечно. — Я знаю, ты справишься. Ты мой любимчик не просто так. Сугуру улыбается, когда видит, как губы Сатору приоткрываются от легкого удивления, будто он не ожидал такого эффекта от слов. И правда, делать его таким мягким и податливым не должно быть так легко. Сатору закрывает глаза, делает прерывистый вдох и без дальнейших прелюдий подается вперед, устраиваясь удобнее. Во всех фантазиях Сугуру он недооценивал, насколько охуенно Сатору будет выглядеть с губами, обхватывающими его член. Ощущения взрываются жаром, но еще больше добивает вид того, как блестящие губы обводят головку, как Сатору смотрит снизу вверх сквозь подрагивающие ресницы. Это подарок само по себе. — Я так много об этом думал, — бормочет Сатору, проводя языком по нижней стороне и обводя головку большим пальцем. — Я так сильно тебя хотел. — Да? — Сугуру кладет одну руку на его челюсть, второй все еще удерживая затылок. — Я тоже это представлял. Ты хоть понимаешь, насколько красиво выглядишь на коленях передо мной? Словно ты создан, чтобы быть между моих ног. Сугуру замечает, как Сатору сжимает бедра от этих слов, вздрагивая. — Сугуру... — Ну же, покажи, насколько сильно ты меня хотел. Сугуру стонет, когда Сатору начинает осторожно двигаться, не торопясь. Сначала он использкет лишь рот, но чуть позже он подключает руку для того, что не может взять полностью. Зрелище сюрреалистичное, словно из пошлого сна, особенно когда движения становятся увереннее. — Вот так, — шепчет Сугуру, чувствуя, как удовольствие разливается по его животу от того, что он, наконец-то, заполучил Сатору таким образом. Он слегка надавливает на голову, заставляя его взять на сантиметр глубже, и прикусывает губу, когда Сатору поддается. — Блять, я знал, что ты будешь так хорош, малыш. Сатору на секунду замирает, цепляясь за его бедро и тихо стонет. — Что, тебе нравится? Нравится, когда я называю тебя малышом? Сатору кивает, насколько может, и тут же продолжает с большим усердием. Сугуру запрокидывает голову, сжимая пальцы в его волосах и сдерживаясь, чтобы не начать толкаться в горячий, влажный рот. Это лучше, чем он мог представить, намного лучше. С каждой минутой Сатору опускается все ниже и ниже, принимая все больше Сугуру с умением, которое он, наконец, открыл. Когда головка упирается в заднюю стенку горла, Сатору издает приглушенный стон, посылая по позвоночнику Сугуру разряд удовольствия. Он хочет слышать этот звук снова и снова. — Блять, Сатору… именно так. Ты можешь больше, да? И Сатору не был бы собой, если бы не принял вызов. Он мычит в знак согласия и пытается протолкнуть оставшиеся сантиметры, но не получается. Сугуру задыхается, наблюдая, как он давится, и боится, что уже близок к оргазму. Через минуту Сатору полностью отстраняется и делает глубокий вдох. Сугуру искренне думает, что никогда не видел ничего прекраснее. Он растрепан, губы блестят от слюны, размазанной по члену Сугуру, стеклянные глаза слезятся. — Трудно? Сатору медленно двигает рукой вверх и вниз, и извиняющимся взглядом смотрит на Сугуру. — Я не могу. — Я знаю, что можешь, малыш. Ты был так близко. — Сатору стонет, движения сбиваются. — Нужно просто расслабить горло. Если ты... Тук-тук-тук. Они оба вздрагивают так резко, что Сатору подается назад, с грохотом ударяясь о край стола. Черт! Черт, черт, черт! Сугуру накрывает паника, когда он осознает всю глупость происходящего и понимает, что им следовало подождать и подумать, прежде чем совершать такой безрассудный поступок, ведь что им теперь делать?.. Он действует не думая. Жестом указывает Сатору забраться под стол и сразу же прикрывает его там, скрывая нижнюю половину тела и их грехи поверхностью стола. Он открывает ноутбук, мельком видя свое взволнованное отражение, и изображает занятость, надеясь, что человек за дверью просто уйдет. Разумеется, это было бы слишком просто. Дверь открывается.

