Смысл

И в этих мучениях я провел месяц. Месяц, блядь. Тридцать дней ада, который постепенно перестал быть адом. Или я просто привык. Не знаю. Многие предметы закрыл. Честно. Сам. Без папиных денег, без взяток, без «ты же понимаешь, кто мой отец». Просто сидел, учил, сдавал. Где-то на троечку, где-то на четвёрочку. Преподаватели удивлялись. Некоторые — как тот мужик с матанализа — опустили меня на самотёк, мол, «ты нормальный, Любцев, делай что хочешь, только оценки приноси». А кто-то... кто-то просто выправил меня. Не словами. Не нотациями. Просто — своим существованием. Маша. Маша за это время стала какой-то родной. Я не заметил, как это случилось. Честно. Вчера сидел на паре, смотрел на неё сбоку — на её вечно съезжающие очки, на рыжие волосы, которые она теперь часто распускает, потому что косичка ей надоела, и поймал себя на мысли: «А мне с ней спокойно». Спокойно. Понимаете? Я, Кирилл Любцев, которому всегда везде было либо скучно, либо весело, но никогда — спокойно. С ней — спокойно. У меня теперь не только друг Серёжа, но и заучка-подруга Маша. Странно звучит. Ещё страннее — ощущается. Она теперь сидит иногда ночами и переписывает мои конспекты. С гоблинского на человеческий. Потому что я пишу как курица лапой, сокращаю слова до неузнаваемости, теряю смысл где-то между первой и второй строчкой. Она терпеливо расшифровывает, переписывает аккуратным почерком и скидывает мне фото. — Ты бы могла просто дать мне свои, — сказал я ей как-то. — Нет, — ответила она. — Так ты хоть визуально запоминаешь. Чужие конспекты никто не учит. Она права. Конечно, права. Меня это уже не бесит. Мы теперь вместе ходим на пары. Сидим рядом. Она подсказывает, если я туплю. Я подкалываю её, если она слишком серьёзная. Иногда она смеётся — звонко, заразительно, и тогда весь её «образ отличницы» рассыпается, как карточный домик. Оказывается, у неё есть чувство юмора. И оно странное. Как и она. Иногда после пар мы пьём кофе в дешёвой студенческой столовке, потому что у меня до сих пор карманные — копейки. Папа не увеличил лимит. Проверяет, наверное, сдохну я или нет. Не сдох. Привык. К метро. К тому, что люди толкаются. К дешёвому кофе из автомата. К тому, что я сам стираю свои вещи — потому что Михалычу и Борзым приказали не помогать. Я повзрослел, что ли. Противно звучит. Но факт. И вот опять утро. Опять, блядь, утро. *** Звонок будильника врывается в голову как пожарная сирена. Я машинально хлопаю по телефону, сбрасываю, понимаю, что вставать всё равно придётся. Шесть тридцать. За окном — серое московское небо. Холодно. Дождь собирается. Или уже идёт, мне лень проверять. Я сижу на кровати. Тру лицо. Волосы — чёрные, спутанные — лезут в глаза. Сегодня понедельник. Самая мерзкая пара — философия. Елена Викторовна меня невзлюбила после того раза, когда я ответил на её вопрос. Теперь она ко мне цепляется каждый раз. Но мне плевать. Я умею отвечать. Спасибо Маше — она научила меня выделять главное из потока воды, которую льют преподаватели. Я встаю. Иду в душ. Вода — еле тёплая. Кто-то перекрыл стояк, или просто утро такое. Смотрю в зеркало. За месяц я изменился. Не сильно внешне — всё те же чёрные волосы, тот же пирсинг, те же утончённые черты. Но глаза... глаза стали другими. Усталыми, что ли. Или серьёзными. — Ну что, Любцев? — спрашиваю себя. — Выживаешь? Зеркало не отвечает. Оно вообще молчаливое. Одеваюсь. Джинсы. Свитер — потому что похолодало. Кроссовки. Никаких рубашек за миллион, никаких брендов. Маша сказала однажды: «Ты выглядишь как новогодняя ёлка, когда всё это надеваешь». Я обиделся. Но потом посмотрел в зеркало и понял — она права. Сейчас я выгляжу как обычный студент. Со стороны не скажешь, что я — Любцев. Что папины активы исчисляются миллиардами. Что у меня когда-то была тачка за пять лямов. Сейчас я — просто Кирилл. И это... странно. Но не плохо. Я собираю рюкзак. Тетради. Конспекты. Ручки. Всё, что Маша велела взять. Даже яблоко положил — она сказала, что надо питаться нормально, а не одними бутербродами из столовки. Выхожу из дома. На улице — моросит. Я достаю зонт — чёрный, простой. Не раскладываю. Люблю, когда дождь на лицо падает. Иду к метро. Знакомым маршрутом. Мимо тех же домов, тех же ларьков, того же мужика, который каждое утро продаёт газеты и здоровается со мной. Я киваю ему. В метро — привычная толкотня. Я уже научился лавировать между людьми, не наступать на ноги и не злиться на каждого, кто меня задел. Сажусь в вагон. Достаю телефон. Проверяю сообщения. От Серёжи — смайлик и «встретимся на выходных? соскучился, козёл». Улыбаюсь. От Маши — «Доброе утро. Я уже в универе. Конспект по экономике скинула вчера вечером, посмотри перед парой. И не забудь зонт, будет дождь». Зонт у меня в руке. Но я всё равно отвечаю: «Спасибо, мам». Она скидывает смайлик-тыкву. Сердится, когда я называю её мамой. Я убираю телефон. Поезд едет. За окном — тоннель. В отражении стекла — моё лицо. Чёрные волосы, пирсинг, усталые глаза. — Месяц, — говорю я себе. — Ты продержался месяц. Осталось два до каникул. А там — свобода. Новая жизнь. Или не новая. Я не знаю. Но почему-то не боюсь. Когда выхожу из метро, дождь усиливается. Я раскрываю зонт. Иду к МГУ. У входа — она. Стоит под козырьком. В своей бежевой куртке (новой, я заметил — на прошлой неделе купила). Волосы сегодня распущены — рыжие, вьются на ветру. Очки — на месте. Увидела меня. Махнула рукой. Я ускоряю шаг. — Не опоздал? — спрашиваю, подходя. — Ты всегда опаздываешь на пять минут, — отвечает она. — Я привыкла. — Это я специально. Чтобы ты не расслаблялась. Она закатывает глаза. Берёт меня за рукав — за привычку тянет внутрь здания, чтобы я не мок под дождём. Я позволяю. Месяц назад я бы возмутился. Сказал бы: «Руки убрала, нянька». Сейчас — иду за ней. И улыбаюсь. Потому что этот месяц... он был странным. Тяжёлым. Унизительным где-то. Но он был не один. Рядом были Серёжа, который звонил каждый вечер и ржал над моими историями про универ. И Маша. Которая стала родной. Я до сих пор не знаю, как это назвать. Дружба? Привычка? Глупая привязанность? Но мне хорошо. И это, блядь, пугает больше, чем папины угрозы. — Мааааш... Я тяну её имя, как жвачку. Специально. Знаю, что бесится, когда я так делаю. Но сегодня утром она какая-то слишком сосредоточенная — листает свой ежедневник, сверяется с расписанием, что-то помечает. Надо её расшевелить. Она поднимает голову. Очки съехали на нос, как всегда. — Что? — А ты идёшь на вечеринку к Антону по случаю Хеллоуина? Маша замирает. Буквально. Перестаёт листать, перестаёт дышать, смотрит на меня так, будто я спросил, не хочет ли она прыгнуть с парашютом без инструктора. — К Антону? — переспрашивает. — С экономического? — Ну да. Там весь поток будет. И не только наш. Говорят, крутое место арендовал, с тематическими комнатами, с баром, с... — Я знаю, что такое вечеринка, Кирилл, — перебивает она. Сухо. — Я просто... не думала, что меня кто-то позовёт. Я усмехаюсь. — Ну вот я и зову. Она смотрит на меня поверх очков. В её зелёных глазах — подозрение. И ещё что-то. Смущение? — Ты меня зовёшь? — А что, у тебя другие планы? — я откидываюсь на спинку стула. — Конспекты переписывать? Домашку делать? До полуночи учить экономику? Она молчит. Но я вижу — попал. — Слушай, — я наклоняюсь к ней ближе. Говорю тихо, чтобы никто не слышал. — Ты месяц пахала на меня. Конспекты, подсказки, ночные бдения. Ты заслужила отдых. Ну, и костюм какой-нибудь придумаешь. Будет весело. — Я не умею веселиться, — говорит она. И в голосе — не кокетство. Честная самооценка. — Научишься, — пожимаю плечами. — Я рядом буду. Не дам тебе заскучать. Она снова молчит. Долго. Я уже думаю — всё, отказ, сейчас скажет что-то про «мне нужно учиться» или «это не моё». — А кто ещё идёт? — спрашивает она наконец. Я перечисляю. Называю общих знакомых. Пару девчонок с её потока. Серёжу — он, кстати, обещал притащить кого-то из своих. Она слушает. Грызёт колпачок ручки. Я замечаю, что она это делает, когда волнуется. — Ладно, — говорит она. — Я подумаю. — Отлично, — я хлопаю ладонью по парте. — В пятницу заеду за тобой. — Заедешь? — она вскидывает бровь. — У тебя же машины нет. Я на секунду зависаю. Точно. Машины нет. Папа всё ещё не вернул. — Такси, — поправляюсь я. — Закажу такси. Не переживай, не опозорюсь. Она криво улыбается. Первый раз за сегодня. — Ладно, Любцев. Уговорил. — Я умею уговаривать, — говорю я с наглой ухмылкой. Она закатывает глаза и возвращается к своему ежедневнику. Но я вижу — она улыбается. Настоящей улыбкой. Краем губ. И у меня внутри что-то ёкает. Я отвожу взгляд. Смотрю на доску. Преподаватель ещё не пришёл. Маша. Вечеринка. Хеллоуин. Я сам не знаю, зачем её позвал. Наверное, чтобы отплатить. Чтобы она увидела, что мир не состоит из конспектов и дедлайнов. Чтобы она... расслабилась. Или чтобы я сам понял, почему мне с ней спокойно. Не знаю. Но почему-то жду пятницу. И это странно. Потому что я по мальчикам. А она — девчонка в бабкиных штанах, которая теперь носит волосы распущенными и иногда смеётся надо мной. — Кирилл, — говорит она через минуту. — М? — Я не буду надевать костюм. — Будешь, — отвечаю я не глядя. — Не буду. — Поспорим? Она поворачивается ко мне. В глазах — вызов. — На что? — На желание, — говорю я. — Проигравший выполняет любое желание победителя. Она смотрит на меня долго. Потом протягивает руку. — Идёт. Я пожимаю её ладонь. Она тёплая. И маленькая. Моя рука её полностью накрывает. — Зря ты согласилась, Маш, — улыбаюсь я. — Я никогда не проигрываю. — В первый раз всё бывает, — отвечает она.