crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

perihelion — точка орбиты планеты, астероида или кометы, в которой она находится ближе всего к Солнцу.

────────────────────────────────────

Сугуру

19 сентября 2021

Это слишком слащаво? Сугуру вертит букет в руках, изучая изящные изгибы лепестков. Три белых лизиантуса и два синих дельфиниума. Мягкие, многослойные бутоны, собранные вместе и завернутые в пленку с сердечками, их цвета отчасти перекликаются с меняющимися оттенками раннего вечернего неба. По его меркам, это не перебор, просто что-то купленное в маленьком цветочном магазине, зажатом между прачечной и магазином пластинок, что-то, что напомнило ему о Сатору. Он не уверен, нравятся ли Сатору цветы, но, возможно, он оценит сам жест. Это ведь нормально для свиданий, а это именно свидание. К тому же Сугуру понимает, что Сатору падок на романтику, и ему нравится, когда о нем заботятся, даже если он слишком застенчив, чтобы это признать. В данный момент Сатору опаздывает, что само по себе не удивительно, но Сугуру ожидал от представителя семьи Годжо лучших манер, а это еще с щедрой скидкой на все это заигрывание со своим профессором. Он прислоняется к стене 7-Eleven, у которого они договорились встретиться, упирая одну ногу в стену, а свободную руку пряча в карман пальто. Флуоресцентный свет вывески тихо гудит над ним, заливая тротуар бледным сиянием и вымывая тусклые цвета города. Оставшиеся летние насекомые порхают туда-сюда. В воздухе чувствуется запах недавнего дождя, мокрого асфальта и далекой соли из залива неподалеку. Где-то дальше по улице компания офисных работников вываливается из изакаи, их голоса звенят пьяным смехом. Из окон оживленных магазинов и ресторанов льется свет. Мимо проезжает пара подростков на скейтбордах. Сугуру снова перекладывает букет в руках, колеблясь. Тогда это казалось хорошей идеей, но сейчас он начинает сомневаться, не перебор ли это. Может, Сатору опаздывает, потому что передумал встречаться. А может, то, что они сделали в кабинете Сугуру пару дней назад, напугало его сильнее, чем казалось сначала. Может, они слишком рано зашли так далеко. Может, Сугуру его спугнул. Сугуру вздыхает и переносит вес с ноги на ногу. Он думал об этом свидании всю неделю, обдумывая, что скажет, куда они пойдут, как Сатору посмотрит на него, увидев цветы или, когда увидит кондитерскую с десертами, выбранную с учетом его вкусов. Смешно, сколько места Сатору занимает в его голове, и как он жаждет чего-то столь простого, как вечер, проведенный вместе, особенно теперь, когда он перестал сдерживать чувства к Сатору. Он проверяет телефон, новых сообщений нет. Если Сатору просто задерживается, Сугуру не против подождать. Ожидание хорошего делает его только слаще. Он лишь надеется, что его не продинамили. Легкий ветер тянет за рукава, принося запах жареного мяса с киоска с якитори ниже по улице. Он смешивается со свежей прохладой токийских осенних вечеров. Сугуру крепче сжимает букет. Может, стоило взять что-то менее сентиментальное. А вдруг Сатору будет его дразнить? Может... — Добрый вечер, профессор. Сугуру резко поворачивает голову, как раз в тот момент, когда Сатору останавливается в метре от него, ухмылка лениво расползлась на его губах. Прежде чем он успевает что-то сказать, Сугуру позволяет себе оценить его лук. Он повседневный, но так выглядеть может лишь человек с огромным количеством денег. Оверсайз свитер из кашемира серо-голубого цвета идеально подчеркивает его фигуру, он достаточно свободный, но при этом выделяет стройное тело. Его искусственно состаренные джинсы не из тех, что висят на полках массмаркета, они, вероятно, стоят дороже месячной аренды, потертости и выцветания расположены с выверенной точностью. И, конечно же, безупречно чистые кроссовки, будто только что снятые с витрины с новой коллекцией. Казалось бы, то, как Сатору демонстрирует свое богатство должно раздражать, но это не так. Ему идет это. Серебряные кольца на пальцах отражают свет вывески 7-Eleven, когда он их прокручивает. Боже, как же он хорош, — думает Сугуру. Слишком хорош. Как будто создан для того, чтобы стоять под ослепительным прожектором, предназначенным только для него. — Ты опоздал, Сатору. — Прости, прости, я понял, что иду не к тому 7-Eleven. Ты не можешь меня винить, их же миллиард по всему Токио. — Взгляд Сатору наконец опускается на цветы, которых он заметно избегал с момента прихода. — Это… это мне? Сугуру кивает, игнорируя нервную пульсацию сердца. — Я подумал, тебе понравится. Сатору не сразу берет букет. Вместо этого он просто смотрит на нежные лизиантусы, дельфиниумы с мягко загнутыми краями, аккуратно перевязанные стебли. Потом медленно протягивает обе руки и принимает их, будто держит нечто невероятно хрупкое. Что-то, чего он никогда раньше не видел и не знает, как с этим обращаться. Одно неверное движение и все может рассыпаться. Его пальцы едва заметно касаются лепестков, прежде чем он приподнимает букет и наклоняет голову, вдыхая аромат. — Они красивые, Сугуру. Правда красивые. Спасибо огромное. — Они напомнили мне о тебе, милый, — говорит Сугуру и наклоняется, чтобы поцеловать Сатору. Поцелуй короткий, чтобы не привлекать лишнего внимания, но этого хватает, чтобы Сатору опустил голову и попытался скрыть застенчивую улыбку, которую Сугуру все же замечает, прежде чем они трогаются с места. — И куда мы идем? — спрашивает Сатору, подходя ближе, чтоб их руки соприкоснулись. — Увидишь. Сатору театрально стонет, запрокидывая голову. — Сугуру, я ненавижу сюрпризы. — Ты обожаешь сюрпризы, не притворяйся. — Я обожаю знать все и всегда. Это совсем другое. Знаешь, мы могли бы просто забить на твой план, пойти есть якитори и напиться до беспамятства. Мне правда все равно, что мы будем делать. Сугуру закатывает глаза. — Ты не испортишь мое тщательно спланированное свидание, Сатору. — Тщательно спланированное, да? Ну, тогда я жду с нетерпением. Они останавливаются на пешеходном переходе, ожидая зеленого света. Город движется вокруг них: велосипеды лавируют в потоке, группы друзей смеются, проходя мимо, ритмичный сигнал для пешеходов заполняет паузу в разговоре. Возможно, когда они закончат ужинать, улицы достаточно опустеют, чтобы Сугуру смог взять Сатору за руку, сейчас же все кажется хрупким, готовым развалиться, стоит лишь слегка надавить, даже несмотря на то, что они в Кото. Сатору переминается с ноги на ногу, а потом тихо говорит: — Знаешь, они мне правда очень нравятся. Сугуру бросает на него взгляд, на мгновение завороженный блеском его глаз, словно они из ограненного стекла. Слишком острые и красивые, чтобы существовать в мире смертных и обыденных вещей. — Цветы? — Ага. Мне никогда раньше не дарили цветы. Сугуру не отвечает сразу. Вместо этого он думает о том, скольким людям выпадал шанс боготворить Сатору так, как он этого заслуживает, и как они упустили это. Как никто до сих пор не додумался подарить ему цветы? Как можно взглянуть на Сатору и не подумать, что это человек, которого нужно обожать, которому нужно вкладывать в руки красивые и хрупкие вещи, которому стоит дарить все самое прекрасное, что может предложить этот мир? Для Сугуру Сатору — это тот редкий, единственный в своем роде клад, за который должны сражаться, и по которому должны тосковать, о котором стоит писать стихи и ради которого стоит сжигать города. Он та самая уникальная ценность, за которую другие должны отчаянно цепляться, разрушая себя в попытке удержать его. И все же, каким-то образом, люди позволяли ему ускользать между пальцами. Сугуру протянул руку, отщипнул один из лепестков дельфиниума, и осторожно покрутил его.   — Что ж, привыкай к этому. Ему стоит огромных усилий не поддразнить Сатору за то, что его уши розовеют нежным оттенком, похожим на сакуру. Омакасэ-ресторан, который выбрал Сугуру, маленький и уютный. Всего несколько мест вдоль отполированной деревянной стойки, теплый свет бумажных фонариков заливает пространство. Когда они заходят, их накрывает волной запахов свежей рыбы, риса и острого васаби. За стойкой точными движениями орудует повар, его нож легко скользит по блестящим кускам тунца и лосося. — Ты правда постарался ради меня, — замечает Сатору, снимая пальто. — Это место выглядит чертовски дорогим. — Ты говоришь так, будто не ожидаешь к себе самого лучшего отношения. Будто ты не заслуживаешь самого лучшего отношения. Сатору плюхается на свободный стул, аккуратно кладет букет на стойку, затем подпирает подбородок ладонью и улыбается. — Да, но когда меня балуешь ты, это совсем по-другому. Перед ними сразу ставят маленькую тарелку с маринованным имбирем и два бокала охлажденного сакэ. Сатору не теряет ни секунды и тут же тянется к алкоголю, одновременно уговаривая Сугуру выпить вместе с ним, пока сбивчиво тараторит о том, что это будет лучший вечер в их жизни. Первой подают закуску чаванмуши. Сатору берет ложку, погружает ее в шелковистый крем и подносит ко рту с одобрительным мычанием. — О, это хорошо, — говорит он, распахнув глаза. — Я не знаю, как ты нашел это место, но мы точно сюда вернемся. Сугуру пробует свою порцию, позволяя тонким, солоноватым вкусам разойтись по языку, прежде чем взять еще одну ложку. Это совершенно не похоже на Сатору, который управляется со своей порцией меньше чем за минуту. — Рад, что тебе понравилось, — говорит он, но мысли уже забегают вперед, к следующему свиданию, он представляет больше подобных вечеров. И к тому, что означает тот факт, что Сатору хочет, чтобы этот вечер повторился. Это напоминает Киото. Сугуру часто думает о нем, о тех украденных мгновениях, когда существовали только они двое, ускользающие от ответственности, находящие укромные уголки мира, словно созданные лишь для них. Будто то время было дано им как шанс пожить свободно и глубже зарыться ногами в песок, прежде чем прилив снова утащит их прочь. Тогда все было осторожным, неуверенным, придавленным грузом тревог и сомнений о будущем. Теперь же больше нечего сдерживать. Теперь он смотрит на Сатору и не обязан притворяться, что не одержим им. Теперь его не так пугает прилив, ведь рядом с Сатору он даже кажется теплым. Блюда продолжают сменять друг друга в плавном, бесшовном ритме, когда один кусочек ведет за собой следующий. Они пробуют тончайшие ломтики камбалы в соусе понзу, сладкие креветки с легким мазком соевого соуса, икра уни такая свежая, что она тает на языке. Сатору влюбляется в каждое блюдо без исключения, прикрывая глаза и драматично постанывая от восторга. — Если я сейчас умру, — говорит он с полным ртом риса, тыкая палочками в Сугуру, что для такого места явно неприлично, — знай, что я умер счастливым. Сугуру хмыкает. — Пожалуйста, не надо. Я планировал это не ради того, чтобы ты умер посреди ужина. Разговор льется легко, а между подачами блюд все время проскальзывает смех. Иногда Сугуру ловит на себе внимательный взгляд Сатору, словно тот запоминает каждую черту его лица. Это похоже на то, как поставить на повтор любимую песню, давая ей звучать немного дольше, даже зная, что в конце она все равно стихнет. — Расскажи, — говорит Сатору, вытирая невероятное количество соевого соуса с пальцев, — что самое странное тебе когда-либо писал студент? Сугуру приподнимает бровь. — Ты правда задаешь этот вопрос, учитывая, что ты флиртовал со мной через университетскую почту? — Да ладно, это не может быть самым странным. И вообще, ты явно счел это хоть немного милым, иначе мы бы здесь не сидели. Он не ошибся. — Эм… в прошлом году я вел курс по западной философии, и один парень прислал мне эссе на две тысячи слов о том, что Ницше точно одобрил бы списывание и читерство, потому что мораль субъективна. — Ты врешь. — Хотел бы. Хорошо, что после этого с ним разбиралась кафедра, а не я. — Хм. А спать со своим профессором — это не читерство? Палочки Сугуру замирают на полпути ко рту, ломтик камбалы слегка соскальзывает между ними, прежде чем он успевает взять себя в руки. Мысли в голове сбоят, окончательно сходят с рельсов, а жар приливает к лицу еще до того, как он полностью осознает слова Сатору. С таким же успехом ему могли бы сообщить, что небо падает на землю, настолько резко он выбит из колеи. О мой бог. Сугуру заставляет себя моргнуть и сглотнуть сухость в горле, но мысли уже закручиваются вихрем. Он хочет этого? Он об этом думает? — Я имею ввиду, — продолжает Сатору, закидывая в рот суши так, будто только что между делом не заговорил о сексе посреди ужасно дорогого и совершенно невинного омакасэ-ресторана. Лукавый блеск в его глазах ясно дает понять, что он прекрасно осознает, что делает. — Если мораль субъективна, то технически все зависит от точки зрения, так? Сугуру бросает на него взгляд, в котором читается смесь раздражения и вопрос «что с тобой не так», но пульс уже грохочет где-то в висках, а мысли отчаянно пытаются догнать происходящее, но все равно не успевают. Каким бы нелепым и бесячим ни был вопрос, он все равно кое-что подразумевает. Подразумевает, что Сатору думает об этом. Подразумевает, что Сатору, возможно, хочет этого, и этого достаточно, чтобы внутри у Сугуру все перевернулось. Конечно, Сугуру и сам думал об этом. Гораздо чаще, чем следовало бы. Сатору — постоянная сила притяжения в его жизни, яркая, настойчивая и невозможная для игнорирования. Просто они только начали встречаться, только начали разбираться с тем, что происходит между ними, хоть это и ощущается чем-то большим, чем любой из них мог ожидать. Не слишком ли рано переходить к этому? Да, Сатору сделал ему отличный минет всего пару дней назад в кабинете, но