Сатору

У Сатору не было плана, когда он пришел сюда. Ни единого намека на план. Он знал только, что хочет что-то сделать, и Сугуру, вероятно, тоже хочет что-то сделать, а значит, вместе они решат, что именно это будет. Сатору не мог провести еще один день не коснувшись Сугуру. Оказаться между ног Сугуру, и отсосать его определенно больше среднего член, было решением, принятым в последнюю секунду исключительно инстинктивно. Он даже не задумывался, что это действительно случится. Это казалось настолько маловероятным, что из-за этого не стоило переживать. Теперь же он вынужден стоять на коленях в тесном пространстве под столом Сугуру, контролировать свое дыхание, чтобы не издать ни звука, и стараться не думать о том, что их жизни будут разрушены, если их обнаружат. Неровное сердцебиение Сатору совпадает по ритму со звуком открывающейся двери, затем шагов, а потом... — Привет, Сугуру. Я знала, что ты еще будешь здесь. Какого хуя? Манами? Несмотря на то, что страх сковывает все его мышцы, Сатору раздраженно морщится от звука ее голоса. Ну конечно. Из всех возможных моментов, она должна была появиться именно сейчас. Разве Сугуру не говорил, что разорвал с ней все отношения? Почему она здесь? Он ведь не соврал, да? Нет, он бы так не поступил. Взгляд Сатору сам собой соскальзывает к члену Сугуру прямо перед его лицом, все еще твердому, несмотря ни на что. Он отмечает толщину, то, как тяжело он ощущался в ладони, вену, начинающуюся у головки и огибающую ствол, влажный блеск слюны, следы его стараний. Он до сих пор не верит, что у него хватило смелости на это. И тем более, что Сугуру ему позволил. Он сосал член своего профессора. Сатору просовывает ладонь между своих ног, чувствуя, как возбуждение требует внимания и разрядки. Несмотря на присутствие еще одного человека в помещении, он не может остановиться, он хочет продолжать. — Манами, — говорит Сугуру сверху. — Что привело тебя сюда? Вздох, какое-то шуршание. — Мне не нравится, как мы расстались. Мне кажется, я была не совсем честна с тобой, когда вот так убежала. В затянувшейся паузе, что следует за этим, Сатору наклоняется вперед и снова обхватывает член Сугуру рукой. То как Сугуру вздрагивает от неожиданности заставляет его улыбнуться. Он не до конца понимает, что именно толкает его на это, возможно, он не хочет сидеть здесь без дела, пока объект его фантазий буквально у него перед лицом, а может, высокий голос Манами пробуждает в нем что-то мелочное и собственническое. Пусть она думает что угодно и хочет чего угодно, но Сугуру принадлежит ему. Только он может разбирать его на части. — Все в порядке, я понимаю. Тебе не нужно извиняться. Сатору медленно обсасывает головку, водя языком по кругу. Сугуру ерзает в кресле, когда Сатору берет глубже, желая узнать, как далеко Сугуру позволит ему зайти, желая довести Сугуру до оргазма. — Нет, мне стоило тебя выслушать. Я просто была расстроена, и… — пауза. Слишком долгая, Сатору вынужден замедлить движения головы, чтобы не издать ни малейшего звука. И без того все это уже выглядит абсурдно. — Мне нелегко. У меня к тебе очень сильные чувства, сильнее, чем ты можешь думать. Сатору сжимает ладонь у основания и проворачивает ее, стимулируя то, что не помещается во рту. — Было больно