Angel.

Парковка была полупустой. Мотор заглох, и в салоне «Ауди» повисла тишина, которую перебивал лишь редкий стук капель, срывающихся с голых ветвей старой липы. На мгновение Арина задумалась: стоит самой выйти из авто или?.. Дверной хлопок выдернул её из размышлений – Слава уже был снаружи, отводя капот, прежде чем приблизиться к двери задней части салона, где сидела его спутница. Мурашева чувствовала прохладный октябрьский воздух на щеках, взглядом сразу устремляясь вверх – к нему. – Позволите? – его голос звучал ровно, но в нём Арина находила короткие ноты дружелюбной усмешки. Она не ответила – лишь кивнула, позволяя Машнову подать ей руку. Подушечки её пальцев ощутили тепло, исходящее от его руки, едва успев коснуться её. Его большой палец бережно, но быстро провёл по коже, будто не желая, чтобы Мурашева что-то почувствовала. Но почему-то именно его касания отзывались внутри Арины куда более остро. Ей захотелось уткнуться взглядом куда-то в мокрый асфальт, в то время, как Вячеслав рассматривал Арину чуть дольше, чем требовалось – на длинные ресниц, на то, как она прокусила нижнюю губу. И только, когда она подняла взгляд, он улыбнулся и шагнул в сторону, давая ей путь. Фасад музея был старым, но не обветшалым – высокие колонны, лепнина, бронзовые ручки массивных дверей, отполированные ладонями тысяч посетителей. Арина взглянула вверх, вспоминая всё, что читала из истории архитектуры Петербурга – одной из тысячи тем, которыми она увлекалась в подростковом возрасте. На мгновение она забыла, зачем здесь оказалась. Мужское предплечье, которое обвивала рука Арины, – наверное, даже больше, чем следовало, – служило ей опорой, ведя к крыльцу здания, пока карие глаза осматривались вокруг. – Вы бывали здесь раньше? – поинтересовался Слава, возвращая внимание Арины к себе. – Нет, – ответила она, чуть повернув голову в его сторону. – Я многое упустила: сначала учёба, потом работа. – Что ж, тогда я рад, что первый раз будет со мной. Фраза растворилась в воздухе, отдаваясь лёгким эхом в голове Мурашевой. Взгляд её вновь ускользнул, а бледных щёк коснулся лёгкий румянец. Усмешка мелькнула на лице мужчины.

***

Тёплый запах выветренного дерева окутал двоих, стоило им переступить порог музея. Аромат олифы, застывшего времени и книжной пыли. Никаких резких одеколонов и дешёвого табака – только тишина, пропитанная воском. Останавливаясь у гардероба, Мурашева чуть выпрямилась, предчувствуя новый наплыв неловкости, смущения и мурашек, тронувших её спину. Кожаная сумка осталась на прилавке, пока пальцы Арины метались с короткой дрожью к поясу, утягивающему плащ в районе талии. Она распустила ленту, переключаясь на пуговицы, уже чувствуя, как он подходит ближе. Его взгляд на плечах ощутился физически, даже быстрее, чем его руки, коснувшиеся плеч, чтобы снова предложить свою незначительную, но приятную любой женщине, помощь. Он молча избавил её от плаща, и Арина едва слышно вымолвила «спасибо», не глядя ему в глаза. Она поспешила ускользнуть к зеркалу, прихватив свою сумочку. Шагнув к собственному отражению, Мурашева взглянула себе в глаза. Длинный вдох, а затем выдох, будто это как-то могло унять напряжение. Настороженность наступала на пятки расслабленности – от этого становилось не по себе. Ужасно. Она снова почувствовала его. Она знала, что голубые глаза едва тронули её спину, но брюнетка не решилась посмотреть через отражение. Вячеслав был спокоен, и это его самообладание было для Арины чем-то совершенно незнакомым, совсем не привычным. Аккуратность, вопрос «разрешите?», который Машнов задавал всякий раз, когда Мурашева хотела сделать обыденную вещь самостоятельно, как она привыкла. Почему-то сейчас это не казалось ей «беспомощностью» – скорее, его иллюзией, – и всякий раз она говорила «да». – Арина, позволите понести вашу сумку? Вот опять. Мурашева смотрела на него через отражение – Слава показал ей номерок из гардероба и закинул его в карман. Уголки её губ приподнялись, и она кивнула. – Вы настоящий джентльмен, – повернулась к нему и протянула сумку Арина. – Стараюсь соответствовать вашим ожиданиям, – вымолвил со скользкой усмешкой Вячеслав, перехватывая ручку вещи. Прикосновения не произошло. – Прошу. Отведя руку в сторону, Слава пригласил Мурашеву пройти вперёд – к помпезной арке, ведущей в первый зал.

