Голяк: Магический андерграунд

Гринготтс встретил Драко холодом. Это был не тот холод, к которому он привык за пять лет жизни в трейлере с дырявыми стенами, — не ноябрьский ветер, не сырость подвала, не ледяная вода ручья, в которую он опускал разбитые костяшки. Это был холод камня. Древнего, пропитанного веками, равнодушного. Мраморные колонны уходили в темноту высокого свода, и где-то там, наверху, терялись в тенях, которые не разгонял ни один факел. Пол был отполирован до зеркального блеска, и шаги Драко отдавались от него гулким эхом — одиноким, потому что он пришёл один. Он сам так решил. Гермиона спорила — конечно, спорила, она всегда спорила, — но он настоял. «Это мой долг, — сказал он. — Мой перстень. Моё имя. Я должен сделать это сам». Она не согласилась, но отступила. И теперь он стоял в вестибюле Гринготтса, сжимая в одной руке папку с компроматом, а в другой — перстень Малфоев, который она вернула ему утром. Перстень был тёплым от её пальцев. Он всё ещё помнил, как она держала его.       — Мистер Малфой, — произнёс гоблин за стойкой. Голос был сухим, как пергамент, и лишённым всякого выражения. — Вас ожидают. Драко кивнул и пошёл за ним. Они спускались долго. Гринготтс был устроен так, что все важные дела происходили глубоко под землёй, в кабинетах, вырубленных в скальной породе. Драко шёл по узкому коридору, и факелы на стенах вспыхивали сами собой, когда он проходил мимо, и гасли за спиной, отрезая путь назад. Символизм был настолько грубым, что он почти усмехнулся. Кабинет, в который его привели, был круглым, с низким потолком и единственным столом, за которым сидел старый гоблин в очках с толстыми линзами. Его лицо было изрезано морщинами, как карта горной местности, а пальцы, перебиравшие бумаги, двигались с той особой, пугающей точностью, которая была свойственна только гоблинам и хирургам.       — Драко Люциус Малфой, — произнёс гоблин, не поднимая глаз. — Бывший наследник рода Малфоев. Ныне — должник с пятилетней просрочкой.       — Я пришёл закрыть долг. Гоблин поднял глаза. В них не было ни удивления, ни интереса — только профессиональное любопытство оценщика, который прикидывает стоимость вещи.       — Сумма вашего долга, включая проценты и штрафы, составляет семьдесят три тысячи галеонов, — сказал он. — У вас есть чем платить?       — У меня есть это. Драко положил папку на стол. Гоблин посмотрел на неё, потом на Драко, потом снова на папку.       — Это не деньги.       — Это лучше денег. Это информация. Гоблин открыл папку. Его пальцы пробежались по бумагам — быстро, методично, ничего не пропуская. Драко стоял и смотрел, как он читает, и в тишине подземного кабинета было слышно только шуршание пергамента и далёкий стук молотков где-то в шахтах.       — Здесь компромат на Люциуса Малфоя, — сказал гоблин наконец. — На террористическую группировку, связанную с Пожирателями смерти. На коррумпированных чиновников Министерства. На маггловскую преступную сеть. Это действительно ценно.       — Достаточно ценно, чтобы закрыть долг? Гоблин помолчал. Он снял очки, протёр их и снова надел. Потом посмотрел на Драко — впервые за весь разговор по-настоящему, не как на должника, а как на человека.       — Вы понимаете, что отдаёте? — спросил он. — С этой информацией вы могли бы уничтожить своего отца. Восстановить свою репутацию. Заработать состояние. А вы приносите её нам в уплату долга, который даже не ваш личный — это долг рода.       — Я знаю.       — Почему? Драко посмотрел на свои руки. Они дрожали — не сильно, просто привычно, как дрожали всегда в моменты напряжения. Но он не спрятал их в карманы. Он оставил их на виду.       — Потому что я больше не хочу быть Малфоем, — сказал он. — Я хочу быть просто Драко. Гоблин долго смотрел на него. Потом закрыл папку и кивнул.       — Долг рода Малфоев перед Гринготтсом аннулирован, — произнёс он ритуальным тоном. — Все счета разблокированы. Проклятие снято. Вы свободны. Он протянул Драко свиток с печатью. Драко взял его. Пергамент был тяжёлым, плотным, и пах сургучом. Он свернул его и убрал в карман.       — Ещё одно, — сказал гоблин, когда Драко уже повернулся к двери. — Ваш отец узнает о том, что вы сделали. Информация такого рода редко остаётся тайной.       — Я знаю.       — Он будет в ярости.       — Я знаю, — повторил Драко. — Но это уже не моя проблема. Он вышел из Гринготтса под серое лондонское небо и впервые за пять лет вдохнул воздух, который не был отравлен долгом. Они ждали его в старом охотничьем домике — том самом, который стал временным убежищем после ограбления фургона. Блейз сидел на крыльце, лениво перебирая струны маггловской гитары, которую где-то раздобыл. Невилл возился с рассадой в самодельных горшках из консервных банок. Луна кормила Пиздюка и фестралов, и те толкались невидимыми мордами у её ладоней. Гермиона стояла у двери. Она не спросила, как всё прошло. Она просто посмотрела на него — на его лицо, на его руки, которые больше не дрожали, — и всё поняла.       — Ты сделал это, — сказала она.       — Сделал.       — И как ощущения?       — Странно. — Он подошёл и сел на ступеньку крыльца. — Как будто я снял с шеи камень, который носил всю жизнь, и теперь не знаю, как держать голову. Она села рядом. Близко — ближе, чем требовали приличия, ближе, чем позволяла осторожность. Её плечо касалось его плеча, и он чувствовал тепло даже через рубашку.       — Ты знаешь, что будет дальше? — спросила она.       — МакКриди в ярости. Отец в ярости. Зубы в ярости. Все, кого мы обокрали, унизили или обошли, захотят нашей крови.       — Это не то, о чём я спрашиваю. Он повернул голову. Она смотрела на него — не как на сообщника, не как на бывшего врага, а как на кого-то, кого она боялась потерять.       — Я не знаю, что будет дальше, — честно сказал он. — Но я знаю, что сегодня я свободен. И что я не один. Она улыбнулась — не той усталой улыбкой, которую он видел в последние недели, а другой, более лёгкой.       — Знаешь, — сказала она, поднимаясь, — когда мы только въехали в «Ракушку», я разбила чашку. Не специально — просто руки дрожали. Это была дурацкая чашка с отбитой ручкой, и я хотела её выбросить. А Блейз сказал: «Не выбрасывай. Это на счастье». Я подумала, что он шутит. Но оставила. Просто поставила на полку. Она вошла в дом и через минуту вернулась, держа в руке осколок — неровный, острый, с остатками синего узора по краю.       — Она разбилась во время обыска, — сказала Гермиона. — Я нашла осколок, когда мы возвращались за вещами. И почему-то не смогла его выбросить. — Она повертела осколок в пальцах, и Драко заметил, что её руки больше не красные. — Наверное, Блейз был прав. Это на счастье. Она поставила осколок на подоконник — аккуратно, как ставят дорогую вазу. Солнечный луч, пробившийся сквозь доски на окне, упал на него, и синий узор на мгновение вспыхнул.       — Теперь это талисман, — сказала она. — Нашего дома. Которого у нас пока нет.       — Будет, — сказал Драко.       — Ты уверен?       — Я впервые за пять лет уверен в чём-то. Она посмотрела на него, и в этом взгляде было что-то, от чего у него перехватило дыхание. Он вспомнил, как сидел с ней в подсобке особняка Ноттов, как она плакала, и как он сказал: «Добро пожаловать в клуб». Теперь она была в клубе. И он тоже. И все они.       — Завтра будет хуже, — сказала она.       — Знаю, — ответил он. — Но сегодня я хотя бы не один. Она не ответила. Просто осталась сидеть рядом, и её плечо по-прежнему касалось его плеча, и этого было достаточно. За их спинами, в охотничьем домике, Пиздюк стащил у Блейза вторую запонку. Фестралы спали у печи, согревая старые доски теплом своих невидимых тел. Невилл пересадил последний росток скрипучника в новую банку и улыбнулся ему, как старому другу. Луна гладила пробку от сливочного пива и что-то тихо напевала — мелодию, которую когда-то пел её отец. А на подоконнике лежал осколок разбитой чашки — кривой, острый, никому не нужный, кроме них. И он был прекрасен.