Голяк: Магический андерграунд

Гермиона проснулась от крика. Это был не крик ужаса — такой она слышала однажды, когда Блейз перепутал склянки и поджёг занавеску. И не крик ярости — такой иногда доносился из комнаты Драко, когда он спорил с гоблинами по каминной сети. Это был крик человека, который застал домашнее животное за поеданием чего-то ценного. Гермиона узнала его мгновенно, потому что за пять лет в «Ракушке-2» слышала этот крик минимум раз в месяц. Она села на кровати. За окном только-только рассвело — свет был серым, нерешительным, словно солнце и само не хотело вставать. Она накинула халат поверх ночной рубашки — халат был старый, маггловский, купленный на благотворительной распродаже за пятьдесят пенсов, — и вышла в коридор. Крик повторился. Теперь она разобрала слова.       — …ДИПЛОМ! ОН ЖРЁТ ДИПЛОМ! Гермиона замерла на полпути к кухне. Диплом. Её диплом. Единственный официальный документ, подтверждающий, что она, Гермиона Грейнджер, имеет полное магическое образование, несмотря на то что седьмой курс был прерван войной и экзамены она сдавала экстерном уже после восстановления Хогвартса. Она хранила его не из сентиментальности — хотя немного и из неё тоже, — а потому что он мог понадобиться. Когда-нибудь. Если она когда-нибудь решит вернуться в нормальную жизнь.       — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет. Она влетела в кухню. Картина, представшая её глазам, была достойна кисти безумного художника: Блейз стоял на стуле, прижимая к груди кружку с пойлом, и орал; Луна сидела на подоконнике и спокойно наблюдала за происходящим с выражением лёгкого любопытства; Драко стоял в дверях, босиком, в мятой футболке, и его лицо выражало сложную смесь ужаса и веселья. А посреди кухни, на липком полу, новый фестрал — тот самый, которого они украли вчера и который ещё не получил имени, — методично пережёвывал то, что когда-то было её дипломом. Пергамент хрустел. Сургучная печать Хогвартса валялась на полу, переломленная пополам, и фестрал лизнул её, но, видимо, сургуч оказался невкусным, потому что он выплюнул печать и вернулся к основной трапезе.       — Он ест мой диплом, — сказала Гермиона. Голос у неё был спокойный. Слишком спокойный. Драко, который знал её достаточно, чтобы понимать: чем спокойнее Гермиона, тем ближе взрыв, — отступил на шаг.       — Я заметил, — сказал он.       — Ты заметил. И что ты сделал?       — Я позвал тебя.       — Ты позвал меня. Ты не попытался его остановить?       — Я не могу его видеть.       — Ты можешь видеть, как исчезает мой диплом!       — Я видел, как исчезает пергамент, — поправил Драко. — Но я не знал, что это твой диплом. Я думал, это… ну, не знаю. Старая газета.       — У нас нет старых газет. Мы их сжигаем, чтобы не замёрзнуть.       — Значит, это была не газета. Гермиона сделала шаг к фестралу. Тот поднял невидимую голову, посмотрел на неё белыми глазами — она знала, что они белые, хотя не видела их, — и снова уткнулся в пергамент. К этому моменту от диплома осталась примерно половина.       — Отдай, — сказала она. Фестрал не отдал.       — Отдай, пожалуйста. Фестрал дожевал уголок с подписью директора МакГонагалл и перешёл к гербовой части.       — Луна! — взмолилась Гермиона. — Скажи ему, что это важно! Луна наклонила голову набок.       — Он говорит, что это вкусно. Он говорит, что дипломы пахнут усилием. Фестралы это ценят.       — Я не хочу, чтобы он ценил мои усилия, я хочу, чтобы он их не ел!       — Боюсь, уже поздно, — заметил Драко. Гермиона смотрела, как последний кусочек пергамента исчезает в невидимой пасти, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Это был не гнев — гнев пришёл бы позже. Это была та особая, глухая усталость, которая наступает, когда ты понимаешь, что вселенная снова решила пошутить над тобой. Диплом Хогвартса. Её диплом. Который она заработала потом, кровью и бессонными ночами в библиотеке. Съеден невидимой лошадью.       — Я сварил кофе, — сказал Невилл, появляясь в дверях с чайником. — Что я пропустил?       — Фестрал съел диплом Гермионы, — сказал Блейз, всё ещё стоя на стуле. — Это было эпично. Я бы заплатил за это деньги.       — У тебя нет денег, — напомнила Гермиона.       — Именно поэтому я не заплатил. Она опустилась на стул. Липкая поверхность привычно чавкнула. Она посмотрела на остатки сургучной печати на полу, на довольного фестрала, который теперь вылизывал невидимые когти, на Драко, который всё ещё стоял в дверях с этим своим выражением лица — «я не знаю, что сказать, поэтому скажу сарказмом».       — Ну, — сказал он наконец. — По крайней мере, он не съел твой блокнот. Гермиона закрыла лицо руками. Завтрак прошёл в атмосфере, которую Луна охарактеризовала как «уютно-траурную». Гермиона молча ела овсянку — самую дешёвую, без сахара, потому что сахар кончился две недели назад. Блейз наконец слез со стула и теперь сидел за столом, поглядывая на фестралов с опаской. Новый фестрал, наевшись диплома, уснул в углу рядом со Смертиком, и теперь в углу кухни лежало два невидимых существа, от которых исходило тепло и запах мокрой шерсти.       — Надо дать ему имя, — сказала Луна. — Нельзя же всё время называть его «новый фестрал». Это безлично.       — Предлагаю назвать его Диплом, — сказал Блейз.       — Или Гермиона-вторая, — добавил Драко.       — Или просто Ужас, — подхватил Невилл.       — Вы закончили? — спросила Гермиона ледяным тоном.       — Нет, — сказал Блейз. — Ещё есть вариант «Конец карьеры».       — Или «Пожиратель пергамента», — сказал Драко.       — Или «Смерть бюрократии», — предложил Невилл. Гермиона отложила ложку.       — Вы очень остроумные. Все трое. Просто невероятно остроумные. А теперь скажите мне: как мы будем кормить двух фестралов, если у нас нет денег? Остроумие за столом мгновенно угасло.       — У нас есть немного мяса, — сказал Невилл. — Я купил вчера в маггловском магазине. Свинина. Но фестралы её не очень…       — Фестралы не едят маггловскую свинину, — перебила Гермиона. — Они едят магически насыщенное мясо. Гиппогрифьи потроха. Печень акромантула. Что-то, что стоит в пять раз дороже, чем мы можем себе позволить. Она достала блокнот. Раскрыла на странице с бюджетом. Цифры смотрели на неё с немым укором.       — Итак. В этом месяце наш доход составил сорок три фунта и двенадцать пенсов. Расходы — пятьдесят два фунта. Мы в минусе на девять фунтов, и это не считая… Она замолчала. Её взгляд упал на руки Драко. На запястья, если быть точным. Там, где вчера ещё поблёскивали серебряные запонки с изумрудами — фамильные, малфоевские, единственная ценная вещь, которую он не продал за пять лет, — теперь не было ничего. Только бледная кожа и манжеты рубашки, застёгнутые на обычные пуговицы. Драко перехватил её взгляд и спрятал руки под стол.       — Ты продал запонки, — сказала Гермиона.       — Понятия не имею, о чём ты.       — Запонки, Малфой. Серебро. Изумруды. Они были на тебе вчера утром. Вечером их уже не было. Сегодня у нас в холодильнике два фунта гиппогрифьих потрохов.       — Какое удивительное совпадение.       — Сколько они стоили?       — Это не имеет значения.       — Сколько? Драко вздохнул. Он посмотрел в потолок, словно искал там ответ, потом на Луну, словно ждал от неё поддержки, потом на свои руки, которые всё ещё прятал под столом.       — Шесть галлеонов и восемь сиклей, — сказал он наконец.       — Ровно столько, сколько стоят фамильные запонки Малфоев на чёрном рынке, — констатировала Гермиона. — Я проверяла.       — Ты проверяла цены на мои запонки?       — Я проверяла цены на всё, что можно продать. Это называется финансовое планирование. Драко вытащил руки из-под стола и положил их на стол — ладонями вниз, чтобы не было видно дрожи. Но она всё равно видела. Она всегда видела.       — Хорошо, — сказал он. — Да. Я продал запонки. Потому что Смертик был голоден, а новый фестрал — тем более. Ты видела его рёбра? Они торчали так, что я мог их пересчитать, даже не видя его.       — Это фамильная ценность, — сказала Гермиона. — Последнее, что у тебя осталось от…       — От чего? — перебил он. — От семьи? От Мэнора? От жизни, в которой я был наследником, а не посудомойкой? — Он замолчал, взял себя в руки. — Фестралы живы. Это важнее запонок. За столом повисла тишина. Блейз изучал дно своей кружки с преувеличенным интересом. Невилл разглядывал трещину на стене. Луна улыбалась — мягко, отстранённо, словно знала что-то, чего не знали остальные.       — Я не знала, — сказала Гермиона тихо.       — Теперь знаешь.       — Я могла бы… Мы могли бы найти другой способ.       — Другого способа не было. — Он пожал плечами. — Не переживай, Грейнджер. Это просто металл.       — Это не просто металл. Это…       — Это прошлое, — отрезал он. — А прошлое я уже продал. Осталось только будущее. Гермиона хотела возразить, но не нашла слов. Она смотрела на его руки — бледные, с проступающими венами, с дрожащими пальцами, которые он безуспешно пытался унять, — и чувствовала что-то, чему не было названия в её аккуратных списках и бюджетных таблицах.       — Ладно, — сказала она. — Ладно. Она закрыла блокнот. Цифры никуда не делись, но на сегодня с них было достаточно. Вечер наступил незаметно. День прошёл в попытках наладить быт: Невилл пересаживал скрипучник в новые горшки, Блейз пытался сварить новую партию пойла и дважды чуть не взорвал кухню, Луна ушла гулять и вернулась с карманами, полными каких-то подозрительных грибов, которые она объявила «лекарством от мозгошмыгов». Гермиона провела остаток дня, разбирая свои вещи: после утреннего инцидента с дипломом ей хотелось убедиться, что остальные документы в безопасности. Они были в безопасности. Фестралы предпочитали кожу и пергамент, а её маггловский паспорт был сделан из бумаги, которая их не интересовала. Драко исчез. Она не видела его с самого завтрака, и где-то после обеда поймала себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Она нашла его поздно вечером, когда все уже разбрелись по комнатам. Он сидел на кухне, у стола, и смотрел в окно. Нет, не в окно — на фестралов, которые устроились на куче одеял в углу. Смертик и новый — два невидимых, тёплых комка, от которых пахло мокрой шерстью и чем-то сладковатым, как гниющие яблоки.       — Не спится? — спросила она.       — Никогда не спится. Она села напротив. Стол всё ещё был липким, но она уже почти не замечала. За пять лет можно привыкнуть к чему угодно.       — Ты соврал, — сказала она.       — Когда?       — Утром. Насчёт запонок. Ты сказал «это просто металл». Это было враньё. Он не ответил. Он продолжал смотреть на фестралов, и его лицо было почти спокойным — почти.       — Ты продал их, потому что они были последним, что связывало тебя с отцом, — продолжила она. — И ты хотел избавиться от этой связи.       — Ты всегда так хорошо меня читаешь?       — Я просто внимательная.       — Это одно и то же. Они замолчали. Фестралы посапывали в углу, и это был странный звук — такой бытовой, такой обычный, словно у них в доме жили не мифические существа, а пара больших собак. Где-то за стеной кашлял Блейз. Половицы скрипели под чьими-то шагами.       — Ты тоже их видишь, — сказал Драко. Это был не вопрос.       — Да.       — С каких пор?       — С войны. Он кивнул. Она знала, что он видел смерть. Знала, что он сидел в Азкабане. Знала, что он вышел оттуда другим человеком — не тем мальчиком, который дразнил её в школе. Она не знала деталей. Она никогда не спрашивала. И он никогда не рассказывал.       — Ты тоже видишь их каждый день? — спросила она.       — Каждый день.       — И что ты видишь? Он помолчал. Потом повернулся к ней, и она увидела его глаза — серые, как ноябрьское небо.       — В основном отца, — сказал он. — Иногда — тех, кто был в подвале Мэнора. Я не знаю их имён. Я никогда не спрашивал. Гермиона сглотнула. Она вспомнила Мэнор. Вспомнила, как лежала на полу, а Беллатриса склонялась над ней. Вспомнила, как кричала. Вспомнила, как Драко стоял в углу и ничего не делал.       — Ты мог бы что-то сделать, — сказала она. — Тогда. В Мэноре.       — Я знаю.       — Почему ты не сделал?       — Потому что я боялся. — Он сказал это просто, без самооправдания, без попытки смягчить. — Я боялся отца. Боялся Тёмного Лорда. Боялся, что если я пошевелюсь, меня убьют. Или — что хуже — убьют мать.       — Это не оправдание.       — Я знаю. — Он снова посмотрел на фестралов. — Я не ищу оправданий, Грейнджер. Я просто отвечаю на вопрос. Она не знала, что сказать. Ей хотелось злиться — и она злилась. Но эта злость была старой, как шрам на её руке, и такой же привычной. А под злостью было что-то ещё. Что-то, что она не хотела называть.       — Я вижу родителей, — сказала она. — Не своих. Чужих. Тех, кого не смогла спасти.       — Ты спасла многих.       — Недостаточно. Фестрал — кажется, Смертик — поднял невидимую голову и ткнулся мордой ей в колено. Она вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Тепло разливалось по ноге.       — Они чувствуют, — сказал Драко. — Когда больно. Они приходят.       — Откуда ты знаешь?       — Луна сказала.       — Ты веришь Луне?       — Луна — единственный человек здесь, который ни разу не соврал. Гермиона протянула руку и погладила воздух там, где, по её расчётам, должна была быть голова фестрала. Пальцы коснулись шерсти — жёсткой, тёплой, настоящей. Фестрал вздохнул и придвинулся ближе. Драко смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд кожей.       — Ты дрожишь, — сказала она.       — Нет.       — Дрожишь. Я вижу. Он посмотрел на свои руки — пальцы действительно дрожали, мелко, почти незаметно. Он сжал их в кулаки.       — Это просто холод, — сказал он.       — Ты сидишь в двух футах от двух тёплых фестралов. Здесь не холодно.       — Значит, это не холод. Она протянула руку через стол и накрыла его кулак ладонью. Костяшки были острыми, кожа — ледяной. Он замер. Она чувствовала, как напряглись его мышцы, и на секунду ей показалось, что он отдёрнет руку. Но он не отдёрнул.       — Гермиона, — сказал он. Имя — не «Грейнджер», не «ты», а просто имя, — прозвучало как что-то хрупкое. Стеклянное. Готовое разбиться.       — Я знаю, — сказала она. — Я тоже боюсь. Они сидели так долго — может быть, минуту, может быть, десять. Она не считала. Её ладонь лежала на его кулаке, и дрожь постепенно утихала. Фестралы сопели в углу. За стеной Блейз перестал кашлять. Дом засыпал. Потом Драко медленно, осторожно, словно пробуя воду, разжал кулак и повернул руку ладонью вверх. Его пальцы легли на её запястье. Прикосновение было почти невесомым.       — Спасибо, — сказал он.       — За что?       — За то, что не спрашиваешь. Она не ответила. Она просто сидела и держала его за руку, и где-то в глубине её сознания — там, где жили блокноты, бюджеты и списки, — что-то сдвинулось. Что-то, что она не могла сформулировать словами, даже если бы захотела. Гермиона смотрела на его дрожащие пальцы и почему-то не могла отвести взгляд.       — Это просто холод, — соврал Драко.       — Я знаю, — соврала она в ответ. И оба знали, что это неправда.