секс — это другое. Секс куда более интимен и значим, к нему нельзя относиться легкомысленно. Сугуру прочищает горло, двигает еду кончиками палочек и говорит: — Некоторые вещи в морали все же фиксированы. Я бы не сказал, что все субъективно. — Может быть, но когда дело касается тебя, мне, если честно, все равно. — Сатору наклоняется и оставляет легкий поцелуй на губах Сугуру, смеясь, когда тот стирает соевый соус с подбородка. — Пока я встречаюсь с тобой, мне все можно, профессор. Последнее слово прошептано так, чтобы услышал только Сугуру, но даже этого хватает, чтобы он напрягся, его плечи каменеют, когда он бросает взгляд на повара, на других посетителей. Никто, кажется, не заметил, но Сугуру все равно сверлит его взглядом. Он не думает, что когда-нибудь привыкнет к той беспечности, которая следует за Сатору, как вторая тень. — Следи за тем, что говоришь на людях, Сатору. Сатору под столом придвигает колено ближе. — Что, смущаешься? — Не заставляй меня пожалеть, что я привел тебя сюда. Просто ешь суши. Не успевает Сугуру опомниться, как проходит два часа, и он настолько сыт, что на секунду сомневается в здравости идеи с прогулкой. Сатору подпрыгивает от нетерпения, вставая со стула, но прежде заводит десятиминутный разговор с поваром, засыпая его вопросами о кулинарии. «В чем секрет идеального риса? Как понять, что рыба максимально свежая? Можно ли испортить тамаго, или плохие тамаго — это миф?» Повар терпеливо отвечает, с той снисходительной улыбкой, какая бывает только у людей, привыкших к чрезмерно воодушевленным клиентам. Будь это кто-то другой, Сугуру было бы неловко, но с Сатору это очаровательно. Как бы безрассудно это ни звучало, Сугуру уже с трудом может представить, что вообще должен сделать Сатору, чтобы потерять свое место в его сердце. Когда они выходят на улицу, уже совсем темно. Воскресный вечерний поток людей заметно редеет, лишь редкие компании поздних посетителей ресторанов да пары, лениво гуляющие по тротуарам. Именно то, на что рассчитывал Сугуру. Фонари разливают по асфальту теплый золотистый свет, вытягивая тени в длинные тонкие полосы. Сатору, разумеется, тут же начинает приставать с расспросами: — Куда мы теперь идем? Ну скажи! Хотя подожди, дай угадаю… Ты ведешь меня в какое-нибудь уединенное загадочное место, чтобы признаться мне в вечной любви и сделать предложение, да? Сугуру игнорирует его и продолжает идти. — О боже, я так и знал. Сугуру, ты безнадежный романтик. Просто признай уже, что... Сугуру протягивает руку, и его длинные пальцы легко переплетаются с пальцами Сатору. Это действует на него почти магически, мгновенно заставляя замолчать. Есть что-то невероятно приятное в том, насколько легко Сатору читается, словно детская книжка: каждая мысль, каждая перемена настроения сразу отражается у него на лице. Весь этот показной напор, театральность, самоуверенность — все рушится в ту же секунду, когда Сугуру берет его за руку, одним прикосновением полностью перенастраивая его. Сатору замолкает, поддразнивания застревают где-то в горле, и несколько драгоценных секунд он просто смотрит прямо перед собой. Это, конечно, не значит, что Сатору не пытается снова завести разговор по дороге к парку. Как только он приходит в себя и перебарывает свое смущение, тишине не дают ни единого шанса выжить. Но по крайней мере, он больше не пытается выведать у Сугуру их маршрут. — Недавно вышло новое исследование про короны черных дыр, — начинает он, и Сугуру уже понимает, что ему предстоит выслушать целую диссертацию. — Ну знаешь, считается, что черные дыры просто поглощают все подряд. Но оказывается, они еще и могут выбрасывать материю обратно. Магнитные поля рядом с черными дырами способны скручиваться и пересоединяться, создавая высокоэнергетическую корону из перегретой плазмы над аккреционным диском. Иногда эта корона вспыхивает мощными рентгеновскими выбросами, а потом снова схлопывается, циклично высвобождая энергию. Что-то вроде космического пульса. Сугуру тихо мычит в ответ, шагая рядом с ним, все еще держа его за руку.   Я вообще должен понимать, что такое космический пульс? — Звучит драматично. — Дальше еще лучше. Команда астрофизиков реально наблюдала, как такая корона выключилась, а потом снова включилась, и это просто безумие, потому что для этого вся структура магнитного поля буквально должна была перестроиться в реальном времени. То есть полное исчезновение рентгеновского излучения короны, а потом снова внезапный всплеск. Типа экспоненциального роста светимости всего за несколько дней, а это значит, что механизмы, управляющие этими коронами — не статичны, они динамические и, скорее всего, завязаны на событиях магнитного пересоединения в масштабах, которые мы пока едва понимаем. Сугуру кивает, стараясь не отставать. — Это… впечатляет. — Так вот, самое интересное заключается в том, что наблюдаемая ими кривая светимости не является линейной, а подчиняется обратному степенному закону, что согласуется с моделями синхротронного самокомптоновского рассеяния. Это значит, что корона не просто пассивно теряет энергию, она сбрасывает энергию массы в релятивистские выбросы, и это может объяснять наблюдаемые переходы из жесткого состояния в мягкое у рентгеновских двойных систем. Сугуру моргает, собираясь как-то это прокомментировать, но так и не находит слов. — И, если задуматься, это связано с процессами Блэндфорда-Знаека, потому что если черная дыра вращается достаточно быстро, она может извлекать энергию из эргосферы через магнитный поток, проходящий через горизонт событий. Так что, когда мы говорим, что короны исчезают, на самом деле речь идет о внезапной перестройке магнитных полей и распределения энергии внутри аккре... Сатору внезапно обрывает себя посреди лекции и поворачивается к Сугуру. — Ты вообще понимаешь хоть что-то из того, что я сейчас говорю? Несколько секунд Сугуру просто смотрит на него, потом смеется себе под нос и трет затылок. — Я… если честно, понял, кажется, слова три. — Ну да, — со смешком отвечает Сатору. — Но это все еще больше, чем понимает большинство людей. Прости. Просто это правда круто. — Не извиняйся. Ты невероятно умный, ты же это осознаешь? — Не знаю. Мне просто нравится космос. — Не преуменьшай свои достижения, Сатору. Каждый раз, когда ты начинаешь говорить об этом, у меня ощущение, будто я разговариваю с человеком, который работает в этой области лет тридцать. Ты, наверное, устанешь это слышать, но я правда тобой восхищаюсь. Сатору качает головой, но его смущенная улыбка говорит сама за себя. Открытая книга, да еще и с картинками. — Думаю, я никогда не устану это слышать. Принято к сведению. Чем дальше они уходят от центра Кото, тем сильнее в воздухе чувствуется запах соли и влажной земли, и тем чаще вместо бетонных зданий и ослепительного света, их окружают деревья. Очень скоро тихий плеск воды о берег вытесняет шум моторов и автомобильные сигналы. Луна здесь тоже кажется красивее, над огромным небом и широким океаном, отражающим ее холодным мерцающим светом. Вдоль дорожки тянутся фонари, их мягкое сияние слегка покачивается на ветру, а дрожащие ореолы света накладываются друг на друга кругами на воде. — Здесь и правда красиво, — рассеянно говорит Сатору, не отрывая взгляда от темного горизонта. — И очень романтично. Ты умеешь выбирать места, Сугуру. В этот час парк почти пуст. Некоторое время они идут молча. Изредка кто-то пробегает мимо, но звук шагов быстро исчезает вдали. На одной из скамеек у воды сидит пара. Где-то бегает собака. Сатору пинает камешек, наблюдая, как тот со стуком скачет по дорожке. — Знаешь, я где-то читал, что вид воды успокаивает людей, потому что запускает какую-то примитивную часть мозга, которая ассоциирует воду с безопасностью. — Сегодня ты просто кладезь фактов. — Ты говоришь так, будто тебе не нравится слушать мою болтовню. Ты прав. Я бы слушал тебя часами, если бы мог. Дорожка плавно изгибается и выводит их к берегу. Фонарей здесь меньше, их сменяет бледный серебристый свет луны. В залив уходит небольшой деревянный пирс, доски, сглаженные годами ветра, соли и шагов таких же пар, тихо поскрипывают под ногами. Сатору тянет Сугуру за рукав. — Давай немного посидим. Сугуру не спорит и позволяет вести себя к пирсу. Доски скрипят под их весом. Они садятся у самого края, свесив ноги над водой. Мягкое покачивание волн под ними делает все вокруг неустойчивым, будто в любой момент можно соскользнуть в темную глубину и позволить морю унести себя прочь. Сатору откидывается назад, опираясь на руки, и поднимает голову к небу. — Странно, что мы живем в одном из самых хаотичных городов мира, и при этом здесь все еще есть настолько тихие места. Сугуру смотрит на него, на волосы, ловящие свет далеких фонарей, на ресницы, отбрасывающие тени на скулы. — Да. Здесь хорошо. — Ты когда-нибудь думал уехать? — Из Токио? — Вообще. Просто… уехать. В какое-нибудь новое и тихое место. Сугуру выдыхает, глядя на темную воду. — Да. Я, эм… — он запинается, не желая портить атмосферу тяжелыми темами. И все же слова льются наружу, будто сам этот момент требует, чтобы они были произнесены. — После всего, что случилось с моими племянницами, я часто думал об этом. Мне просто хотелось сбежать отсюда. — Тогда… почему не уехал? — Не знаю. У меня хорошая работа, и, наверное, я не хотел рисковать своей финансовой стабильностью. Я слишком долго к этому шел. Сатору меняет позу на краю пирса, наклоняясь вперед, чтобы посмотреть на свое отражение в ряби воды. Он очень похож на луну. — Понимаю тебя. Я все время мечтаю бросить семью и уехать туда, где они никогда меня не найдут. — Его пальцы сильнее сжимаются на деревянной поверхности. — Я, блять, так ненавижу свою жизнь в Токио. Сугуру тревожат даже не сами слова, а то, как ровно и отстраненно Сатору их произносит. Нет ни малейшего намека на чувства, которые обычно испытывают к близким людям. Это не вспышка раздражения, просто констатация факта, напоминание о той ночи в квартире Сугуру, еще до того, как они начали встречаться, когда Сатору стоял на коленях в тусклом свете и говорил «Я ненавижу свою жизнь» так, будто это неизменная истина, рана, глубоко вырезанная в нем, без возможности затянуться. Закон, вписанный в саму ткань его существования. — Ты правда так думаешь? Сатору отвечает не сразу. Его взгляд все еще прикован к воде, к искажениям на ее поверхности. На секунду Сугуру кажется, что сейчас он снова отшутится, как всегда делал это раньше, но... — Да, — тихо говорит Сатору, почти шепотом. — Правда. У Сугуру неприятно скручивает живот. — Сатору… — Я никогда не был счастлив. Не так, как, мне кажется, счастливы большинство людей. Ну, то есть, я могу веселиться, творить всякую фигню, забивать себе голову астрофизикой. Но счастлив? Нет. Даже близко нет. — Сатору снова поднимает взгляд к небу, будто ответы на все могут быть написаны где-то между звезд. Для него, возможно, так и есть. — Когда я был ребенком, я думал, что однажды смогу сделать что-то великое, чтобы люди меня запомнили. Но… моя жизнь с самого начала мне не принадлежала. Родители расписали мое будущее еще до моего рождения. Их идеальный наследник. Их идеальный сын. Я могу получить Нобелевскую премию за что-нибудь связанное с космосом, и им будет абсолютно плевать, потому что это не совпадает с тем, чего они от меня хотят. Сугуру сжимает челюсть, внутри горячо разливается злость. — Сатору, ты не обязан так жить. — Да? — Сатору улыбается, но улыбка так и не добирается до глаз. — И что ты предлагаешь? Сбежать? Разорвать все связи и начать жизнь с нуля где-то в другом месте? Сугуру проводит рукой по волосам. — Не знаю, — признает он, потому что все не так просто, и они оба это понимают. — Но если мы хотим быть вместе, нам все равно придется думать, как справиться с твоей семьей. Он запинается, и голос становится тише. — Ты ведь этого хочешь, да? — Конечно, блять, хочу, Сугуру. Ты первый, кто заставил меня почувствовать, будто у меня есть хоть какой-то контроль над собственной жизнью. Всю жизнь мне говорили, кем я должен быть, и кем я буду. И так долго я просто… кажется, я даже не позволял себе мечтать о другом. А смысл? Даже если я пойду против них, они все равно победят. — Но сейчас ты борешься. Сатору фыркает, но в этом нет настоящей горечи. Скорее усталость и подавленность. — Да. Ради тебя. — Он поворачивается к Сугуру. — Ты заставляешь меня хотеть бороться. Ты этого стоишь. Рациональная часть сознания Сугуру твердит ему, что этого недостаточно. Такие вещи нельзя оставлять на волю случая или на слепую надежду. Если они будут жить так, будто вселенная должна подарить им чудо и позволить навсегда сбежать от всего, держась за руки, они просто ведут себя к катастрофе. Но все остальное внутри него заставляет наклониться ближе, взять лицо Сатору и поцеловать его, пока лунный свет стекает по их щекам и путается в волосах. Сатору слишком сильно нравится Сугуру, чтобы проигнорировать тот факт, что ради него Сатору идет против всего, что знал всю свою жизнь. Это само по себе уже что-то значит. У него хватает смелости выйти за пределы того, что для него было привычным и безопасным. Сугуру думает, что позже он поищет для Сатору стажировки и поговорит с коллегами с научных кафедр. Может быть, если у Сатору появятся реальные возможности развивать карьеру в астрофизике, ему станет не так страшно окончательно отказать своей семье и выбрать ту жизнь, о которой он мечтал с детства. Шаг за шагом. Не обязательно решать все прямо сейчас. Пока Сатору счастлив и чувствует себя в безопасности рядом с ним, этого достаточно.

