Голяк: Магический андерграунд

Невилл проснулся первым. Это была привычка, выработанная годами работы в теплицах: вставать до рассвета, пока роса ещё не сошла с листьев, пока воздух холодный и влажный — самое время для пересадки, для черенкования, для всего, что требует осторожных рук и тишины. В Хогвартсе он просыпался в пять, даже по выходным. Профессор Спраут говорила, что у него «зелёный палец» — не магический дар, а просто умение чувствовать растения. Он не спорил. Он действительно чувствовал их: как они дышат, как пьют воду, как тянутся к свету. Иногда ему казалось, что он понимает их лучше, чем людей. Подвал в Лютном переулке не был похож на теплицу. Здесь было холодно, сыро, и единственным источником света был тусклый Люмос Блейза, который тот забыл погасить перед тем, как провалиться в сон. Невилл сидел, привалившись спиной к каменной стене, и смотрел на спящих товарищей. Блейз свернулся калачиком в углу, накрывшись собственным плащом, и во сне его лицо было почти детским — без обычной маски цинизма, без вечной полуулыбки. Луна лежала на перевёрнутом ящике, подложив под голову свёрнутую куртку, и её светлые волосы рассыпались по дереву, как сухие водоросли. Драко и Гермиона сидели у дальней стены, не касаясь друг друга, но близко — ближе, чем обычно. После вчерашней ссоры и примирения они, кажется, заключили какое-то молчаливое перемирие. Невилл не спрашивал. Он вообще редко задавал вопросы — предпочитал наблюдать. Фестралы устроились в дальнем углу подвала. Два невидимых существа, от которых исходило тепло и запах мокрой шерсти. Смертик и Призрак. Невилл не видел их — он не видел достаточно смертей для этого, и где-то в глубине души был этому рад. Но он знал, что они здесь: слышал дыхание, чувствовал движение воздуха, когда они перебирали крыльями. Луна сказала как-то, что фестралы — как растения: растут там, где больно, и питаются тем, что никто не хочет помнить. Невилл тогда подумал, что это очень точное определение.       — Ты не спишь, — раздался голос. Он обернулся. Гермиона открыла глаза и смотрела на него — устало, но осмысленно. Она всегда просыпалась быстро, без переходного состояния, без «ещё пять минут». Её мозг включался мгновенно, как лампа.       — Я привык рано, — сказал Невилл. — Теплицы.       — У нас больше нет теплиц.       — Знаю. Она села, потёрла виски. Волосы у неё растрепались, и она машинально попыталась пригладить их, но без зеркала и расчёски это было безнадёжно.       — Который час?       — Не знаю. Наверное, около шести.       — Нам нужно возвращаться. В «Ракушку».       — Там могут быть авроры.       — Могут, — согласилась она. — Но у нас нет выбора. Там остались все вещи. Документы. Деньги.       — У нас не было денег.       — Было три фунта и мелочь, — Гермиона слабо улыбнулась. — Это тоже деньги. Невилл не ответил. Он думал о другом: о земле, которая осталась в его комнате, — о горшках со скрипучником, о рассаде, которую он не успел полить перед побегом. Растения не умеют ждать. Если авроры перевернули всё вверх дном, его травы, скорее всего, погибли. Пять лет работы — под аврорскими сапогами.       — Мне нужно в оранжереи, — сказал он.       — Какие оранжереи? У нас нет оранжерей.       — Есть, — Невилл помолчал. — Оранжереи Малфоев. Заброшенные. Я был там пару раз. Там может что-то расти. Гермиона нахмурилась:       — Ты хочешь идти в поместье Малфоев? После того, как нас искали авроры и спрашивали именно Малфоя? Это самоубийство.       — Поместье конфисковано. Оранжереи на отшибе, далеко от основного здания. Туда никто не ходит.       — Откуда ты знаешь?       — Я проверял, — просто сказал Невилл. — В прошлом году. Искал место для посадок. Она посмотрела на него долгим взглядом. Невилл выдержал его. Он знал, о чём она думает: о риске, о том, что их могут схватить, о том, что это очередная безумная авантюра в списке, который и так уже слишком длинный. Но он также знал, что выбора нет. И она знала.       — Ладно, — сказала она. — Когда все проснутся, обсудим. Все проснулись через час. Блейз — с проклятиями и поисками фляги, которая, к счастью, уцелела при побеге. Луна — спокойно, как будто она и не спала вовсе, а просто закрыла глаза на несколько минут. Драко — резко, дёргано, с тем же затравленным выражением, которое Невилл заметил у него ещё в «Ракушке» после обыска. Он ничего не сказал о вчерашнем, и Невилл не спрашивал. Обсуждение вышло коротким. Возвращаться в «Ракушку» было опасно, но необходимо — забрать вещи, документы, остатки еды. Оранжереи Малфоев были компромиссом: если там действительно что-то растёт, это может дать им ресурс. Если нет — они хотя бы проведают место, где можно спрятаться в будущем.       — Я иду с Невиллом, — сказал Драко. Все посмотрели на него.       — Это мои оранжереи, — пояснил он. — Вернее, были моими. Я знаю дорогу. И я знаю, где могут быть ловушки. Отец ставил охранные чары на всё, что росло. Даже на клумбы.       — Ты уверен? — спросила Гермиона.       — Я не уверен ни в чём, Грейнджер. Но я иду. Оранжереи Малфоев находились в часе ходьбы от Лютного — на окраине бывшего поместья, там, где когда-то были сады Нарциссы. Драко вёл их через лес, молча, не оборачиваясь. Невилл шёл за ним и думал о том, как странно всё сложилось: он, Невилл Лонгботтом, шагает по малфоевским землям вместе с Драко Малфоем, и это не ловушка, не плен, а совместная вылазка за ресурсами. Война перевернула всё. Или не война — время. Оранжереи показались из-за деревьев неожиданно. Они стояли в низине, скрытые от посторонних глаз разросшимся кустарником, — три длинных стеклянных строения, соединённых крытыми переходами. Стекла были мутными от грязи и времени, кое-где разбитыми, но каркас держался. Невилл заметил, что одна из секций была полностью уничтожена — стекло выбито, деревянные балки обуглены. Следы пожара. Старого, многолетнего.       — Что здесь случилось? — спросил он. Драко остановился. Посмотрел на обугленные балки.       — Авроры, — сказал он коротко. — Когда конфисковывали поместье, они… не церемонились. Тут росли редкие растения, некоторые — с тёмными свойствами. Отец использовал их для зелий. Авроры решили, что проще сжечь, чем разбираться. Невилл почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он вспомнил свои теплицы в Хогвартсе. Огонь. Запах гари. Лопата в руках. «Я просто копаю землю». Он отогнал воспоминание усилием воли.       — Идём, — сказал он. — Может, что-то уцелело. Внутри оранжереи было тепло. Удивительно тепло для ноября — видимо, остатки магического обогрева ещё работали, даже после всех этих лет. Пахло влажной землёй, прелыми листьями и чем-то сладковатым, что Невилл не мог сразу опознать. Свет проникал сквозь мутные стёкла, рассеиваясь мягким зелёным полумраком. Было тихо — только где-то капала вода и шуршали сухие листья под ногами. Невилл медленно шёл по центральному проходу, разглядывая остатки растений. Большинство погибло — без ухода, без полива, без магии. Но кое-что уцелело. Он заметил куст шиповника, разросшийся до размеров небольшого дерева. Пару горшков с мандрагорой — спящей, к счастью. И ещё что-то. Что-то, что светилось в полумраке. Он остановился. В дальнем углу оранжереи, под грудой осыпавшейся листвы, росло растение. Невысокое, по колено, с узкими листьями и мелкими цветками, которые испускали мягкое, пульсирующее свечение — зелёное, с голубоватым отливом по краям лепестков. Невилл никогда не видел ничего подобного. Он присел на корточки и осторожно коснулся листа. Тот был прохладным, бархатистым на ощупь, и от прикосновения свечение на секунду усилилось.       — Что это? — спросила Гермиона, подходя сзади.       — Не знаю, — честно ответил Невилл. — Никогда не видел.       — Это сорняк, — сказал Драко. — Отец пытался его вывести. Говорил, что он испортил весь урожай валерианы. Но он всё равно рос. Каждый год. Как ни выжигали — возвращался. Невилл оторвал кусочек листа, растёр между пальцами и понюхал. Запах был сложный: корица, что-то гнилостное, едва уловимое, и ещё — что-то, от чего в голове стало легко, как после первого глотка огневиски. Он моргнул. Перед глазами на мгновение мелькнуло видение: бабушка, сидящая в кресле с вязанием, и её голос: «Ты всегда был странным, Невилл, но это не плохо». Видение исчезло, оставив после себя тёплое, щемящее чувство.       — Это психоактивное растение, — сказал он. — Я… Я чувствую что-то.       — Что? — спросила Луна. Она появилась рядом, бесшумная, как всегда, и теперь с интересом разглядывала светящиеся цветы.       — Воспоминание. Или не воспоминание. Мечту. Я видел бабушку. Луна наклонилась и вдохнула аромат цветка. Её лицо осталось спокойным, но через секунду она улыбнулась — той самой редкой, настоящей улыбкой, которая появлялась у неё, только когда происходило что-то по-настоящему важное.       — Это соплохвостка, — сказала она.       — Что?       — Соплохвостка. Редкое растение. Оно цветёт раз в десять лет, и его пыльца даёт возможность видеть чужие сны. Или свои. Смотря как принимать.       — Откуда ты знаешь? — спросила Гермиона.       — Папа писал о ней статью. Он считал, что соплохвостка — это мост между мирами. Я думала, она не сохранилась. Думала, её всю уничтожили.       — Почему уничтожили?       — Потому что она запрещена, — сказал Драко. Он стоял чуть поодаль, сунув руки в карманы, и смотрел на растение с каким-то странным выражением — не то отвращение, не то узнавание. — Отец пытался её культивировать. Хотел продавать на чёрном рынке. Но она слишком непредсказуема. Если принять слишком много — можно уйти в чужой сон и не вернуться.       — Это правда? — спросила Гермиона, поворачиваясь к Луне.       — Не совсем. Папа писал, что нужно очень много пыльцы, чтобы не вернуться. Обычная доза просто показывает сны. Приятные сны. Или важные. В оранжерее повисла тишина. Невилл смотрел на светящиеся цветы и думал о том, что они могут значить. Редкое растение. Психоактивное. Запрещённое. Три слова, которые на языке чёрного рынка означали одно: деньги. Большие деньги.       — Мы можем продать это, — сказал он. Гермиона резко повернулась к нему.       — Что?       — Соплохвостку. Если она действительно такая редкая, как говорит Луна, за неё можно выручить целое состояние. Достаточно, чтобы покрыть долг МакКриди. Достаточно, чтобы…       — Чтобы начать наркоторговлю? — перебила она. — Невилл, ты понимаешь, что это незаконно?       — Всё, что мы делаем, незаконно, — сказал Блейз. Он уже стоял рядом, разглядывая растение с видом оценщика, и в его глазах горел тот самый огонёк, который Невилл научился распознавать: огонёк авантюры. — Вопрос не в законности. Вопрос в цене.       — Это не просто незаконно, — Гермиона повысила голос. — Это… это наркотик. Мы не продаём наркотики.       — Мы продаём пойло, — напомнил Блейз.       — Пойло — это алкоголь. Это другое.       — Пойло — это зелье, от которого слепнут гоблины. Не думаю, что Министерство оценит разницу. Гермиона замолчала. Невилл видел, как она борется с собой — её логика, её моральный компас, всё, на чём она строила свою жизнь, вступало в противоречие с реальностью. Реальностью, в которой у них не было дома, не было денег, не было будущего.       — Грейнджер, — сказал Драко тихо. — Ты сама предложила искать компромат. Сама подделала документы. Сама участвовала в краже фестрала. Ты уже нарушила закон. Десять раз. Одиннадцатый ничего не изменит.       — Это другое, — сказала она, но голос её звучал неубедительно.       — Почему?       — Потому что… — она запнулась. — Потому что это касается не только нас. Мы будем продавать это другим людям. Тем, кто может пострадать.       — Люди сами решают, что им принимать, — сказал Блейз. — Мы не заставляем. Мы предлагаем.       — Это цинично.       — Это бизнес. Невилл слушал их спор и думал о том, что они все по-своему правы. Он не хотел становиться наркоторговцем. Он хотел выращивать растения — редкие, красивые, полезные. Но его теплицы сгорели. Его бабушка умерла. Его мир, в котором он был героем войны и профессором ботаники, рухнул, оставив после себя только грязный трейлер и пять человек, которые стали ему семьёй.       — Это просто трава, — сказал он вслух. Гермиона посмотрела на него.       — Это психоактивная трава, которая может вызывать видения и зависимость.       — Это растение, — поправил Невилл. — Оно выросло здесь само. Без ухода, без магии. Вопреки всему. Оно хочет жить. И мы тоже хотим жить. Он посмотрел ей прямо в глаза.       — Я не говорю, что это правильно. Я говорю, что у нас нет выбора. Если мы не заработаем денег, МакКриди сдаст нас аврорам. Нас посадят в Азкабан. Фестралов усыпят или продадут. Всё, что мы строили пять лет, исчезнет. Я не готов это потерять. Тишина в оранжерее стала почти осязаемой. Где-то капала вода. Луна гладила лепестки соплохвостки, и они светились под её пальцами.       — Я не узнаю вас, — сказала Гермиона. — Я не узнаю себя.       — Ты просто устала, — сказала Луна. — Когда люди устают, они перестают различать цвета. Им кажется, что всё серое. Но это не так. Просто нужно немного света.       — И где нам взять свет? Луна улыбнулась и кивнула на растение:       — Вот он. Гермиона долго смотрела на соплохвостку. Потом перевела взгляд на Драко. Тот стоял, привалившись к дверному косяку, и ничего не говорил — только смотрел в ответ. И в этом взгляде было что-то, чего Невилл не понимал, но что казалось важным.       — Хорошо, — сказала она наконец. — Допустим, мы попробуем. Но я хочу знать все риски. Все побочные эффекты. Всё, что может пойти не так.       — Это моя работа, — сказал Невилл.       — Это не работа. Это…       — Преступление, — закончил за неё Драко. — Скажи это слово, Грейнджер. Оно не кусается. Она посмотрела на него.       — Преступление.       — Молодец. Теперь ты в клубе.       — В каком клубе?       — В клубе тех, кто делает то, что нужно, а не то, что правильно. Добро пожаловать. Он сказал это без улыбки, но без враждебности. Просто констатировал факт. И Гермиона, которая всегда спорила, всегда находила контраргументы, на этот раз промолчала.       — Итак, — сказал Блейз, потирая руки. — Сколько мы можем заработать на этой траве? Невилл присел у растения, осторожно отщипнул несколько листьев, растёр их и понюхал. Запах стал сильнее, сладковато-гнилостный, с оттенком корицы. Перед глазами снова мелькнуло видение — на этот раз Хогвартс, Большой зал, Рождественский пир, все живы, все здесь. Он моргнул, и видение исчезло.       — Зависит от дозировки, — сказал он. — Если продавать в чистом виде — это дорого, но опасно. Если разбавлять — дешевле, но безопаснее. Мне нужно время, чтобы изучить.       — У нас нет времени, — сказал Драко. — МакКриди ждёт.       — Значит, будем работать быстро.       — Как быстро?       — Пара дней. Может, меньше. Нужно собрать образцы, проверить свойства, рассчитать дозировку. И нужно место для выращивания. Здесь, в оранжереях, она уже растёт — но нам нужно контролировать процесс.       — Мы можем использовать оранжереи как базу, — предложил Драко. — Сюда никто не ходит. Авроры уже обыскали поместье пять лет назад и не нашли ничего. Сейчас им не до старых оранжерей.       — А если нагрянут?       — Тогда мы снова бежим. У нас хорошо получается бегать. Невилл смотрел на соплохвостку и думал о том, как странно устроена жизнь. Пять лет назад он стоял у горящих теплиц и думал, что всё кончено. А теперь он стоял в других теплицах — холодных, заброшенных, но живых — и думал, что всё только начинается.       — Я останусь здесь, — сказал он. — Сегодня. Нужно осмотреть всё, составить карту растений, понять, сколько мы можем собрать.       — Я с тобой, — сказала Луна. — Я знаю, как разговаривать с соплохвосткой. Она не кусается, но может запутать мысли, если не попросить разрешения.       — А ты умеешь просить разрешения у растений? — спросил Блейз.       — У всего можно попросить разрешения. Не всё отвечает, но попробовать стоит. Они переглянулись. Блейз пожал плечами:       — Ладно. Мы с Гермионой и Драко вернёмся в «Ракушку». Проверим, ушли ли авроры, заберём вещи. Встретимся здесь к вечеру.       — Будьте осторожны, — сказал Невилл.       — Мы всегда осторожны, — ответил Драко. — Просто иногда осторожности недостаточно. Они ушли, и в оранжерее стало тихо. Невилл остался с Луной и двумя фестралами, которые нашли себе место в углу, среди старых горшков. Он смотрел на светящиеся цветы и чувствовал, как внутри что-то медленно, осторожно, как росток из земли, пробивается наружу. Надежда? Или её опасная тень? Он не знал. Но впервые за долгое время он знал, что делать дальше.       — Это просто трава, Грейнджер, — прошептал он в пустоту. — Не дементоры же мы разводим. Пустота не ответила, но Луна, возившаяся с корнями в другом конце оранжереи, подняла голову и сказала:       — Нет. Мы разводим то, за что в Азкабан сажают на десять лет. Невилл вздохнул.       — Я знаю. И продолжил работать.