слышать, что ты не чувствуешь того же. Пиздец как жаль. — Я понимаю, Манами, но... Слова Сугуру обрываются, когда Сатору опускается ниже и головка снова упирается в заднюю стенку горла. Удовлетворенный, Сатору опускается ниже, пытаясь сделать то, что Сугуру сказал ему ранее. Трудно сказать наверняка, но кажется, на этот раз он продвинулся дальше. — Так уж вышло. Затяжной вздох, похожий на тот, что используют родители Сатору, когда хотят дать ему понять, что он все испортил. — Мы столько всего прошли вместе, поддерживали друг друга на самом дне. Я не понимаю, почему ты даже не хочешь попытаться, Сугуру. Стол над Сатору скрипит, словно Манами облокачивается о него, или даже забирается сверху. — В смысле, мы же уже были близки к этому раньше. Эти слова должны были выбить Сатору из колеи, но он направляет возникшую злость на то, чтобы давиться толстым членом Сугуру, чувствуя, как каждый сантиметр идеально заполняет рот, так, что он знает, у Сугуру закружится голова. Это не просто соответствует его фантазиям последних месяцев — это их превосходит. Более того, Сатору с удивлением понимает, что ему самому это тоже нравится. Не то чтобы у него не было приятных опытов с мужчинами раньше, но с Сугуру это иначе, впрочем, как и все остальное. Сатору просто хочет доставить ему удовольствие. Он поднимается обратно вверх и ведет рукой по всей длине, облизывая основание там, где может достать до яиц. — Я, эм... Сатору облизывает нежную кожу, реальность момента и то, что он на самом деле делает, до конца не укладываются в голове. Он знает лишь то, что он наконец получает то, в чем нуждался, и что Сугуру это все, чего он когда-либо мог хотеть, и даже больше. Он просто хочет, чтобы Сугуру было хорошо, хочет, чтобы тот понял, как сильно Сатору его желает. — Неважно, что было в прошлом, Манами. Суть в том, что я не чувствую того же, и на этом все. Уходи. Ты ему не нужна. Сатору осыпает поцелуями путь обратно к головке, где на его язык попадает солоноватый предэякулят. Бедра бессознательно толкаются вверх в пустоту, требуя стимуляции, которой у него нет. Но сейчас его главный приоритет — Сугуру. — Я думаю, ты совершаешь большую ошибку, Сугуру. Я знаю, что тебе кто-нибудь нужен. Слеза проступает на уголке глаза Сатору, когда он снова заглатывает его до горла. На этот раз дальше, он уверен, Сугуру сказал бы, что гордится им, будь у него возможность. «Я знаю, что ты справишься. Ты мой любимчик не просто так». — У меня кое-кто есть, понятно? Кое-кто, кто мне по-настоящему нравится, так что давай остановимся на этом. Сатору замирает. Он никогда не думал, что услышит, как Сугуру признается кому-то, что он занят. Да, это не признание в любви и не открытое признание Сатору, но это признак чего-то постоянного. То, как мягко он это говорит, создает ощущение, что Сугуру настроен серьезно, что он хочет этого надолго, а не на пару недель или месяцев, пока не надоест. Он принадлежит Сугуру, а Сугуру ему. Никто не имеет права отнять это. — Понятно. Ну, что ж, главное, что ты счастлив. — Я счастлив. Спасибо. Шорох ткани. Еще один скрип стола. Шаги. А затем... — Сугуру, чей это рюкзак? Сердце Сатору сжимается. Блять. Он совершенно забыл про рюкзак, который бросил на диван Сугуру, когда вошел. Он чувствует, как Сугуру напрягается, и за эту секунду, что тот молчит, в голове Сатору проносятся все возможные ужасные варианты событий. Отчисление. Разрушенная репутация. Разлука. Расставание. Одино... — А, студент оставил, — небрежно говорит Сугуру. Так буднично, словно комментирует погоду. — Торопился после