—

Сугуру стоило бы предусмотреть вполне реальную возможность того, что его план в какой-то момент пойдет наперекосяк. В конце концов, Токио — город переменных величин. Поезда опаздывают, внезапный дождь до нитки промачивает людей, которые клялись, что проверяли прогноз. Просто он никак не ожидал, что именно Сатору станет тем фактором, который полностью разрушит его расписание. — Подожди, подожди, подожди! Сугуру едва успевает осознать происходящее, как Сатору хватает его за рукав, буквально упираясь пятками в асфальт, как ребенок, заметивший что-то блестящее в витрине магазина. Сугуру прослеживает взглядом, пытаясь понять, что привлекло внимание Сатору. На него смотрит ужасно шумный аркадный центр Round One, разливая по тротуару ярко-неоновый свет. У входа висят постеры с новыми ритм-играми, за стеклом башнями сложены призы, а сверху мигает неоновая кегля для боулинга. Каждый раз, когда двери открываются, наружу вырываются взрывы, победные джинглы и какофония игровых автоматов. — Серьезно, у нас есть место, куда нужно успеть. — Но почему? — ноет Сатору, уже направляясь ко входу. Он поворачивается к Сугуру лицом и продолжает идти спиной вперед. Совершенно очевидно, что решение уже принято. Сугуру понимает, что даже если объединить все силы вселенной, этого все равно не хватит, чтобы заставить Сатору уйти отсюда, не зайдя внутрь. — Считай это культурным опытом! А вдруг я никогда раньше не был в игровых автоматах? — На прошлой неделе ты рассказывал мне про свой любимый аркадный зал Sega. — Ну да, но в прошлый раз я проиграл, а сейчас очень хочу что-нибудь выиграть. Ну пожалуйста? Честно говоря, как Сугуру может отказать, когда Сатору смотрит на него этими огромными глазами и хлопает ресницами с тем же озорством, что и во время лекций. Привязанность — опасная штука. — Ладно. Но ненадолго. Очень быстро выясняется, что Сатору ужасен в аркадных играх. Сугуру понимает это почти сразу, где-то между катастрофической попыткой забросить мячи в лунки и полным провалом в ритм-игре, наглядно доказавшим, что координация рук и глаз у него шокирующе плоха. Сугуру тут же начинает дразнить Сатору за то, что тот множество раз утверждал, что он хорош абсолютно во всем. Но Сатору не был бы собой, если бы не продолжал упрямо пытаться. Они проводят много времени у шутера со световыми пистолетами, Сатору драматично ныряет за укрытия, пока всю реальную работу делает Сугуру. Когда Сатору наконец удается попасть в цель, он так громко кричит от радости, что ребенок рядом вздрагивает и промахивается по своей мишени. В каждой гоночной игре Сатору умудряется врезаться во все возможные барьеры и все равно каким-то образом побеждать, просто сталкивая машину Сугуру с трассы. А потом Сатору вкладывает в автомат с боксерской грушей всю свою силу, и груша улетает так далеко, что содрогается весь аппарат. — Смотри! — восторженно восклицает он, наблюдая, как цифры растут и останавливаются, чуть-чуть не дотянув до рекорда. — Я почти первый! Сугуру фыркает, скрещивая руки. — Мне кажется, ты чуть не сломал автомат. — Теперь твоя очередь! Может, тебе выпадет честь занять второе место после меня. — Может. В какой-то момент Сугуру понимает, что ему весело. Он, конечно, не думал, что здесь будет ужасно, но весь этот шум и мигающий свет обычно совершенно ему не подходит. Возможно, дело в том, что все это напоминает ему о детстве, которое он пытался подарить Мимико и Нанако, и которое, как ему кажется, он у них отнял. То, как Сатору пытается играть, и то, как он постоянно хватает Сугуру за руку, чтобы показать какую-нибудь ерунду, что-то в этих раздражающих джинглах автоматов и в абсолютно заразительной радости, исходящей от Сатору — все это складывается воедино, и Сугуру сам не замечает, как начинает смеяться вместе с ним, позволяя втянуть себя в весь этот хаос. В шум, в соревнование, в абсурдность того, с какой серьезностью Сатору относится к каждой игре, будто это важнейшее событие в его жизни. Это весело. По-настоящему весело. Видеть, как Сатору улыбается во весь рот и искренне приходит в восторг из-за мелочей, уже само по себе драгоценно. С каждой новой игрой Сугуру все больше убеждается, что счастливее Сатору быть уже не может. Но очень быстро выясняется, что он ошибался. Они протискиваются между тесно стоящими рядами гачапонов по дороге к мини-гольфу, когда Сатору внезапно громко и драматично ахает, будто только что увидел нечто, способное изменить его жизнь. Сугуру едва успевает среагировать, как Сатору хватает его за рукав и резко тянет назад. — Сугуру, — выдыхает он с широко распахнутыми глазами. — Смотри. То, что внимание Сатору привлек именно плюшевый Синнаморолл, не должно удивлять. Он сидит за стеклом автомата с клешней, устроившись на шаткой куче других персонажей Sanrio. Голубые ушки свисают поверх маленьких лапок, круглые глаза блестят под яркими LED-лампами автомата. Он до смешного милый. Настолько, что способен сломить сопротивление любого человека с нормально функционирующим сердцем. Чем-то даже похож на Сатору. — Он мне нужен, — шепчет Сатору. — Нет, не нужен. Эти автоматы полный развод, ты даже... — Нужен, — упрямо перебивает Сатору, сжимая рукав Сугуру так, будто тот сейчас попытается силой утащить его отсюда. — Он принадлежит мне. Сугуру вздыхает. — Тогда выиграй его. Сатору уже роется в кармане в поисках монет, поспешность и целеустремленность его движений ясно говорят о том, насколько сильно он хочет эту игрушку. Он быстро засовывает монету в сто иен в слот, с абсолютно непоколебимой решимостью хватается за джойстик, и мгновенно промахивается. — Хм. — Он наклоняется ближе и щурится на плюшевого Синнаморолла, вероятно просчитывая какую-то сложную формулу успеха. — Может, попробовать под другим углом… — Подвинься, — говорит Сугуру, оттесняя его в сторону. Он не планировал участвовать в этой игре на удачу, но видя, что Сатору полон энтузиазма, ему трудно удержаться от желания выиграть эту дурацкую игрушку для него. Он просто знает, что это сделало бы вечер Сатору незабываемым, и как он может ему в этом отказать? — Без меня ты совершенно безнадежен. Он опускает монету в автомат, слегка щурясь, изучает положение плюшевого Синнаморолла. Он даже отходит в сторону, чтобы проверить угол. Клешня зависает над кучей игрушек, тонкие металлические лапки терпеливо ждут команды. Сугуру наклоняет джойстик, выверяя прицел, и... Промах. Повисает короткая тишина. — Ох, — фыркает Сатору, опираясь на автомат. — Значит, профессор хорош не во всем, да? Сугуру медленно выдыхает через нос и расправляет плечи. Нужно сосредоточиться. — Боже мой, ты правда стараешься. Это не обязательно, Сугуру, я и так знаю, что эти штуки — пустая трата денег. Сугуру только опускает еще одну монету в автомат. И еще одну. И еще. С каждым новым заходом плюшевый Синнаморолл покачивается, но не падает. Его невинная мордочка продолжает смотреть на них сквозь стекло, будто насмехаясь над неспособностью Сугуру добыть его. Меняется только количество монет в кармане Сугуру. Он уже начинает надеяться, что на карте Suica хватит денег на дорогу домой, потому что наличных на пополнение явно не останется. Несмотря на все поддразнивания, теперь Сатору следит за происходящим с абсолютным сосредоточением, возбужденно сжав кулаки у груди. Каждый раз, когда клешня цепляет игрушку, но в последний момент срывается, у него перехватывает дыхание. — Ты почти достал! — подбадривает он, подпрыгивая на пятках. — Тебе просто нужно... — Я знаю, — бормочет Сугуру, вставляя очередную монету. — Сейчас получится. Глубоко вдохнув, он снова берется за джойстик. Хватка напряженная, осанка жесткая, но внимание у него сейчас острее, чем когда-либо. Сатору тоже задержал дыхание, и это совсем не помогает Сугуру успокоиться, но он изо всех сил старается его игнорировать. Как и собственное сердце, колотящееся где-то в груди. Наверное, именно так себя чувствуют герои сененов в кульминации финальной битвы. Сугуру меняет угол. Немного сдвигает клешню влево. Дает механизму остановиться. Когда он нажимает кнопку и отступает назад, клешня идеально опускается прямо на круглую голову Синнаморолла. Металлические пальцы зарываются в искусственный мех и неуверенно поднимают игрушку в воздух, опасно близко к тому, чтобы снова выронить ее. Сугуру смотрит на нее так, будто способен удержать ее силой мысли. С каждым новым судорожным сжатием руки Сатору на его рукаве, его безмолвные мольбы становятся только отчаяннее. — Давай, давай, давай… Клешня зависает над отсеком для приза и разжимается. Игрушка падает вниз. На мгновение все будто замирает, а потом... Сатору издает какой-то совершенно неожиданный высокий звук, которого Сугуру никогда раньше от него не слышал, и практически бросается на автомат. Он тут же запускает руки в призовой отсек, вытаскивая плюшевого Синнаморолла, и смотрит на него с таким восторгом в сияющих глазах, что Сугуру на секунду просто теряется в этом зрелище. — Боже мой, боже мой! У тебя получилось, Сугуру, получилось! И прежде чем Сугуру успевает что-либо понять, Сатору прыгает к нему в объятия. Руки мгновенно обвиваются вокруг его плеч, весь его вес врезается в Сугуру как стихийное бедствие. Сугуру пошатывается, рефлекторно хватает его за спину, и они начинают кружиться. Искренний, переполненный ничем не прикрытой радостью смех Сатору звенит прямо у него над ухом. Плюшевый Синнаморолл оказывается зажат между ними, его длинные ушки торчат в разные стороны, попав в самый центр хаоса. Держать Сатору в своих руках и видеть его таким счастливым кажется правильным. На миг Сугуру думает, что, наверное, именно так чувствуют себя звезды, когда коллапсируют в черные дыры. Притягивают все к себе, поглощают свет и материю, не оставляя ничего. Именно это Сатору с ним и сделал, думает Сугуру. Превратил его тщательно выстроенную жизнь в вихрь обожания и ненасытного желания, и Сугуру не верит, что когда-нибудь сможет об этом пожалеть. — Не могу поверить, что ты реально выиграл его, Сугуру! — Я чуть не потратил две тысячи иен на эту штуку. — Оно того стоило! Абсолютно стоило! Это лучшее, на что ты тратил деньги в своей жизни! Сугуру смеется, чувствуя теплую тяжесть где-то внутри, все еще крепко удерживая руки на талии Сатору. Вся нелепость и абсурдность того, насколько искренне Сатору счастлив из-за дурацкой плюшевой игрушки — это уже слишком. Но одновременно с этим Сугуру совершенно не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Наконец Сатору отпускает его. Ноги снова касаются пола в неустойчивом приземлении, но его улыбка все еще настолько яркая, что неоновый свет всего аркадного зала бледнеет рядом с ней. В мерцании синих, фиолетовых и розовых огней, скользящих по его лицу и зажигающих искры в глазах, он выглядит почти нереальным. — Спасибо тебе огромное, Сугуру! Это лучший день в моей жизни! — Всегда пожалуйста, малыш, — отвечает Сугуру с широкой улыбкой. Он тянется поправить ушко Синнаморолла, чтобы оно не торчало после того, как Сатору чуть не раздавил игрушку в приступе восторга. — Ты его заслужил. — Ну, теперь, когда выяснилось, что ты мой талисман удачи, мы просто обязаны поиграть в еще одном автомате. — Сначала десерт, — говорит Сугуру, поднимая с пола сумку, которую до этого без всяких церемоний бросил рядом. — Ладно-ладно. Но если по дороге нам попадется еще один автомат, ты обязан выиграть мне еще и Помпомпурина.

