Смысл

Утром просыпаюсь у Серёжи. Не сразу понимаю, где я. Потолок — белый, высокий, с лепниной. Люстра — дурацкая, хрустальная, которую Серёжина мама притащила из какого-то французского замка. Шторы задёрнуты, но сквозь щель бьёт солнце — белое, злое, утреннее. И оно прямо в глаза. Я хочу сказать что-то нечленораздельное. Вместо этого издаю жалобный стон. Потому что голова. Голова, блядь. Она раскалывается. Как будто внутри поселился маленький гном с отбойным молотком, и ему очень весело. Каждая секунда — удар. Каждая мысль — боль. Я даже не помню, как мы уехали с вечеринки. Помню балкон. Помню Максима. Помню... всё остальное. А после — провал. Видимо, «ворона» добавила в виски что-то более серьёзное, чем я думал. Или я просто перебрал. Или и то и другое. И тут я понимаю, что не один. На меня навалилось что-то тёплое, тяжёлое и явно живое. Я поворачиваю голову — насколько позволяет боль — и вижу. Серёжа. Он дышит мне в шею. Закинув конечности на меня — руку на талию, ногу на ноги. Его дурацкий зелёный парик сбился набок, лицо — в разводах грима. На щеке — отпечаток подушки. Он спит. И посапывает. И тихонько пускает слюну мне на плечо. — Блядь, — шепчу я. — Моя головушка... Пытаюсь отодвинуться. Серёжа мычит что-то и прижимает меня крепче. Во сне он сильный. Во сне ему плевать на мои страдания. — Серёж, — тру его в плечо. — Серёжа, отвали. — М-м-м, — мычит он. — Ты тяжёлый, ёбаный рот. — М-м-м, — соглашается он и перекидывает ногу выше. Теперь его бедро на моём животе. Всё. Конец. Я придавлен. Я лежу и смотрю в потолок. Воспоминания возвращаются кусками. Как мы ехали в машине. Маша сидела спереди с водителем и что-то напевала. Антон остался в коттедже — сказал, что «ещё погуляет». Максим... Максим исчез. Я не заметил, когда. Проснулся утром — а его нет. Только номер в телефоне. Который я, надеюсь, сам сохранил, а не Серёжа. Потом мы приехали к Серёже. Потому что ехать ко мне — далеко. А Маше — в общагу. Но она сказала, что останется у Лены, не переживайте, Кир, я в порядке. Серёжа её отвёз. Потом вернулся. А потом, видимо, мы пили ещё. Или не пили. Я не помню. Голова болит. Очень. Серёжа посапывает. Слюна течёт. Я поднимаю руку — с трудом, потому что он придавил и её — и тыкаю его в щёку. — Серёжа. — М? — Ты живой? — М-м-м. — Ты вообще помнишь, как мы сюда попали? — М-м-м, — отрицательно. — Вот и я нет. Мы лежим. Двое в грязных костюмах. Король и клоун. На огромной кровати, которая стоит больше, чем универ, в котором я теперь учусь. — Кир, — мычит Серёжа в шею. — Что? — Голова болит. — У меня тоже. — Это из-за коктейлей. — Знаю. — И из-за того парня. Я замираю. — Какого парня? — осторожно спрашиваю. — Альбиноса. Он подмешал тебе что-то в бокал на балконе. — Подмешал? — я сажусь — резко, насколько это возможно. Серёжа с тихим всхлипом скатывается с меня, перекатывается на спину, раскидывает руки и ноги, как морская звезда. — Что значит подмешал? Ты видел? — Нет, — зевает он. — Он мне сам сказал. Перед тем как уйти. Сказал — не беспокойтесь, эйфория лёгкая, к утру пройдёт, просто будет немного болеть голова. И улыбался. — Что за... Я тру лицо. Воспоминания становятся мутными. Балкон — помню. Разговор — помню. Поцелуи — помню. А после... После я был словно в тумане. Мне было хорошо. Слишком хорошо. И я не контролировал себя. Вообще. Серёжа открывает один глаз. Смотрит на меня. — Ты чего такой напряжённый? — Он подмешал мне что-то, Серёжа... — Сказал же — лёгкую эйфорию. Не героин же. — Откуда ты знаешь? — Я проверил его, — зевает Серёжа. — Пока ты спал. Обычный клубный препарат. Не наркотик даже. Усилитель ощущений. Некоторые используют для... ну, ты понял. — Для секса, — говорю я прямо. — Ну да. — И ты отпустил его с этим? — Он сам ушёл. И оставил тебе номер. — Серёжа кивает на тумбочку. — Вот. Честный. Проверил. Я беру телефон. На экране — контакт «Максим ♡». Сердечко поставил не я. Серёжа. Конечно. — Я удалю этот смайлик, — говорю. — Не удалишь, — усмехается Серёжа. — Ты вчера сказал, что он тебе нравится. — Я был под веществом. — Под лёгким веществом, — поправляет Серёжа. — Которое не придумывает чувства, а только усиливает их. Всё, что ты чувствовал — настоящее. Я молчу. Смотрю в потолок. Голова болит. Воспоминания возвращаются — не все, но достаточно. Руки Максима. Его глаза. Его голос. — Я ненавижу тебя, Серёжа. — Любишь. — Он накрывает меня ногой снова. — Спи, король. У тебя сегодня пар нет. Я звонил твоей рыжей. — Ты звонил Маше? — Ага. Сказал, что ты заболел. Она обещала конспект прислать. И спросила, привезти ли суп. — Она что, мать мне? — Она — твоя нянька, — напоминает Серёжа. — И, кажется, мы это единственные люди, котором не всё равно, жив ты или нет. Я закрываю глаза. — Спасибо, Серёж. — Не за что, — он уже почти спит. — Друг же. Я лежу. Серёжа дышит в шею. Солнце лезет в глаза. Голова болит. И я думаю о Максиме. О том, что, может быть, я напишу ему сегодня. Или завтра. Или никогда. Но номер я не удалю. Даже с дурацким сердечком.