консультации. Наверное, забыл. После самых долгих пяти секунд в жизни Сатору он слышит, как Манами что-то мычит в знак понимания, и ее шаги направляются к двери. Только когда та закрывается, и кабинет вновь погружается в тишину, он расслабляется, чувствуя, как облегчение заливает голову. Долго расслабляться ему, впрочем, не дают. Прежде чем он успевает осознать происходящее, рука Сугуру надавливает ему на затылок и толкает ниже, насаживая на член. Сатору давится, руки впиваются в бедра Сугуру в поиске опоры. — Ты ебаный извращенец, Сатору. Член Сатору дергается в штанах, глаза закатываются от внезапного удовольствия, несмотря на то, что ему почти нечем дышать. — Я думал, ты спокойно посидишь и подождешь, пока она не уйдет, но ты просто не смог сдержаться, да? Сатору скулит, обхватывая длину горлом. Большая часть все еще не помещается, как бы он ни пытался. Сугуру резко откатывается на кресле, вынуждая Сатору выползти из-под стола и последовать за ним. Между всхлипами Сатору поднимает взгляд, губы Сугуру приоткрыты, щеки горят, глаза сужены от такого густого желания, что это ошеломляет. Может, ему стоит извиниться? Это то, чего Сугуру ждет? — Знаешь, дорогой, — начинает Сугуру, проводя большим пальцем по контуру губ Сатору, непристойно растянутых вокруг его члена. — Лучшие студенты всегда делают то, что им говорят. Думаешь, сможешь послушаться и сделать для меня кое-что? Да, профессор. Да, Сугуру. Я сделаю все. Все что угодно. Сатору жадно кивает, прижимая язык к выпирающей вене. — Хорошо. Все происходит слишком быстро. Сугуру встает, нависая над Сатору, но удерживает его на месте. Одновременно он наклоняется и проталкивает член еще глубже в горло, так глубоко, что Сатору давится, а слезы сами наворачиваются на глаза. — Боже, ты такой охуенный, Сатору, — шепчет Сугуру, задыхаясь, будто одного вида Сатору в таком положении достаточно, чтобы выбить из него весь воздух. — Я использую твой рот, милый, хорошо? Похлопай меня три раза по бедру, если захочешь, чтобы я остановился, но я больше не могу ждать. У Сатору есть всего несколько секунд, чтобы подготовиться, прежде чем Сугуру упирается одной рукой в край стола и начинает с толкаться в его рот. Комната тут же наполняется звуками давящихся вдохов, влажного скольжения члена туда-обратно, приглушенных стонов из измученного горла и ритмичного поскрипывания стола. — Черт возьми, малыш, ты бы себя видел. Такой хороший, держи рот открытым, вот так… Сатору не думает, что когда-либо в жизни был настолько возбужден. Он пытается поднять взгляд на Сугуру, пока тот использует его податливый рот, но все слишком размыто, чтобы думать или фокусироваться. Он знает лишь одно: это невероятно. Он не понимает почему, но то, что Сугуру берет управление в свои руки и решает, что с ним будет — это просто… это так... — Мне не стоило ждать так долго, чтобы взять тебя, — задыхаясь, говорит Сугуру, сжимая пальцы в белоснежных прядях. — Я должен был знать, что ты будешь выглядеть так идеально, плача на моем члене. Серьезно, где Сугуру научился так говорить? А, главное, почему Сатору это так нравится? Ему кажется, будто он завис в облаках, окруженный сладкой молочной дымкой. Все слишком приятно, чтобы думать о чем-то, кроме натужного голоса Сугуру, говорящего, что он хороший и идеальный. Даже боль между ногами сейчас вторична. Сугуру замедляет толчки, лениво двигаясь взад-вперед. Сатору использует этот шанс, чтобы глубоко дышать носом и проморгаться, поднимая взгляд на него. Он выглядит как ебаный бог: идеально уложенные пряди, свет позади разливается