Шерлок Холмс и Чудовище из глубинки

      Дом Юли был маленьким двухэтажным и очень светлым. Плющ вился по стенам в некоторых местах, из сада в гостиную вела большая стеклянная дверь, но была и ещё одна – со стороны дороги. Холмс заметил, что «официальная» дверь почти не использовалась – трава росла там, где ей велела природа, и ничьи ноги ее не вытаптывали. Кривжа застал их как раз напротив этой дорожки, но, вместо того, чтобы бежать сразу к крыльцу, Юля повела его по дороге, огибающей дом. Холмс ехал по этой дороге от станции, и он в жизни бы не подумал, что такое чудесное строение могло бы принадлежать языческой старейшине. Впрочем, сейчас он уже сомневался, что вообще понимает смысл язычества и их облик в обществе.       В гостиной горели лампы, они вошли, и Юля сразу же закрыла дверь. Не было ни собак на цепи, не вышла их встретить старая экономка. – Все уже наверное спят. – тихо заключил Холмс. – Кто? – Юля, разжигающая камин, обернулась.       Холмс повел рукой. – Ну, слуги.       Юля нахмурилась. – Тут только мы.       Они какое-то время обменивались растерянными непонимающим взглядами. – То есть, вы живёте одна возле леса на отшибе?       Юля сморщилась. – Это вы на отшибе живёте. – С уже знакомой скандальной интонацией произнесла она. – Я живу в прекрасном доме в живописной местности. Станция – в пешей доступности, деревня – десять минут пешком. – И лес. – Холмс кивнул. – У англичан какой-то врождённый страх леса? – Юля отряхнула руки и переложила какие-то бумаги с кресла у камина на стол, махнула на кресло Холмсу. – Садитесь.       Она прохаживалась по комнате, что-то двигая, что-то убирая. Холмс впервые спокойно огляделся. Да, тут совершенно точно жил один только человек. И эта комната удивительным образом напомнила Холмсу его собственное жилище: кипы бумаг кое-где были свалены в угол или стояли высокими стопками, грозясь упасть от малейшего ветра. Напротив камина, чуть дальше от центра, стоял большой стол, на котором грудились химические колбы и пробирки. Там же валялись справочники, словари, тарелка с засохшим недоеденным бутербродом. И книги: в застекленном стеллаже, встроенном в стену так, что Холмс не сразу обратил на него внимание, было очень и очень много книг – на английском, русском, немецком, французском, встречались и совсем незнакомые ему языки.       Он посмотрел на язычницу. Девушка сосредоточенно прибиралась. Перехватив взгляд сыщика, она растерянно развела руками, в которых держала очередную папку. – Я прошу прощения за беспорядок, – неожиданно глухо произнесла она, – раз в неделю ко мне приходит женщина из деревни убираться, но это чтобы я совсем не заросла пылью... Ко мне обычно заходит только Фицрой, а он привык, и я...       Холмс ласково улыбнулся и поднял руку, останавливая этот стыдливый поток. – Прошу, не извиняйтесь! – он приложил руку к груди. – Вы не можете себе представить, какое я испытываю удовольствие, находясь тут!       Юля неопределенно кивнула. – Хотите чай или есть? Я могу что-нибудь приготовить: бутерброды или яичницу. Я обычно не ем. Хотя моя помощница всегда приносит мне пироги, домашнюю еду. Она считает, что я плачу ей невероятно много за один рабочий день в неделю. А мне кажется, что сто фунтов в год за то, что это прекрасное создание спасает меня от смерти на мусорке – это наоборот ничтожная сумма.       Холмс кивнул, и Юля, поняв это как-то по-своему, исчезла в темном коридоре. Судя по звукам, где-то в коридоре находился вход на кухню, но со своего места Холмс видел только пару дверей, уходящих в противоположную сторону. Сто фунтов в год за четыре рабочих дня в месяц. Сто фунтов получает хорошая гувернантка в прекрасной семье. Сто фунтов получает работяга с завода, который ежедневно дышит пылью и ещё невесть чем. Холмс вместе с Ватсоном платили бы миссис Хадсон двести пятьдесят фунтов в год за съем и полное обслуживание двух мужчин в быту в центре Лондона. Холмс, со своей царской щедростью и пониманием неудобств, которые терпит от него его хозяйка ежедневно, конечно же платил больше. Он другим взглядом осмотрел помещение. Мебель из дорогого дерева, выполнена превосходно, ткани такие же дорогие, ничего протертого, порванного или слишком старого. Либо Юля этим не пользовалась, либо эти вещи были созданы служить столетия. Взгляд упал на дипломы и лицензии в рамках. Он не знал, сколько женщине нужно было заплатить, чтобы получить хоть какое-то образование, а не несколько и таких сложных. Бросился в глаза ему и подсвечник, который не вписывался в атмосферу довольно современной комнаты – старый, с вензелями, тяжёлый и какой-то знакомый.       