—

Сугуру лениво вытягивает руку вдоль спинки диванчика, с полным ртом заварного пудинга, и карамелью, тянущейся на зубах. Напротив него Сатору уже почти уничтожил половину своего гигантского матча-парфе. Сугуру не стоило недооценивать его в этом вопросе. — Я же говорил, что ты пожалеешь, если возьмешь такую большую порцию, — поддразнивает Сугуру, наблюдая, как Сатору продирается через очередной слой взбитых сливок и матча-желе. — Ни о чем я не жалею, — отвечает Сатору между ложками, даже не поднимая головы. Ложка звякает о стекло, когда он зачерпывает еще одну большую порцию. — Я мог бы съесть еще штуки две таких. — Точно нет. — Точно да. — Сатору указывает на него ложкой, отправляя овсяные хлопья через весь стол. — Мой желудок как черная дыра, Сугуру. Сугуру качает головой, немного обеспокоенно, но с улыбкой. Ему нравится наблюдать, как Сатору ест, будто для него каждое новое блюдо автоматически становится самым лучшим. Нравится, как на уголке его губ остается немного взбитых сливок, а он этого даже не замечает. — Ты ешь так, будто голодал в детстве. — Я просто люблю вкусно поесть. Сугуру опускает взгляд на остатки своего пудинга, медленно размазывая ложкой растаявшую карамель по тарелке. — В детстве я был ужасно привередлив в еде, — рассеянно говорит он. — Сводил маму с ума. Она перепробовала все, чтобы заставить меня есть овощи. Резала их на крошечные кусочки, подмешивала в рис, даже пыталась выдавать за что-то другое. Ничего не работало. Я был упрямый. И вот однажды ей все надоело. Я сидел за столом, отказываясь есть шпинат в мисо-супе, и она просто… сорвалась. Сказала, что если я не начну есть овощи, то уменьшусь. — Типа… буквально станешь меньше? — Ага. Сугуру поднимает ложку, изображая драматический жест. — Она сказала, что вся еда, которую я ем, просто исчезнет, и я буду становиться все меньше и меньше, пока однажды не стану таким маленьким, что меня перестанут видеть и потеряют навсегда. — И ты ей поверил? — Мне было шесть, Сатору. Сатору смеется, и его смех заполняет все пространство кафе. — Ладно, и это сработало? — Нет. Я лег спать в полной уверенности, что исчезну. Помню, как лежал без сна и смотрел на свои руки, ожидая, что они вот-вот начнут уменьшаться. — То есть, ты хочешь сказать, что получил детскую травму. — В целом да, — признает Сугуру. — На следующее утро первым делом я побежал к зеркалу проверить, остался ли прежнего размера. После этого я ел все, что она ставила передо мной. На всякий случай. Тихие смешки Сатору постепенно затихают. Он ковыряет хлопья в своем парфе и уходит в свои мысли. — Рядом со мной ты выглядишь гораздо счастливее, Сугуру. — Сугуру моргает, застигнутый врасплох внезапной сменой тона. — До того, как мы начали встречаться, ты всегда казался мне таким… грустным. Ну, загадочным и интригующим тоже, конечно, но все равно грустным. Он и правда был грустным. И одиноким. И отстраненным, но по собственному выбору, а не из-за обстоятельств. Будто человек, стоящий на берегу и наблюдающий за приливом, но в наказание самому себе так и не решающийся снова зайти в воду. И одновременно ждущий, что однажды случайная волна сама утянет его прочь. — Это было тяжело, — после паузы говорит Сугуру. — Снова позволить себе открыться после всего, что произошло. Я просто… не думаю, что заслуживаю этого. — Это глупо. — Спасибо. — Нет, серьезно. — Сатору наклоняется вперед, упирая руки в столе. Выражение его лица неожиданно серьезное. — Я знаю, что тебе было тяжело. И знаю, что ты почему-то думаешь, будто обязан страдать или делать что-то такое же жертвенное. Он легонько касается ногой ноги Сугуру под столом. — Но ты заслуживаешь быть счастливым, Сугуру. Всегда заслуживал. И еще лучше, если это будет рядом со мной. Я счастлив, — тут же думает Сугуру. Ты делаешь меня счастливым, Сатору. Счастливее, чем я считал возможным. Сатору действительно доедает остатки своего десерта без малейших признаков тошноты. Сугуру заканчивает примерно десять минут спустя, едва справляясь с последними кусочками, прежде чем Сатору предлагает доесть за него. Пока Сатору с совершенно естественным видом доедает комочки пудинга с его тарелки, Сугуру изучает его лицо и думает, понравился ли ему сегодняшний день, достаточно ли хорошо он все спланировал. Одного свидания недостаточно, чтобы перечеркнуть то, как он обращался с Сатору в августе, но, возможно, это хотя бы хорошее начало. Точка, после которой исчезнут последние сомнения Сатору, погаснут, как звезда перед рассветом, растворившись в свете раньше, чем кто-либо заметит, что она существовала. Расплатившись, Сугуру обнаруживает Сатору в углу кафе. Тот стоит перед фотобудкой, бок которой заклеен примерами снимков друзей, парочек, милыми рамками и декоративными фонами. Сугуру видел сотни, если не тысячи таких будок по всему Токио, но сам в последний раз заходил в такую еще в старшей школе. — Хочешь? — спрашивает он раньше, чем Сатору успевает открыть рот, потому что и так знает ответ. Знает, почему Сатору притянуло сюда, как мотылька к огню. Сатору энергично кивает. — Смотри, тут можно оплатить картой, так что нам не придется снова тратить монеты. Не переживай, в этот раз я угощаю. Для двух взрослых мужчин за занавеской оказывается ужасно тесно, но они умудряются разместиться, вжимаясь друг в друга плечами и коленями. Сатору оплачивает триста иен, и их сразу встречает высокий механический голос с инструкцией. Для первого фото Сатору не дает Сугуру времени подумать, мгновенно обнимая его за плечи, притягивая ближе и ослепительно улыбаясь своей идеально отработанной улыбкой. Затвор щелкает ровно в тот момент, когда Сугуру успевает изобразить что-то похожее, хотя ничто не сравнится с улыбкой Сатору. На втором снимке они складывают руками сердечко между собой, кадр был бы почти идеальным, если бы Сатору смотрел в камеру, а не на Сугуру. Для третьего фото Сатору поднимает своего нового плюшевого Синнаморолла, и Сугуру на автомате наклоняется, чтобы поцеловать его в висок. Все еще сияющий, Сатору поворачивается к нему ровно в тот момент, когда начинается отсчет до последнего кадра, и Сугуру, не думая, целует его в губы. За закрытой занавеской фотобудки никаких запретов не существует. Он чувствует, как Сатору улыбается ему в губы, пока камера отсчитывает секунды до щелчка. — Ты мой самый любимый человек, Сугуру, — абсолютно искренне говорит Сатору, когда они наконец отстраняются. Так, будто здесь даже не может быть сомнений. Слова задевают Сугуру сильнее, чем он ожидал. Они медленно проникают в его сознание, нежные, как лилии, плывущие по прудам с карпами кои. Любимый человек Сатору. Возможно, ему не стоило бы придавать этому такое большое значение, но он придает. Сугуру хочет дать Сатору все. Не только плюшевую игрушку из автомата, не только вечер у моря или столько сахара, что язык начинает неметь. Ему хочется быть причиной, по которой Сатору будет улыбаться всегда. Любимый человек Сатору. Да, он бы очень хотел, чтобы все так и оставалось. Автомат начинает обрабатывать фотографии, и на экране по очереди вспыхивают миниатюры снимков. Когда появляется последний кадр, сердце Сугуру пропускает удар. Они выглядят идеально. Не неловко, не как преподаватель и студент, а как два человека, которые действительно очень нравятся друг другу. Экран редактирования предлагает абсурдное количество вариантов оформления. Все ослепительно розовое, мигающее анимированными стикерами, блестящими рамками и таким количеством сердечек, что Сугуру кажется, будто он попал в дневник школьницы средних классов. Он позволяет Сатору вставлять на фото все, что тому вздумается, потому что единственное, что действительно важно для Сугуру — это возможность сохранить сегодняшний вечер в чем-то материальном. — Ты будешь носить их в кошельке и смотреть на меня, когда соскучишься? — поддразнивает Сатору, когда спустя несколько минут они выходят из кафе. — Носил бы, если бы мог, милый, — отвечает Сугуру. — Но я не хочу рисковать тем, что кто-нибудь их увидит. — А. Верно. Это разумно. Сугуру уже достает телефон, чтобы посмотреть, каким маршрутом Сатору будет безопаснее всего добраться домой, когда тот вдруг говорит: — Я пока не хочу с тобой прощаться. Сугуру замирает, уголки его губ тянутся вверх, даже когда он смотрит на часы. — Уже почти полночь. Поезда скоро перестанут ходить. Что ты предлагаешь? Сатору пожимает плечами, опуская взгляд на Синнаморолла в своих руках, словно тот внезапно требует пристального изучения. Его пальцы перебирают мягкие уши. Пленка на цветах шуршит, зажатая между его рукой и боком. — Моих родителей нет в Токио, — наконец говорит он. — Они уехали куда-то с Камо и вернутся только на следующей неделе. — О? — откликается Сугуру, убирая телефон обратно в карман. — Наверное, это приятно. Весь дом в твоем распоряжении. — Ага. Полностью. Он все еще возится с ушками Синнаморолла, упрямо смотря куда угодно, только не на Сугуру. Зубы зажимают внутреннюю сторону щеки. — Может… ну, только если ты сам хочешь… ты мог бы зайти ко мне? Сугуру мог бы его поддразнить. И, наверное, даже должен был, настолько это очаровательно. Великий Годжо Сатору спотыкается о собственное приглашение, хотя сам без малейших проблем вторгается в пространство Сугуру, когда ему вздумается. Его плечи немного напряжены, будто он заранее готовится услышать отказ. Этот вид заставляет Сугуру смягчиться. Он подходит ближе, настолько, чтобы кончиками пальцев провести по запястью Сатору. — Ты зовешь меня остаться на ночь? Сатору наконец поднимает на него взгляд. Щеки едва заметно розовеют, губы плотно сжаты, словно он не доверяет себе настолько, чтобы повторить это вслух. — Может быть, — бормочет он. — Только если ты сам хочешь. — Разве тебе не нужно завтра на занятия? Тебе и так осталось мало спать. Я хотя бы иду на работу только после обеда. — Я лучше проведу больше времени с тобой, Сугуру. Пожалуйста? Я не завалю все, если пропущу один день. Не желая даже притворяться, будто есть хоть капля желания отказаться, Сугуру отвечает: — Хорошо, Сатору. С удовольствием. Сатору открывает рот, будто хочет добавить что-то еще, но вместо этого расплывается в улыбке и подается вперед, словно изо всех сил сдерживается, чтобы не кинуться Сугуру на шею. И даже один только этот момент оправдывает согласие.