словно нимб, тяжелое дыхание, язык, скользящий по губам. Сатору может лишь представлять, как Сугуру будет выглядеть без одежды, и он уверен, что в реальности это будет в разы лучше. — Я долго не продержусь, — тихо говорит Сугуру. — Мне нужен твой устный ответ, чтобы я знал, куда кончить. Резкое исчезновение давления на языке Сатору ощущается почти ошеломляюще, и на мгновение он даже теряется, все еще витая в облаках. — Скажи мне, дорогой, куда ты хочешь? Сатору прочищает горло. Голос выходит хриплым, как у заядлого курильщика. — Мне… мне в рот. — Ты уверен? — Да, Сугуру, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты... Сугуру не ждет. Он обрывает его слова резким толчком обратно в рот и тут же возвращается к прежнему темпу, быстро отправляя Сатору обратно в блаженное состояние невесомости. Неизвестно, сколько проходит времени. Сатору цепляется за обрывки слов Сугуру и руку на затылке, и прежде чем он успевает что-то осознать, горячие толчки бьют по задней стенке горла. Он борется с желанием закашляться и глотает, пока рот не остается пустым, и... — Эй, эй, Сатору? Сугуру стоит перед ним на коленях, держит лицо в ладонях, улыбается и осыпает поцелуями щеки. — Ты в порядке? Сатору кивает, прижимаясь к прикосновениям. Ему требуется немного времени, чтобы отдышаться и вспомнить, где он, избавиться от непривычного, немного пугающего чувства дезориентации. — В полном порядке. В полном, Сугуру. — Хорошо. Ты был таким хорошим, дорогой. Ты заставил меня чувствовать себя потрясающе. Лишь спустя некоторое время начинает приходить боль, не только в затекших коленях и спине, но и в паху. Он все еще тверд, возможно, даже сильнее, чем раньше. Все, что Сугуру говорил ему последние 20-30 минут, крутится в голове по кругу, удерживая его на грани. — Сугуру, — бормочет он. — Я… Словно читая его мысли, Сугуру проводит руками от плеч к талии, к бедрам, и ниже. Сатору вздрагивает каждый раз, как тот касается новой зоны, мурашки бегут по телу. — Я могу тебя коснуться, Сатору? Сатору рассмеялся бы над этим вопросом, будь у него на это силы. Но сейчас ему не до смеха, ему кажется, что одного касания пальцев Сугуру хватит, чтобы он жалко кончил, как подросток. — Пожалуйста. Сугуру никак это не комментирует. Он помогает Сатору подняться на дрожащие ноги и садится в кресло, уже одетый так, словно ничего не произошло. Когда он жестом подзывает его, Сатору пытается сесть к нему на колени, как раньше, но Сугуру качает головой. — Не так. Садись лицом к двери. Сердце Сатору замирает. К… двери? Он не может сказать, что ему это не нравится, но что, если кто-то снова войдет? Тем не менее, после неловкой паузы он делает, как сказано. Спина плотно прижимается к широкой груди Сугуру, руками он хватается за подлокотники. Руки Сугуру тут же начинают блуждать по телу, медленно спускаясь ниже, пока не оказываются у пуговицы его брюк. Сатору ерзает и неуверенно косится на дверь. — С-Сугуру... — Тсс, — перебивает тот прямо над его плечом. Как только пуговица расстегивается, он накрывает ладонью рот Сатору, подавляя все слова и приглушая растерянный звук. — Смотри на дверь, хорошо, малыш? Мы же не хотим, чтобы кто-то еще вошел. Блять, блять, блять, — проносится в голове Сатору, когда рука Сугуру скользит под его штаны. — Почему это так горячо? Он думал, что будет хотя бы немного колебаться, но ему трудно заставить себя переживать о стыде или осторожности, когда в голове только СугуруСугуруСугуру. — Если тебе станет некомфортно или ты захочешь, чтобы я остановился, постучи три раза, как раньше. Пожалуйста, не