Юля вошла, неловко пытаясь удержать подбородком все, что несла в руках без всякого подноса. Холмс подскочил и принялся ей помогать, принимая все из её рук и выставляя на маленький столик между своих креслом и её, видимо, диваном. Набор еды был непривычным, но щедрым и приятным глазу. Кружки с чаем были большими, и Холмс вспомнил, что в России пьют чай не так как в Англии.       Они расселись по местам. Холмс потёр ладонями колени от неловкости. Спрашвиать женщину в лоб про деньги было не просто некрасиво, а могло вполне быть истолковано в корне неверно. – Что? – спросила она.       Холмс помотал головой. – Очень красиво.       Она кивнула. – Папа построил этот дом для семьи, тогда ещё в деревне не было столько пустующих домов, везде по соседству жили язычники. Мы не собирались жить здесь постоянно, и после смерти папы, община сохранила этот дом для меня. Знаете, у язычников свое отношение к правам женщин и её положению в природе. Но язычники не глупые, они понимают законы стран, в которых живут. Этот дом – собственность общины, и всё ценное в нем – тоже. Это на случай, если я неудачно выйду замуж и мне придется куда-то сбежать. Ну, вы понимаете.       Холмс кивнул. Он знал сотни таких историй: мерзавец женится на бедняжке ради её денег, и безжалостные английские законы считают, что это ЕГО собственность. В случае развода женщине не остаётся ничего, кроме как вернуться в отчий дом в статусе приживалки обузы. Это если есть отец, у него есть дом, и её в неё примут. – Если бы у меня была дочь, я бы тоже так сделал. – Он наконец закивал, отпивая чай и отправляя в рот бутерброд.       Она слабо улыбнулась, грея руки о кружку. Они внимательно, почти лениво, следили друг за другом, слово ждали момента, чтобы начать честный разговор.       Они плавно перескакивали от темы к теме. Холмс рассказал немного про свою семью – захолустные помещики. Юля усмехнулась: у неё было почти то же. Мама была христианкой, дочерью генерала и бывшей полевой медсестры, папа был сыном учёного: астронома, биолога, химика. Но в языческой общине деда знали старейшиной-звездочетом и травником. Маму папе заменила кормилица, которая так и прожила с ним всю жизнь после смерти собственного сына: растила его детей, следила за домом, руководила делами. Мама с неплохим приданным, папа – дипломат и предприниматель.       Он умер в шестьдесят три года от приступа астмы, когда Юле было пятнадцать, и солнце, кажется потухло. Мама от горя сошла с ума (и, чуть понизив голос, Юля растерянно бубнит: или перестала скрываться), и Юля была вынуждена бежать в Англию к дальним родственникам и общине.       Язычница докоснулась до шрама на горле, во время рассказа она то и дело тепла шрамы на ладонях, Холмс уже замечал у неё эту привычку в период задумчивости. Здесь попала в беду и едва не погибла. Но вырвалась и сбежала. Процентов с дел отца, оставленных ей в наследство и накопленных за всё время, чтобы она ими не пользовалась, хватило бы и так на вполне себе спокойную жизнь, но у Юли было то, чего не было у многих других женщин – полное право на образование. Она училась с рождения и продолжила учиться здесь, получила медицинскую лицензию и могла готовить отвары и косметику, делала духи – химические колбы для этого. – Монетка тут, монетка там, – она повертела головой, – и вот я могу заниматься своей жизнью так, как хочу, и никогда не думать, что кто-то может отобрать у меня свободу.       Холмс слушал её внимательно, с мягким выражением понимания на лице, коротко улыбался. – Так... что же за несчастье произошло? – он кивнул на шрамы.       Юля поморщилась и отмахнулась. – Много негодяев на свете. – расплывчато ответила она. – Естественно, едва совершеннолетняя девушка в чужой стране всем своим видом словно кричит: нападите на меня!       Она почти нервно усмехнулась и Холмс усмехнулся так же. – Ну ничего, – она выдохнула и махнула рукой, – люди, сделавшие это, давно мертвы. Нет-нет, не смотрите! Община и кровная месть тут ни при чем, есть просто бог на небе!       Она показала пальцем на потолок, и Холмс согласился.