—

Сугуру ожидал, что квартира Сатору будет роскошной, но, оказавшись внутри впервые, он все равно оказывается поражен. Она огромная, такая необъятная, какой может быть только квартира неприлично богатых людей, особенно в таком тесном городе, как Токио. Высокие потолки, дорогая минималистичная мебель, огромные окна от пола до потолка с панорамным видом на ночной Токио, где огни города мерцают, словно созвездия. Все здесь выглядит безупречно выверенным, наверняка оформленным профессиональным дизайнером. Идеальная, дорогая пустота настолько стерильна, что дом больше напоминает демонстрационный интерьер, чем место, в котором действительно живут люди. Сатору совершенно не вписывается в это пространство. Он с полным безразличием скидывает свои джорданы, не глядя, куда они отлетают, небрежно бросает сумку и кофту на диван в гостиной. На кофейном столике валяется полупустая пачка чипсов рядом со стаканом какого-то напитка, о котором, судя по всему, давно забыли. Посреди всей этой давящей роскоши Сатору двигается так, будто не замечает ее существования. — Добро пожаловать, — без особого энтузиазма говорит он, обводя жестом огромную квартиру, словно в ней нет ничего особенного. — Чувствуй себя как дома. Пока Сатору ведет его по коридору, Сугуру старается не отставать, слишком уж откровенно рассматривая картины на стенах. Некоторые из них, он уверен, стоят больше, чем он зарабатывает за год. А вот комната Сатору действительно в его стиле, отличающаяся от всей квартиры. Здесь нет бардака, но она обжитая. Кровать застелена наполовину, на одеяле валяются худи и пара носков. Рядом с монитором стоит потрепанная игровая консоль, возле нее стопки коробка с играми. На столе, рядом с нелепо выглядящей синей лампой в форме кота, напихано больше пакетов со снеками, чем разумно для одного человека. Больше всего внимание привлекают стены. Постеры повсюду, они закрывают почти каждый свободный сантиметр. Классические японские поп-исполнители и группы: Сего Хамада, Юми Мацутойя, Chage & Aska. Музыкальный вкус Сатору неожиданно ностальгический, на первый взгляд совсем ему не подходит, но почему-то ощущается абсолютно правильным. Есть и постеры фильмов: старые работы Ghibli, Akira, потрепанный плакат Evangelion. Сугуру тихо усмехается, заметив несколько нарисованных от руки артов с Digimon. — Ты просто одержим. Сатору плюхается на кровать, вытягиваясь на ней и закидывая руки за голову. — Один парень продавал свои арты в универе, и я не смог удержаться. Круто же, правда? — Правда. Сугуру продолжает осматривать комнату, пока взгляд не цепляется за полку, плотно заставленную книгами. Неудивительно, что почти все они о космосе. Астрономия, астрофизика, история JAXA, черные дыры, экзопланеты, устройство Вселенной. Некоторые выглядят настолько сложными, что Сугуру даже представить не может, как кто-то способен читать такое ради удовольствия. Толстые тома, забитые формулами и уравнениями. — Это очень странно и безумно — быть в моей комнате? — Немного, — отвечает Сугуру, возвращая книгу, которую листал, на место. — Честно говоря, я не думал, что когда-нибудь окажусь здесь. Ну, учитывая твоих родителей и все остальное. — Ну, их сейчас нет, — ровным голосом отвечает Сатору. Одна рука лежит у него на лбу, будто сама мысль о родителях уже выматывает его. — Я заметил. Сугуру отходит от полки и направляется к кровати. Опустившись рядом с Сатору, он откидывается назад, опираясь на руки. — Знаешь, если будешь достаточно стараться, однажды сможешь улететь в космос и оставить все это позади. Сатору поворачивает голову к нему, в уголках губ появляется легкая усмешка. — И оставить тебя здесь? — Нет. Я бы нашел способ быть там вместе с тобой. Это всего лишь шутка, но Сатору вдруг замирает, и выражение его лица резко меняется. Настолько внезапно, что Сугуру начинает думать, будто случайно задел его, но прежде чем он успевает что-либо спросить, Сатору медленно поднимается, и на руках и коленях подползает к нему через кровать. Сугуру не двигается и не отводит взгляд. Просто смотрит, как Сатору становится все ближе, полностью завороженный тем, как расстояние между ними сокращается с каждым сантиметром. Внутри, впрочем, далеко не так спокойно: в груди внезапно становится пусто, мозг будто переходит на автопилот, а под одеждой становится жарко, почти невыносимо. Не говоря ни слова, Сатору устраивается у него на коленях в позе, в которой они уже бывали, но никогда вот так. Руки Сатору обвиваются вокруг его шеи, пальцы зарываются в черные волосы, и по телу Сугуру мгновенно расходится дрожь, быстро собираясь тяжелым теплом внизу живота. Сугуру сжимает талию Сатору, сначала мягко, потом сильнее, увидев, как дрогнули его ресницы, и спускаясь к бедрам, делая то же самое. Их лица все еще не соприкасаются, но расстояние тает с каждой мучительной секундой, момент зависает в напряженном равновесии. Сугуру просто наслаждается тем, как Сатору реагирует на каждое движение его рук, когда он опускает их на ягодицы и мягко сжимает, вызывая тихий вздох. — Сугуру… — шепчет Сатору, наклоняясь ближе и одновременно подаваясь бедрами вперед. — Да, малыш? Что такое? Ответа не следует. Через пару секунд Сатору уже отчаянно целует Сугуру, проталкивая язык ему в рот, хватая за лицо и наваливаясь так, что Сугуру вынужден полностью лечь назад. Их губы не размыкаются, пока Сатору устраивается поудобнее, нарочито ерзая, от чего Сугуру стонет прямо в поцелуй. Он знает, что Сатору прекрасно понимает, что делает, когда вслед за этим движением следует дрожь. Сугуру не может удержаться, он хватает Сатору за бедра и прижимает к своему паху, направляя движения вперед-назад, пока он не начинает стонать в промежутках между поцелуями. Уже сейчас это ощущается так охуенно, что Сугуру едва может связно думать, не в состоянии сосредоточиться ни на чем, кроме этого момента, кроме того, как идеально Сатору ложится в его руки и целует его так, словно умрет, если остановится. — Ты охуенно горячий, Сатору, — шепчет Сугуру, ведя руками вверх по его талии, а затем снова вниз к ягодицам. Сатору полностью отстраняется, тяжело дыша. Его зрачки расширены, щеки залиты розовым. То, как он беспокойно ерзает, как его пальцы судорожно сжимаются в простыню, будто он сам не знает, что с собой делать, возбуждает Сугуру еще сильнее. Они едва ли прикоснулись друг к другу. Сатору слишком легко поддается. — Ты, эм… — начинает Сатору. Он останавливается, чтобы сглотнуть. — Ты хочешь…? Ох. Вау. Ладно. В этом есть что-то особенное, именно в этом моменте, в том, что Сатору смущается, запинается, не в силах даже произнести это вслух. Его привычная уверенность исчезла без следа. Осталось лишь голое, необузданное желание, редкая и драгоценная уязвимость, которую, Сугуру знает, Сатору не показывает кому попало. Боже, это несправедливо, то, как Сатору заставляет его чувствовать себя одновременно всемогущим и ужасно слабым. — Я хочу что, дорогой? — невинно спрашивает Сугуру. Он поднимает руку, скользит ею по нижней линии челюсти Сатору, по щеке, убирает волосы с лица. Адреналин от того, насколько легко Сатору смущается от такого простого прикосновения, не имеет себе равных. — Меня, — выдыхает Сатору, отводя взгляд. — Я имею в виду… ты хочешь, эм… со мной? Сатору прикусывает губу, и Сугуру замечает, как тот смотрит вниз, а потом резко поднимает взгляд, словно осознав, что сделал, и сейчас вспыхнет от стыда. Это так чертовски мило, что почти жестоко. — Заткнись, — бурчит Сатору. — Я ничего не сказал. — Ты думал. Сугуру смеется, его ладонь скользит выше, пальцы задевают узкую полоску обнаженной кожи там, где приподнялась рубашка. Сатору вздрагивает от этого мимолетного касания. — О? Тебе нравится? Сатору резко выдыхает через нос и хмуро смотрит на него, но в этом взгляде нет никакой угрозы, он изо всех сил пытается не двигаться, но тело выдает его. Пальцы проскальзывают под ткань, касаясь теплой, мягкой кожи, ощущая, как Сатору напрягается. Его тихие вздохи почти неслышны, но в тишине комнаты они звучат оглушительно, делая Сатору еще более беззащитным. Сугуру упирается на локти и наклоняется, его губы зависают над изгибом челюсти Сатору, прямо под ухом. — Скажи это, — шепчет он. Сатору издает тихий, раздраженный стон. Его легко разгадать, но при этом он очень упрям, и отчаянно цепляется за крохи достоинства, которые у него еще остались, даже когда почти теряет контроль. — Сатору. — Сугуру нежно целует его в шею. — Скажи вслух. Чего ты хочешь? — Черт… я спрашиваю, хочешь ли ты потрахаться, Сугуру? Достаточно ясно? Если раньше в комнате было тихо, то теперь стоит гробовая тишина. Сугуру дает словам повиснуть в воздухе, чувствуя, как грудь Сатору быстро поднимается и опускается. Сатору тот, кто никогда не медлит, кто не думает, прежде чем говорить, кто сначала действует, а потом разбирается с последствиями, просто ждет. Завис над пропастью в ожидании того, что скажет Сугуру. — Ты правда хочешь этого? — спрашивает Сугуру, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в расфокусированные глаза Сатору. — Очевидно… Сугуру внимательно разглядывает каждую черту его лица. Расширенные зрачки, легкий румянец на кончиках ушей, приоткрытые губы, будто он хочет сказать больше, но не знает как. Нерешительный, как тонкие травинки на лугу, дрожащие на весеннем ветру, не до конца уверенные в собственных движениях. Пальцы Сугуру ласково скользят по щеке Сатору, большой палец очерчивает линию скулы. — Это не то, что я спросил. Долгий, протяжный вздох. — Да, Сугуру, я хочу этого. Я хочу этого с тобой. Доволен? Именно этого Сугуру и ждал. В одно мгновение он крепко хватает Сатору за талию и толкает его на подушки, отчего мир переворачивается с ног на голову. Так намного лучше, Сатору распластан на простынях, прижатый весом Сугуру. Сатору издает испуганный звук, его руки инстинктивно хватаются за плечи Сугуру. Но как только он понимает, что происходит, он смеется, нервно, но восторженно. — Это… это было горячо, — говорит он хрипло. — Но… разве не ты должен быть снизу? — С чего бы это? — Ну потому что… ну… чтобы я мог, типа… трахнуть тебя? Сугуру искренне старается не рассмеяться, но смех все равно вырывается наружу. Сатору шлепает его по плечу и дуется, пока Сугуру смеется прямо ему в лицо. — Прости, прости, я просто не могу поверить, что ты до сих пор этого не понял. — Чего именно? — Того, что тебе самое место здесь. Сугуру садится на пятки, хватает Сатору за бедра и резко тянет его к себе, прижимая его ягодицы к паху. Дрожь, с которой Сатору пытается сжать ноги — музыка для его ушей. — О! Хорошо, это… — Тебя это устраивает? Сатору сглатывает, его руки сжимаются в кулаки до побелевших костяшек. — Я… думаю, да. Я просто никогда… Взгляд Сугуру быстро мечется между глазами Сатору. Чайно-карий цвет его глаз будто впитывает свет и удерживает внутри себя, тогда как аквамариновый взгляд Сатору мгновенно отбрасывает его обратно. Земля и открытое небо сталкиваются в беспокойном обмене. Сатору выдерживает взгляд Сугуру, не позволяя себе сжаться под его тяжестью. — Ты нервничаешь. — Я не нервничаю. — Ты девственник? — Нет, нет! — Быстро восклицает Сатору. — Просто… я никогда не делал этого с другим парнем. — Оу. Понятно. — Прости... — Почему ты извиняешься, милый? Сугуру снова опускается на локти и начинает осыпать его шею и ключицы мягкими и легкими поцелуями. Если это и правда его первый раз, то ко всему нужно подходить постепенно. — Если ты открыт