стесняйся, ладно? Сатору мычит в знак согласия за ладонью и зажмуривается, когда профессор полностью обхватывает рукой его истекающий член. Он ерзает на коленях и тихо стонет, когда удовольствие вспыхивает внизу живота. Он мгновенно понимает, что Сугуру знает, что делает, по тому, как он проворачивает руку, используя каждый палец, поднимая ощущения до предела, задавая темп, не слишком быстрый, но достаточный, чтобы беззастенчиво подвести его почти к краю. — Идеальный, просто идеальный, ты так хорошо справляешься, — шепчет Сугуру ему в ухо, и весь остальной мир тает. — Ты заслужил это за то, каким хорошим был для меня. Весь мой, малыш. Сатору стонет за его ладонью, на миг забывая, где они и как близко были к тому, чтобы их поймали. Ему кажется, он теряет сознание, когда Сугуру заставляет его сплюнуть ему в руку и тут же продолжает дрочить. Никогда в жизни его не доводили до такого помутнения рассудка. Никогда он не был настолько беспомощен перед ощущениями. — Ты — все, что я представлял, и даже больше, — рука Сугуру ускоряется и дыхание Сатору становится все тяжелее. — Как будто ты был создан только для меня. Сатору поворачивает голову и зарывается лицом в шею Сугуру, в его волосы. Все так приятно, настолько приятно, что он не может… — Сугуру, я близко… — Смотри на дверь, если хочешь, чтобы я заставил тебя кончить, малыш. Помнишь? Сатору вздрагивает, даже не пытаясь понять, почему это так его заводит. Он медленно поднимает взгляд на дверь и заставляет себя держать глаза открытыми, не давая постыдным звукам вырваться наружу. Рука Сугуру все еще крепко сжимает его ноющий член, скользкая от его слюны. Он должен был бы продержаться дольше, но он слишком долго ждал кого-то вроде Сугуру. Еще немного, и ему кажется, что он просто умрет. — Я… блять, я сейчас… — Давай, милый, — шепчет Сугуру, не замедляясь. — Кончи для меня. В глазах Сатору вспыхивают горячие белые вспышки, заслоняя дверь, от которой он отчаянно пытался не отводить глаз. Свободная рука Сугуру находит рот Сатору в тот момент, когда он начинает издавать беспомощные стоны, не позволяя им вырваться за пределы комнаты. Сатору смутно слышит, как тот еще говорит какие-то ласковые слова, пока он изливается ему в ладонь, но мир сужается до волн экстаза. Тело дрожит, пока Сугуру продолжает двигать рукой, позволяя ему прожить оргазм до конца. Сатору плывет в остатках эйфории, неровно дыша, пока реальность медленно возвращается на свои места, словно волны, отступающие от берега. Внезапная пустота после всего делает кожу мучительно чувствительной. Где-то за его спиной Сугуру тихо шепчет что-то вроде «красивый» и «идеальный». Сатору лишь смутно осознает осторожные руки, скользящие по нему и убирающие беспорядок салфетками, вытащенными из стола. Вау, окей. Мы правда это сделали. Это правда случилось. Я правда отсосал ему, и он правда подрочил мне. Вот оно. Наверное, именно так и ощущается прогулка среди звезд. — Эй, Сатору. Он моргает, потом медленно поворачивается у Сугуру на коленях, чтобы посмотреть на него. Сугуру внимательно всматривается в его глаза. — Ты… в порядке? После всего, что произошло? Губы Сатору расплываются в легкой, затуманенной улыбке. Этот вопрос так в стиле Сугуру. — Ты серьезно? Но Сугуру не отвечает тем же настроением. — Мне нужно убедиться, что тебе не казалось, будто ты был обязан все это делать. — Он осторожно убирает с его лба влажные пряди волос. — Я не хочу торопить тебя, если ты сам этого не хочешь. И никогда не хочу причинить тебе дискомфорт. Сатору мягко целует его в губы. — Ты и не