***

Натёртый воском пол чуть слышно поскрипывал от каждого медленного, но мягкого шага под подошвой. Вячеслав шёл впереди – руки, сжимавшие ручку сумки, он держал за спиной, ступал ровно, редко посматривая на людей вокруг. Арина же была ведомой: аккуратно ступала за ним, а от незнания, куда деть руки, прижала их к бёдрам, изредка защипывая ткань брюк. Эхом, где-то под высокими сводами, отдавались чужие тихие голоса и мужской кашель, будто обозначавшие присутствие кого-то в пустом музее, что было странно для Питера. Резко Машнов застыл на месте, на что Арина, блуждающая глазами по всему помещению, среагировала не сразу и остановилась слишком близко. – Врубель, – констатировала Арина, глядя на полотно. – Именно. «Демон сидящий» – пик русского символизма. Что вы, Арина, видите здесь? – он, кажется, даже не посмотрел в сторону картины – сразу на Мурашеву. – Скорбящая душа. Он выглядит молодым и полным сил, но глаза говорят о другом... – О чём? – Он чувствует одиночество. В его глазах тоска – он скован собственной плотью. Нежелание быть тем, кто он есть. – Соглашусь. Вы читали лермонтовского «Демона»? Что вы помните? – М.. «...Я тот, чей взор надежду губит; Я тот, кого никто не любит...». Арина вновь посмотрела на картину, цепляясь за каждую детальку, будто пытаясь найти что-то ещё, хотя ещё не до конца понимала зачем. – «...Лишь только я тебя увидел — и тайно вдруг возненавидел бессмертие и власть мою...», – процитировал уже сам Машнов, не спуская глаз с брюнетки. – Кто-то выбирает одиночество сам, а кто-то.. – Не может устоять, – продолжил Слава. – Как думаете, наш убийца мог бы предать идею ради.. женщины? Оставить и отдаться чувствам. Может ли он выбрать одиночество и продолжить воплощать в реальность то, что он считает своим призванием? – Вы считаете, что убийства он видит как своё призвание? – метнула взгляд на Вячеслава Арина. – Возможно. И у дьявола, и у бога есть своя миссия, своё бремя. Так и убийца, может быть, видит в этом свой посыл. Арина хмыкнула, вновь рассматривая глаза демона. – Пройдёмте дальше, – заключил голубоглазый, разворачиваясь в другую сторону. Пыль некоторой тревоги осела где-то в груди. С каждым новым его словом Арина, кажется, только убеждалась в его профессионализме, в его эрудиции. И, знаете, такие умные мужчины казались ещё более привлекательными — это вызывало такую улыбку на лице, что сам Вячеслав, наверное, почувствовал её спиной. Но его слова также служили пищей для размышлений на работе, потому Арина даже расстроилась, понимая, что записать их никуда не получится. Машнов то оттягивал её от работы, то погружал её мысли в это дело, даже не нарочно. Но это уже проблема самой Мурашевой — она чистый трудоголик. Вячеслав же, видимо, выбрал какой-то определённый маршрут и целенаправленно шагал по нему, пропуская неинтересные ему экземпляры. Но Арина не придавала этому особого значения — она впервые доверяла идеям и мыслям мужчины. Они застыли у другого полотна совсем скоро. Но теперь это было не «великая классика прошедших веков». Относительно современный художник – Тимур Новиков, картина – «Пингвины». Зрительный контакт. Глаза, будто на магните, приковались к паре глаз напротив. Его взгляд, как в первый раз, вызывал у Арины приятный холодок. Он едва заметно улыбался, но его глаза были в полном покое, скрывая в себе какую-то тайну. – Как думаете, о чём здесь? – поинтересовался её мнением Машнов, заставляя девушку повернуть голову к картине. Сам он взгляда от неё не оторвал. – О слиянии, – ответила Арина. – О слиянии чего? – Личностей. Иногда люди подавляют в себе свою идентичность, желая быть похожими на того, кого возвысили перед собой. Кумир, идол... – Объект обожания, например, – предложил русоволосый, – знаете, некоторые дети так хотят угодить родителям, что подавляют свои интересы, идя туда, куда ведут их отцы... или матери. Мурашева напряглась. Его тон был совсем спокойным, не давящим – от этого мысли Арины раздваивались. Она молчала, стараясь сохранить лицо, пока Слава устремил взгляд на полотно, но лишь на мгновение. – Всё в порядке? Вы выглядите расстроенно, – перебил тишину мужчина. Она продолжала молчать, будто погружаясь в себя глубже, до тех пор, пока он не коснулся её руки. Арина вздрогнула. – Прошу прощения, – едва слышно начал голубоглазый, улавливая её испуганный взор. – Всё в порядке, просто снова задумалась о работе, – помотала головой брюнетка, поворачиваясь на месте и не сразу понимая одной‑единственной вещи... Слава стоял совсем рядом, почти вплотную к ней. Её будто парализовало. Мысли об отце улетучились. Тишина становилась совсем густой, Арина будто сжималась. Он не подумал сделать шаг назад, она – тоже. Если Мурашева билась в лодке в океане своего волнения, то Слава был будто скала, о которую Арина может разбиться. – У вас ресничка выпала, – с улыбкой подметил Вячеслав. – К слову, ресницы у вас такие длинные. С каждой новой деталью понимаю, почему вам завидуют женщины. Вмиг Арина расслабилась, мягко улыбаясь, заглядывая в голубые глаза. – Благодарю, – её голос звучал чуть тише. – Даже странно, почему у вас нет жены. – Сложно найти человека, который вас понимает, с которым вы мыслите на одном уровне, – пожал плечами он. – Пойдёмте, у меня есть ещё одно творение, которое вам стоит увидеть.

***

Через пару секунд они уже шли бок о бок в сторону следующего экспоната, который выбрал для изучения Вячеслав. Рука Арины лежала на его предплечье, и снова это выглядело слишком естественно для людей, недостаточно знакомых друг с другом. Мурашева по-прежнему была словно не здесь: её глаза смотрели на блестящий от воска пол, а мысли шли лишь об одном. «И у дьявола, и у бога есть своя миссия, своё бремя» – фраза Вячеслава, которая засела в голове. Слава продолжал говорить что-то о «Пингвинах», о символизме свободного ухода. Мол, «они – пингвины – сами захотели слиться с чернотой. Сами захотели исчезнуть – такова их воля. И не важно, о чём речь: об одержимости, угождении или о смерти. Это выбор». И какая-то часть Арины подозревала, что Слава ткнул её в зависимость от мнения отца. Но как он мог знать о делах в её семье? Именно по этой причине она считала эти догадки своего разума бредом. Он сказал это не нарочно. По крайней мере, так она выбрала думать.