к этому, я с радостью проведу тебя через все. Никакого давления, хорошо? Мы не будем делать ничего, что тебе некомфортно. — Ты не хочешь, чтобы я трахнул тебя?.. Сугуру пожимает плечами. — Это просто личное предпочтение. Слушай, если тебе некомфортно, мне не обязательно заниматься с тобой сексом, чтобы быть довольным нашими отношениями, хорошо? Пожалуйста, не думай, что ты обязан пробовать что-то, чего не хочешь. — Нет, я хочу попробовать. — Ты уверен? — Да, Сугуру, пожалуйста. Я очень хочу. — Ладно, хороший мальчик, — бормочет он в чувствительное место между плечом и шеей Сатору. Фраза вырывается случайно, вероятно, как результат того, насколько он счастлив, что Сатору, наконец, под ним, готовый к этому. По тому, как Сатору стонет и приподнимает бедра, ясно, что ему это тоже нравится. — Просто позволь мне сделать тебе приятно, ладно? Доверься мне. — Да, да, я доверяю тебе, пожалуйста… Он уже так далеко зашел, такой податливый. — Просто скажи, если нужно, чтобы я остановился. Сугуру не торопится. Его руки медленно скользят под рубашкой Сатору, исследуя ребра, изящный прогиб спины. Его губы оставляют влажные поцелуи на груди, по четким линиям пресса, который неровно поднимается и опускается от дрожащего дыхания Сатору. Он смакует каждый резкий вдох, каждый стон, каждое вздрагивание от прикосновения к особенно чувствительным местам. Все это похоже на первые шаги по свежему снегу в неведомом уголке мира. Следы там, где до него никто не ступал. Получив согласие Сатору, Сугуру помогает ему снять рубашку и брюки, оставляя молочную кожу ловить мягкий золотистый свет настольной лампы. За окном сверкает Токио, как россыпь блесток на черных чернилах, море неона и флуоресцентного света переливается всеми возможными цветами. Сугуру считает, что ничего из этого не сравнится с Сатору. Ни сияние города, ни бесконечные созвездия, растянутые по небу. Даже звезды, которые так любит Сатору, те самые, о которых он читает в своих книгах, те, что находятся так далеко, что к моменту, когда их великолепный свет достигает Земли, они уже успевают погаснуть. Сатору здесь, он реален, и в этом есть нечто такое, чего у небесных тел никогда не будет. И, боже, как он прекрасен. Не только в том смысле, о котором все и так знают, не из-за безупречной симметрии черт, высоких скул, бледной кожи, или невозможной яркости его глаз. Дело в том, что Сатору светится, даже не пытаясь. Его тело двигается от прикосновений Сугуру так, будто только его пальцы способны находить нужные точки и заставлять его дрожать, его розовые губы приоткрываются в ожидании того, что будет дальше, словно с ним никогда прежде не обращались с такой трепетной нежностью. Сатору рассыпается под ним, медленно расскрываясь, как рассвет, поднимающийся над горизонтом на мир, который никогда раньше не видел солнца. И Сугуру думает о том, какое же это счастье — быть первым, кто относится к нему вот так. — Ты нереальный, — выдыхает он. И весь мой, чтобы беречь тебя. Сугуру замечает, как взгляд Сатору с любопытством скользит по его телу, когда он стягивает футболку. Он знает, что у него хорошая фигура. Было бы трагедией, если бы бесконечные часы в спортзале, где он пытался забыть о существовании мира, оказались напрасными. Но ощущение совсем другое, когда понимаешь, что Сатору нравится то, что он видит. Это то, что теперь принадлежит только ему. Взгляд Сугуру опускается к выпуклости в боксерах Сатору, которые вдруг начинают казаться тесными и неудобными. С легкой улыбкой он спускается ниже, оставляя влажные поцелуи и легкие укусы на внутренней стороне его бедер, удерживая ноги Сатору разведенными, когда ощущения становятся слишком сильными и тот пытается инстинктивно отстраниться. И это действует безотказно, судя по тому, сколько тихих стонов срывается с губ Сатору, приглушенных в глубине горла. — Ты та-а-ак долго, — жалуется он, хотя его голова уже запрокинута на подушку. Мышцы живота напрягаются и перекатываются под кожей от каждого слова, от каждого касания губ или языка Сугуру к чувствительной коже. — Не торопись, дорогой, иначе я не смогу сделать тебе достаточно приятно. Легкий укус опасно близко к жару между ног Сатору вызывает у него протяжный стон. — У тебя есть смазка? Она понадобится, чтобы подготовить тебя. — Эм, угу. Есть. Сатору переворачивается на бок и начинает рыться в ящике прикроватной тумбочки, его лицо красное и, вероятно, горячее на ощупь. — Она лежит уже давно. С тех пор как я подумал, что, может быть, мы… мы скоро до этого дойдем. Как идеально, что Сатору тоже думал об этом. От этого намного легче поверить, что Сатору действительно этого хочет, а не делает это ради чего-то другого или под давлением. — Хорошо, сейчас я это сниму, — говорит Сугуру, берясь за пояс боксеров Сатору. Он ждет устного согласия, прежде чем стянуть их, и его взгляд тут же приковывается к члену Сатору. Он несправедливо красивый, как и все в нем, залитый мягким розовым цветом, уже слегка влажный на головке от отсутствия прикосновений. От этого зрелища внизу живота Сугуру вспыхивает голод. — Ты охуенно красив, Сатору. Я мог бы просто сидеть и смотреть на тебя всю ночь. — Спасибо, но я бы предпочел, чтобы ты что-нибудь сделал. Это звучит самоуверенно, но Сугуру видит, как тот ерзает и смущается. Пока Сугуру открывает смазку и выдавливает ее на пальцы, он наклоняется и медленно целует Сатору, надеясь, что это его хоть немного успокаивает. Под спокойствием его рук и осторожными движениями скрывается дикое, жадное желание, первобытная потребность касаться Сатору, чувствовать каждый сантиметр человека, перевернувшего его жизнь. Однако, он не поддается ей, ведь еще не время. Он сохраняет поцелуй мягким, неторопливым, позволяя Сатору задавать темп, брать ровно столько, сколько ему комфортно. Сугуру отчаянно его хочет, но еще сильнее он хочет, чтобы Сатору чувствовал себя в безопасности, знал, что здесь нечего бояться и что он не обязан отдавать больше, чем готов. Сугуру проводит пальцами по бедру Сатору, отстраняясь. — Скажи мне, если тебе что-то не понравится, хорошо? Будь со мной честен. Если нужно будет остановиться, мы остановимся. — Я знаю, — тихо отвечает Сатору. — Со мной все будет в порядке. И снова эта уверенность. Сугуру устраивается между ног Сатору и говорит ему согнуть их. — Я буду медленным. Это твой первый раз, поэтому ощущения могут быть немного странными. Просто скажи, если станет дискомфортно. Сатору не удерживает зрительный контакт, когда рука Сугуру скользит между его ног, что является милым признаком его смущения. Однако Сугуру это нисколько не смущает. Его пальцы двигаются медленно, словно Сатору стеклянная скульптура, готовая разбиться от малейшего касания. Он прижимает скользкие подушечки пальцев к отверстию, Сатору вздрагивает. После минуты круговых движений, что бы он привык к ощущению, Сугуру осторожно вводит средний палец. — О-окей, — выдыхает Сатору. — Вау, эм, бля… это совсем по-другому. — Все в порядке, милый. Я с тобой. — Он с восхищением наблюдает, как его палец исчезает внутри тугого отверстия Сатору, обволакиваемый со всех сторон теплом и напряженными мышцами. Он до сих пор с трудом может поверить, что ему выпала такая честь делать это с Сатору, что у него есть такая привилегия. — Постарайся расслабиться, хорошо? Насколько это возможно. — Знаю, я стараюсь, просто это немного странно. — Все нормально. Не спеши. Просто скажи, если будет больно. Сугуру откашливается, пытаясь прогнать туман в голове, и начинает едва заметно двигать пальцем туда-сюда.  Он не сгибает палец и не ищет то место, которое, как он знает, заставит Сатору стонать, а просто позволяет ему привыкнуть к этому новому ощущению. Через несколько минут его дыхание выравнивается, и он может смотреть Сугуру в глаза дольше пары секунд, прежде чем снова отвернуться. Убедившись, что Сатору справляется, Сугуру аккуратно добавляет указательный палец. Сатору тут же сильнее сжимается вокруг них и шипит от боли, разница в напряжении вызывает дискомфорт. — Тшш, ты молодец, Сатору. Все хорошо. Ты справляешься, дыши. Сатору издает глубокий стон, извивается, протягивая руку, чтобы вцепиться в Сугуру. Он выглядит неземным, когда снимаются самые уязвимые слои. Ему больше нечего скрывать, остается только отдавать себя Сугуру, который обращается с ним так, будто мир рухнет, если о Сатору не позаботиться должным образом. — Ты понимаешь, как охуенно сейчас выглядишь, Сатору? Как хорошо ты ощущаешься? Ты создан для этого, дорогой. Создан для меня. — Блять, Сугуру, я… — Слова обрываются, когда Сугуру двигается глубже. — Ох, о, я-я не могу... — Можешь. Я знаю, что можешь, — успокаивает Сугуру. Сугуру успокаивает его, большим пальцем поглаживая ладонь Сатору, а другие пальцы неторопливо входят и выходят из него. После пятнадцати минут скольжение стало намного легче, но все еще тесно. Сатору не просит его остановиться, поэтому он предполагает, что ему начинает нравиться. — Ты так хорошо принимаешь мои пальцы, малыш. Вот так. Я горжусь тобой. Сатору торопливо кивает и пытается улыбнуться, пытаясь успокоить их обоих. Сугуру ждет еще минуту, затем меняет угол и начинает искать простату. Одновременно другой рукой он начинает ласкать член Сатору, все еще твердый после двадцати минут незнакомых ощущений. Сатору стонет и лениво дергается навстречу, бедра подаются вверх. — Идеально, Сатору, ты идеальный. Скажи, что ты чувствуешь? — Агх, я… я... ох... Сугуру улыбается, надавливая пальцами на мягкую плоть, и Сатору стонет, из его члена вытекает предсеменная жидкость. Нашел. — Сугуру, бля! — Приятно, да? — комментирует он, не останавливаясь на красивом члене Сатору, а ускоряя темп пальцев, каждый раз слегка касаясь простаты, чтобы заставить его выгнуть спину и стонать. — Да, да, это приятно, это так приятно. Продолжай... продолжай. — Угу, вот так, хороший мальчик. Глаза Сатору блестят, и Сугуру не может удержаться от нежного и мягкого поцелуя, который усиливает возбуждение между ног. Все сладкое и восхитительное, что Сугуру когда-либо пробовал, кажется горьким по сравнению с Сатору. Его можно целовать часами, пьянеть от этого, а потом снова и снова возвращаться за новой дозой, чтобы окончательно подсесть. — Можно попробовать третий палец, милый? — Хорошо, как хочешь, — шепчет Сатору, и в его голосе звучит блаженно и отрешенно. И это еще сильнее разжигает жар глубоко внутри Сугуру, желание так сильно удовлетворить Сатору, чтобы никто и никогда не смог с ним сравниться. Сугуру тратит несколько минут, чтобы Сатору привык к ощущению трех пальцев, прежде чем разводит их шире, впитывая каждый несдержанный стон и то, как тело Сатору все легче поддается ему, позволяя делать все, что он захочет. Это оказывается гораздо лучше любых фантазий, которые Сугуру прокручивал в голове, избегая взгляда Сатору на лекциях или терпя его флирт во время консультаций. С пересохшим ртом Сугуру слегка меняет положение, чтобы лучше видеть собственные движения. Смазка оставляет влажный блеск, и на мгновение у него кружится голова от вида того, как пальцы исчезают внутри Сатору, и от близкого, вязкого звука смазки при каждом движении. — Охуительно красиво, малыш. — Он импульсивно целует и кусает внутреннюю сторону бедра Сатору, здесь он может быть грубее, зная, что следы увидит только он. — Не могу поверить, что ты мой. Ты идеален. — Сугуру… — Сатору сглатывает, стонет от очередного движения пальцев, облизывает пересохшие губы. — Я хочу… я хочу, чтобы