причинил. Обещаю. Мне понравилась каждая секунда. Особенно вся та хрень, которую ты говорил. — Он тихо смеется, скользя взглядом по красивым чертам лица Сугуру. — Я даже не знал, что половина из этого вообще может мне понравиться. Хотя, если уж жаловаться, то только на то, как она не вовремя вломилась. — Ага, — вздыхает Сугуру, его пальцы лениво выводят узоры на спине Сатору. — Прости за это. Я просто хочу, чтобы ты знал, что между нами ничего нет, хорошо? Я ясно дал ей понять, что не заинтересован в этом. Все. Только ты, Сатору. Я обещаю. Только я. Только я и Сугуру и все прекрасные моменты между нами. — Я знаю. Я тебе доверяю. А ты, эм… не жалеешь об этом? Ну, или… тебе не показалось все это очень странным или типа того? — Сатору, почему я должен так думать? — Не знаю, ты просто… я не ожидал, что ты окажешься настолько… открытым ко всему такому. Не знаю. Прости, это глупо. Брови Сугуру едва заметно хмурятся, совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы Сатору понял, что он воспринимает это всерьез. Его пальцы на короткий миг замирают у Сатору на спине, а потом снова начинают медленно и успокаивающе скользить по ткани одежды, будто он может запомнить его на ощупь. — Это не глупо. Ты должен понять, малыш, я давно тебя хотел, — признается он. — Думаешь, я стал бы об этом жалеть? Сатору, если о чем-то я и жалею, так это о том, что не получил тебя раньше. Сатору моргает. Смотрит на него и пытается придумать, что сказать. Малыш. Малыш, малыш, малыш. — Я правда счастлив, — продолжает Сугуру. — Быть здесь с тобой. Быть с тобой. Его большой палец нежно скользит вдоль скулы Сатору, практически благоговейно. — Ты даже не представляешь, как сильно я этого хотел. Если мне выпадет хоть секунда рядом с тобой, неважно где и неважно что мы будем делать, я никогда об этом не пожалею. Сатору сглатывает. Сердце громко стучит, а кожа горит. — Ох, — выдыхает он, едва слышно. Сугуру тихо смеется и наклоняется, чтобы их носы соприкоснулись. — Да. Вот именно. Сатору неровно выдыхает, его руки скользят вниз по рукам Сугуру, пальцы обхватывают запястья. Он хочет что-нибудь сказать, хочет ответить чем-то таким же тяжелым и настоящим. Но ни одно слово не кажется достаточным. Ничто не способно по-настоящему выразить, насколько невесомым он чувствует себя рядом с Сугуру. Наверное, это даже лучше, чем ходить среди звезд. Сугуру не требует ответа. Он просто притягивает Сатору ближе, укутывая теплом и тихой преданностью, словно мира за пределами этой комнаты не существует. Только они. Сатору без колебаний тает в объятии, обвивая шею, как будто именно здесь всегда и было его место. Он глубоко вдыхает, пытаясь напиться запахом Сугуру: резкий сандал, легкие следы благовоний, уютный запах хлопка и кожи. Все это кажется таким естественным и простым, как выдох после долгой задержки дыхания, как то мгновение перед сном, когда ты наконец перестаешь сопротивляться, и мир начинает растворяться, и ничего не остается, кроме тепла. — Ты идеален, Сатору, — шепчет Сугуру. — Абсолютно во всем. Прижатый к ровному ритму сердца Сугуру, Сатору чувствует тонкую, щемящую радость, которая проскальзывает ему под ребра и расцветает там. Хрупкая и сияющая, как первые цветы, стряхивающие с себя последние снежинки после прихода весны. Смешно, насколько сильно ему хочется, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Насколько сильно ему вообще хочется всего этого. Руки Сугуру крепко лежат у него на спине, удерживая, успокаивая, давая опору, и Сатору невольно думает, что это очень сильно похоже на любовь.