ты трахнул меня. Движения Сугуру замирают. Эти слова прожигают его насквозь, подпитывая пламя. Он не думает, что когда-нибудь услышит что-то красивее, чем Сатору, просящий об этом. В следующий раз, когда ему не придется быть таким нежным, он заставит его умолять по-настоящему. — Ты хочешь меня, малыш? — Да. Я готов. Я выдержу. Блять. Сугуру тихо мычит и вытаскивает пальцы, наблюдая, как Сатору слегка сжимается от потери. Он неспешно снимает остальную одежду, ухмыляясь, когда Сатору ерзает при виде его члена, будто он не был у него во рту совсем недавно. У Сатору хороший размер и приятный изгиб, но Сугуру солгал бы, если бы сказал, что не возбуждается от значительной разницы между ними. — У тебя есть презервативы? Сатору качает головой. — Они нам не нужны. Я чист. Черт. Было бы разумно остановиться и сходить в ближайший 7-Eleven. Однако, мысли Сугуру слишком далеки от здравого смысла, чтобы он был способен оставаться рациональным. Сатору так красиво лежит перед ним, тяжело дыша с раздвинутыми ногами, готовый принять его член. Это как кадр из греховного сна, и ничто не заставит его остановиться прямо сейчас. — Я тоже. Хорошо, малыш. Ты так хорошо старался, я знаю, ты прекрасно справишься. Сугуру наносит немного смазки на свой член, смачивая его. — Тебе нужно перевернуться на живот. Так будет легче в первый раз. — Но… я хочу увидеть твое лицо. Сугуру улыбается с обожанием. — Ты сможешь перевернуться потом. Я просто хочу, чтобы тебе было максимально комфортно. Он вытирает руку салфеткой, пока Сатору переворачивается, открывая вид на его сильную спину, округлую задницу, и отверстие, которое становится видно только тогда, когда Сугуру раздвигает ему ноги. Он все еще смущается, даже несмотря на то, как далеко они зашли. Не дожидаясь ни минуты мучительного ожидания, Сугуру прижимается к Сатору и приставляет кончик своего члена к нему, все тело Сатору напрягается от прикосновения. — Все хорошо, малыш. Расслабься, насколько сможешь. — Ладно. Ладно, я готов. В этот момент разум Сугуру отключается, и он толкается внутрь. Сатору вскрикивает в подушку, его плечи напрягаются, когда головка медленно растягивает его и проскальзывает внутрь. Сугуру скользит руками вверх-вниз по талии, бедрам и ягодицам Сатору, шепча успокаивающие слова в течение минуты, прежде чем продолжить. — Сугуру, Сугуру, бля, это так... о, черт! — Я знаю, дорогой, знаю. Просто дыши. Сугуру мягко давит на поясницу и проталкивается глубже. Вид того, как Сатору растягивается, принимая толщину его члена, завораживает. Он мог бы кончить от одного этого зрелища, запечатленного в сознании. Он вводит себя по сантиметру, останавливаясь, позволяя Сатору привыкнуть, и довольствуясь тем, что мнет ягодицы и наблюдает за его малейшими реакциями. — Это… хорошо, но пиздец больно. — Угу, знаю. Ты почти на полпути, все в порядке? У тебя отлично получается. Скажи, когда я смогу двигаться. Постепенно, одной рукой удерживая Сатору за талию, а другой опираясь о кровать, Сугуру все-таки удается войти в него полностью. На половине ему приходится закрыть глаза и буквально отключаться от реальности на несколько секунд, потому что ощущения оказываются слишком сильными. Сатору обхватывает его так плотно, так горячо и влажно, что кажется, будто все тело охвачено огнем. Каждый тихий и дрожащий стон, срывающийся с губ Сатору, отдается у Сугуру в члене, не оставляя места ни для каких других мыслей, кроме как трахнуть Сатору до такого состояния, чтобы он чувствовал это еще несколько дней, именно так, как Сугуру себе представлял. В этот момент, когда он наконец оказывается полностью внутри него, Сугуру понимает, что Сатору невольно испортил для него всех остальных. Он не верит, что когда-нибудь испытает такое же опьяняющее чувство с кем-то другим. Не после того, как увидел Сатору совершенно разбитым и до боли красивым. Не после того, как он услышал свое имя на губах Сатору, рассыпающееся на дрожащие слоги. Никто другой не сможет наполнить его таким жаром и такой отчаянной жаждой. Мысль о том, что после этого может никого не быть, по-своему пугает. Наверное, это глупо. Возможно, потом он вспомнит об этом и посмеется. Но сейчас Сугуру верит в это больше, чем когда-либо во что-либо верил. Возможно, Сатору и есть все. — То, как ты ощущаешься, Сатору, — он шепчет, прижимаясь грудью к спине Сатору, все его тело гудит от удовольствия и напряжения. Почти полчаса ушло только на то, чтобы Сатору привык к растяжению, но Сугуру все еще возбужден до предела. — Я, блядь, не могу поверить. Он целует Сатору в висок, затем еще раз. Сугуру тихо стонет ему в ухо, когда Сатору подается бедрами назад, прижимаясь сильнее. — Ты даже не представляешь, как ты сводишь меня с ума. — Так хорошо, да? — слабо смеется Сатору, все еще напряженный. — Ты даже не представляешь. Сугуру оставляет красный засос на его плече. — Как ты себя чувствуешь, малыш? — Лучше. Намного лучше. Думаю… думаю, ты можешь двигаться. — Я могу подождать дольше. — Нет. Пожалуйста. Я хочу. И я дам тебе это. Я дам тебе все. Сугуру не переспрашивает, потому что, вытащив весь свой член из тугого отверстия Сатору, он на мгновение теряет способность говорить. Смазка облегчает скольжение, но Сатору все равно сжимает его так, будто не хочет, чтобы тот уходил, и бесстыдно стонет в подушку, эффективно выплескивая дофамин в затуманенный мозг Сугуру. Он почти полностью вытаскивает член, а затем медленно, в мучительном темпе, снова вводит обратно. — Я так долго этого хотел, — шепчет Сугуру прямо в ухо Сатору, размеренно покачивая бедрами, впитывая каждый звук и дрожь своего ангела. Он приподнимается, чтобы занять более низкое положение, зная, что касается нужного места, когда Сатору издает приглушенный крик. — Я знал, что ты будешь потрясающим, но чтоб настолько. Ты так хорошо принимаешь меня, ты создан для этого, Сатору. Разве нет? — Блять, Сугуру, перестань так говорить… Сугуру сильно прижимает бедра к ягодицам Сатору, проникая так глубоко, как только может. — По-моему, детка, тебе это нравится. Думаю, тебе нравится слышать, какой ты хороший мальчик, только для меня. О, ты стал еще уже. Видишь? Я вижу тебя насквозь. Он просовывает руку под голову Сатору и приподнимает ее ровно настолько, чтобы страстно поцеловать его в губы. Это, безусловно, самый развратный поцелуй, который у них когда-либо был, даже учитывая, что Сугуру глубоко внутри Сатору. Сатору в тумане, потому что его язык рассеяно промахивается мимо губ Сугуру, неуклюже пытаясь ответить на поцелуй, а его губы едва шевелятся. Это даже мило. Постепенно Сугуру ускоряется. Как только Сатору перестает морщиться от боли, он немного быстрее и сильнее толкает бедрами вперед, ровно настолько, чтобы Сатору начал таять и издавать жалобные стоны в простыни. Сугуру не позволяет этому длиться долго, он запускает пальцы в волосы Сатору и поднимает его голову, чтобы его отчаянные стоны наполнили комнату, смешиваясь с медленными, мягкими шлепками кожи о кожу. — Дай мне услышать это, Сатору, — приказывает Сугуру, его мысли путаются, пока Сатору сжимается вокруг него. Это так приятно и идеально. Он мог бы делать это часами, не чувствуя необходимости уйти. — Я хочу услышать, как сильно ты меня хочешь. Сатору пытается что-то сказать, но Сугуру резко, сильнее, чем прежде, толкает бедрами, и тот задыхается, полностью теряя слова в стонах. Сугуру все равно не уверен, что смог бы их расслышать, мир вокруг расплывается, остаются только ощущения, как его член скользит внутри идеального отверстия Сатору. Он не знает, сколько времени прошло, но он решает, что ему нужно увидеть лицо Сатору. Он вытаскивает член ровно на столько, чтобы перевернуть Сатору на спину, и, когда они встречаются взглядами, волна удовольствия захлестывает его. Щеки Сатору мокрые от слез, они блестят на красной коже. Его дыхание прерывистое и неровное, что-то между вздохами и рыданием, губы приоткрыты, красные от поцелуев, а все тело дрожит под руками Сугуру. Сугуру смотрит на него, совершенно завороженный. Боже, посмотри на него. Посмотри, как далеко он зашел. Его растрепанные волосы прилипли ко лбу, влажные от пота. Ресницы, обычно такие белые и почти невидимые, слиплись и мерцают в тусклом свете. Его руки дрожат, сжимая плечи Сугуру, будто если он отпустит их, то его унесет прочь. — Ты в порядке, малыш? Хочешь продолжить? Сатору охотно кивает, возможно, даже слишком, учитывая его измотанный вид, но Сугуру принимает это и входит в его податливое тело. Пронзительный стон разносится по комнате, когда он выгибает спину, прижимаясь все ближе, пока Сугуру снова не входит до конца. Сугуру берет в руки его изящную талию и начинает трахать Сатору, набирая обороты, но все еще следя за сигналами, чтобы, если что, остановиться. Он еще прекраснее, когда лежит перед ним, полностью в его власти, его сухие мышцы напрягаются, а глаза подняты на Сугуру, Сатору, несмотря на затуманенный взгляд и прерывистые стоны, вырывающиеся из широко открытого рта, с трудом обхватывает Сугуру ногами, хотя его растерянность говорит о том, насколько он потерян. — Пож, блять, пожалуйста, — выдавливает он из себя между вздохами и толчками Сугуру. Звук его хриплого голоса приводит Сугуру в восторг. —  Сугу-Сугуру... пожалуйста… — Пожалуйста, что? — дразнит Сугуру, обхватывая подрагивающий член Сатору, предсеменная жидкость скапливается между их животами. Он несколько секунд наблюдает, как его собственный член исчезает в Сатору, натянутое отверстие покрыто смазкой, горит красным и сжимается невероятно сильно. — Ты не можешь просто сказать пожалуйста, ты должен использовать слова, милый. — Агх, я... блять, Сугуру, сильнее! Я хочу больше! Сугуру быстро бормочет ругательства себе под нос, делая то, что просит Сатору, используя свою хватку на талии, чтобы притягивать его к своему члену. — Хороший мальчик, Сатору, ты такой хороший мальчик. Ты так легко раскрылся для меня, не так ли? Даже не верится, что это твой первый раз. — Только… только для тебя, Сугуру. Только для меня. Всего пару месяцев назад Сугуру был бы в ужасе от мысли, что он сейчас здесь, трахает Сатору. Но он не может представить себя где-то еще. Он не может представить, что вернувшись назад он скажет «нет». Он уверен, что никогда больше не будет так счастлив с кем-то другим. Если Сатору когда-нибудь разобьет его сердце, то это будет последний раз, когда кто-либо окажется так близко. Обратного пути нет. Сугуру опускается ниже и глубоко вводит член в Сатору. Он целует его влажные щеки, нос, уголки губ. — Тебе хорошо, милый? — Да, да, очень хорошо, очень! Так много слов, которые Сугуру хочет сказать, так много поз, в которых он хочет Сатору, так много всего, что он хочет попробовать. Но сейчас это было бы слишком. Он близок к оргазму и не хочет перегрузить Сатору в его первый раз. Это все, на что Сугуру мог надеяться, и даже больше. Просто возможность сделать что-то подобное с Сатору, которого он хочет защищать, лелеять и делать счастливым настолько, насколько ему позволят — этого уже достаточно. — Ты хочешь кончить? — шепчет Сугуру, прижимая лоб к его лбу. Тело Сатору подпрыгивает под ним с каждым толчком. — Ммм, пожалуйста, хочу кончить на твоем члене… — Блять, прости, милый, я не могу. Сугуру теряется в слабых, грязных словах Сатору. Теряет ровный ритм, захлебываясь желанием, которое становится только сильнее от громких стонов Сатору прямо у него под ухом. Он двигается жестче, настолько, что кровать слегка ударяется о стену, но ему уже все равно, он просто продолжает забирать все, что Сатору способен дать ему этой ночью. Тяжело дыша, он тянет руку между ними и проводит по напряженному члену Сатору в такт своим движениям. В нем просыпается что-то дикое, когда Сатору запрокидывает голову в беззвучном крике и кончает себе на живот. Кажется, это длится целую вечность, пока с губ Сатору наконец не начинают срываться жалкие всхлипы, пока он не начинает бессильно хвататься за руки Сугуру и бормотать что-то бессвязное в своем затуманенном переизбытком ощущений состоянии. Единственное, что Сугуру удается отчетливо разобрать, это слово «внутрь», и это просьба, которую Сугуру более чем рад исполнить. Он накрывает губы Сатору поцелуем, когда сам достигает оргазма, и приглушенные стоны растворяются между ними. Это чувство выворачивает Сугуру наизнанку, каждая новая волна жара внутри тела Сатору разносится по нему электрическим током так быстро, будто он тонет в заряженной воде. Проходит долгий, сбивчивый момент, прежде чем Сугуру снова способен подумать о движении. Он невесомый и тяжелый одновременно, будто сама гравитация больше не знает, что с ним делать. Но постепенно реальность возвращается, и он, наконец, позволяет телу расслабиться, осторожно опускаясь рядом с Сатору, оставляя ему достаточно пространства, чтобы дышать свободнее. Некоторое время слышно только их дыхание. Медленные глубокие вдохи, далекий шум ночного города за окном и тепло кожи Сатору, все еще обжигающе горячей рядом с ним, покрытой тонким слоем пота. Сугуру оставляет медленный, почти невесомый поцелуй у виска Сатору и легко проводит костяшками пальцев по его щеке. — Эй, малыш, ты со мной? — Мгм… — Звук выходит тихим, но довольным. Ресницы Сатору дрожат, прежде чем он поворачивает голову и смотрит на Сугуру из-под полуприкрытых век. — Да. — Ты в порядке? Сатору моргает, все еще затуманенный ощущениями, а потом медленно кивает. Ладони Сугуру скользят по его телу. — Точно? Скорее всего, потом будет немного болеть, но сильной боли быть не должно. Мне бы очень не хотелось причинить тебе боль. — Ты так переживаешь, — бормочет Сатору, чуть сильнее прижимаясь щекой к его ладони. — Конечно переживаю. Ты вообще осознаешь, что мы только что сделали? Ленивая, сонная улыбка, которую Сатору пытается скрыть, оказывается до невозможности очаровательной. — Да. Ты не причинил мне боль, Сугуру. Я… — длинный выдох. — Я очень рад, что мы это сделали. Мне хорошо. Очень хорошо. И тепло. Сугуру тихо усмехается и наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб. — Это потому, что я все еще лежу на тебе, милый. Прежде чем позволить себе окончательно расслабиться, Сугуру понимает, что нужно позаботиться о Сатору до конца. Уходит несколько минут на то, чтобы убедить Сатору отпустить его принести воды и что-нибудь, чтобы привести их в порядок. Сатору, несмотря на все упрямство, сейчас совершенно вымотан усталостью. Его движения медленные и неловкие, когда он пытается утянуть Сугуру обратно к себе, бессвязно бормоча что-то ему в плечо. — Сатору, — шепчет Сугуру, перебирая пальцами его растрепанные волосы. — Я вернусь меньше чем через пять минут, обещаю. Сатору издает тихий недовольный звук и смотрит на него из-под полуприкрытых век. Похоже, он всерьез пытается решить, стоит ли тратить силы на спор. В конце концов он драматично вздыхает и отпускает Сугуру. — Ладно. Но потом ты будешь заглаживать свою вину. Только убедившись, что Сатору поверил в то, что Сугуру не исчезнет навсегда, он, наконец, выбирается из кровати. Сначала он берет полотенце и смачивает его в ванной, а затем идет на кухню налить воды. В этот момент до него по-настоящему доходит, какое богатство царит в этом месте. Он и так был ошеломлен, как только переступил порог квартиры. Высокие потолки, дорогая современная мебель, окна от пола до потолка с видом на Токио настолько огромные, что создается ощущение, будто он парит над городом, а не находится внутри квартиры. Но сейчас, стоя один посреди этой огромной пустоты, он ощущает это еще острее. Здесь все доведено до безупречности. Одна только кухня выглядит так, будто ее вставили прямо из каталога элитного дизайнерского интерьера: темные мраморные столешницы, холодильник таких размеров, что в него, кажется, поместился бы целый круглосуточный магазин, встроенная кофемашина, выглядящая почти ненастоящей. И все же, самое странное здесь это то, что тут совершенно нет ничего личного. Ни случайно оставленных вещей, ни фотографий на холодильнике, ни каких-либо следов того, что здесь действительно кто-то живет. Сугуру ожидал хотя бы несколько чопорных семейных снимков, выглядящих так, будто людей заставляли позировать под дулом пистолета, но единственная фотография стоит в маленькой рамке ровно по центру кофейного столика в гостиной. Это место создано скорее для того, чтобы им любовались и хвастались перед другими, чем для того, чтобы в нем действительно жить. С одной стороны, большинство людей убили бы за возможность жить в такой квартире. Сказали бы Сатору, что ему повезло, что он избалован, что у него есть все, о чем можно только мечтать. И в каком-то смысле это правда, наверняка он слышал подобное уже сотни раз. Но, с другой стороны, Сугуру и сам не захотел бы жить в настолько безжизненном месте, и теперь он понимает, почему Сатору это ненавидит. А если добавить к этому то, насколько ужасны его родители, учитывая, что Сатору почти никогда не говорит о них без крайней необходимости, и то только чтобы пожаловаться, то существование в этом доме больше похожем на декорацию, чем на настоящую жизнь. Это должно быть невыносимо утомительным. Сугуру медленно выдыхает и качает головой. Это не его проблема, которую нужно исправлять. Он знает это. Сугуру не в силах изменить жизнь Сатору, его семью, холодные пустые пространства, среди которых он вырос. Все, что он может, это стать местом, к которому Сатору без колебаний сможет возвращаться, не пытаясь заслужить любовь. Сатору лежит ровно там, где Сугуру его оставил, почти засыпая. Быстрый взгляд убеждает Сугуру, что с ним действительно все в порядке, но он все равно не может отделаться от мысли, вдруг Сатору проснется утром и пожалеет о случившемся? Возможно, они и правда слишком поспешили. В конце концов, с того момента, как Сугуру ответил ему взаимностью, прошло всего полтора месяца. — Вот твоя вода, — говорит Сугуру, ставя стакан на прикроватную тумбочку. — Попей, пожалуйста. А я пока приведу тебя в порядок. Несмотря на то, что Сугуру мог бы бесконечно смотреть на следы самого себя, медленно скользящие по внутренней стороне бедра Сатору, он все же осторожно проводит полотенцем по коже между его ног, по животу и груди, убирая липкую влагу, которая позже станет неприятной. Время от времени Сатору тихо шипит и вздрагивает от прикосновений, и каждый раз Сугуру невольно морщится вместе с ним. — Прости, малыш, — тихо бормочет он, пытаясь хоть немного облегчить дискомфорт. Голос у него низкий и мягкий, он наклоняется, чтобы оставить поцелуй на бедре Сатору, а большим пальцем лениво выводит круги по его коже. — Ты извиняешься за то, что заботишься обо мне? Сугуру пожимает плечами, склоняя голову, пока продолжает осторожно проводить полотенцем вдоль тонких линий его ребер. — Просто мне не нравится, что тебе больно. Сатору фыркает и лениво вытягивает руки над головой. — Жить буду. И вообще, если что, мне было очень хорошо. Типа… невероятно хорошо. Честно говоря, я особо ничего не ожидал, так что то, насколько это оказалось приятно, просто охуеть какой сюрприз. — Он тянется пальцами и слегка дергает Сугуру за запястье. — Не накручивай себя, ладно? У меня все более чем отлично. Я только что переспал со своим профессором, как мне может быть плохо? Как же хорошо смеяться, и слышать возмущенный визг Сатору, когда Сугуру шлепает его полотенцем. И как же хорошо знать, что это не бессмысленная случайная ночь с кем-то, кто ему безразличен. Сугуру думал, что ему будет странно признавать самому себе, что он перешел эту грань со студентом, но теперь Сатору для него гораздо больше, чем студент, и эта мысль больше не кажется справедливой. Возможно, это не слишком этично с его стороны. Не слишком правильно. Но Сугуру уже давно перешел любые профессиональные границы, которые когда-то между ними существовали. И снова — если бы ему дали шанс все изменить, он бы не стал. Ни за что в мире. Ни за все прекрасные вещи, которые этот мир способен предложить. — Хочешь в душ? — спрашивает Сугуру, складывая полотенце и оставляя его на тумбочке Сатору. — Мм, слишком много усилий. Утром сходим, а простыни я потом поменяю. — Лентяй. Сатору улыбается и тянет к нему руки, делая хватательные движения пальцами. — Ну иди сюда. Когда Сугуру выключает настольную лампу, комната погружается в темноту, только огни ночного города просачиваются сквозь занавески, которые он тут же задвигает. Он помнит, как Сатору жаловался на яркое солнце в Киото. Стоит ему лечь рядом и натянуть одеяло поверх них обоих, как усталость мгновенно накрывает его с головой. Сатору тут же прижимается к нему, устраиваясь у него на груди и зарываясь в его тепло так естественно, будто всегда должен был лежать именно здесь. Сугуру обнимает его одной рукой, пальцы лениво скользят вдоль позвоночника Сатору, прежде чем он оставляет медленный, нежный поцелуй у его виска. — Я так рад, что ты здесь, Сугуру, — шепчет Сатору. Его голос мягкий и сонный, едва громче дыхания. Еще немного и он уснет. Сугуру закрывает глаза и притягивает его ближе. — Я тоже, милый. Ночи всегда были для Сугуру палкой о двух концах. Он любил чувство побега от мира, которое они ему давали, любил относительный покой и отсутствие необходимости беспокоиться о том, что он находится на виду, что на него смотрят, чего-то от него ждут. Но именно ночью приходили призраки. Тишина оставляла для них место, позволяла просачиваться сквозь трещины в его сознании. Их лица мерцали в пустых углах его квартиры, словно заевшая кинопленка, бесконечно прокручивающая один и тот же кадр. Его родители, вероятно, несчастны и полны сожалений. Его хрупкая, медленно угасающая сестра. Мимико и Нанако, когда-то переполненные радостью, любовью и любопытством, пока однажды все это не исчезло, пока от них не остались только очертания пустоты и огня, выжженные в памяти, как шрам, который так и не затянулся. И никогда не затянется. Музыка заглушала все. Чем громче, тем лучше. Она давала ему способ пользоваться ночным покоем, не оставаясь при этом наедине с чудовищами, живущими в его голове. Сейчас вокруг нет звуков. Ну, почти. Иногда слышится шорох ткани, когда кто-то из них шевелится, или далекий автомобильный гудок где-то внизу. Это тоже звук, но его недостаточно, чтобы скрыть что-то по-настоящему страшное. И все же, с Сатору тишина не ощущается огромной бездной, готовой проглотить его целиком. Сугуру больше не нужен шум. Здесь существует новый вид покоя, которого он никогда раньше не знал. Покой, в котором не нужно убегать, чтобы иметь право наслаждаться моментом. Его мысли не мечутся. Прошлое больше не впивается в него когтями. Все идеально, пока Сатору расслабленно лежит рядом с ним. Все идеально, с запахом цитрусового шампуня, оставшимся в его волосах. Все идеально, когда пальцы Сатору бессознательно, но уверенно держатся за его руку, будто даже во сне он точно знает, где его место. Вокруг тихо. По-настоящему тихо. Наконец, — думает Сугуру. Наконец.