***

Еду домой. Метро сегодня особенно мерзкое. Люди пялятся — и я их понимаю, блядь. Я выгляжу как чучело: костюм короля помят, плащ волочится по полу, корона съехала набекрень, под глазами круги, а пахнет от меня так, будто я ночевал в баре. Три пересадки. Сто сорок пять взглядов. Шепотки. Пальцы. — Смотри, король похмельный… — У него на шее засосы… — Боже, какой красивый, но уставший… Я делаю лицо кирпичом. Король всегда невозмутим. Даже когда ему хочется провалиться сквозь землю. Наконец-то душ. Наконец-то своя квартира. Я срываю с себя остатки костюма, швыряю в угол, лезу под горячую воду. Стою. Дышу. Смываю с себя пот, чужие запахи, вчерашний вечер. Следы от поцелуев на шее краснеют, но я их не трогаю. Пусть будут. На память. Новая одежда — джинсы, мягкий серый свитер. Хожу босиком по паркету. Варю кофе. Турка, молотые зёрна, плевать, что руки трясутся — я справлюсь. Звонок в дверь. Аллилуйя. Моя рыжая пришла. Открываю. И вижу картину маслом. Маша стоит на пороге. Платье вчерашнее — чёрное, с паутиной — мятое, как будто она в нём спала. Шляпа набекрень, вуаль порвана. Волосы — рыжий хаос, не косичка, нет — они просто торчат во все стороны, как у ведьмы после обряда. Туфли она держит в руке — босиком, значит, шла от машины. Глаза красные. Видно — пила. Или плакала. Или и то и другое. Но ни капли сожалений. Хотя краснеет до ужаса. Вся — от корней волос до ключиц, которые торчат из выреза. Как помидор. Как пожарная машина. Как... — Ты чего, Машунь? — спрашиваю я. Она молчит. Переминается с ноги на ногу. Сжимает туфли в руке. — Ты сказал приехать, — говорит тихо. — Я приехала. — Я вижу. — Я отхожу в сторону, пропуская её. — Заходи. Не стой на пороге. Она заходит. Проходит на кухню — я иду за ней, закрывая дверь. Садится на табурет. Кладёт туфли на пол. Я ставлю перед ней чашку кофе. Себе наливаю тоже. Сажусь напротив. — Ты как? — спрашиваю. — Нормально. — Ты красная. — Это от мороза. — На улице плюс двенадцать. Она молчит. Пьёт кофе. Я смотрю, как дрожат её пальцы на кружке. — Маш. — Что? — Ты чего краснеешь? — Ничего я не краснею. Я вздыхаю. Тянусь через стол. Накрываю её руку своей. — Да ладно тебе. Я ж не осуждаю. Ты вчера была звездой, честно. Антон от тебя не отходил. Она поднимает глаза. В них — что-то мутное. То ли недосып, то ли слёзы, то ли просто усталость. — Я с ним поцеловалась, — выдыхает она. — С Антоном. — Я видел. — И это было... странно. Хорошо. Но странно. — Она сжимает кружку. — Я никогда так не делала, Кир. Я вообще с парнями почти не целовалась. А тут — вечеринка, музыка, он такой красивый, и я... — Расслабилась, — заканчиваю за неё. — Ничего плохого в этом нет, Маш. Ты молодая, красивая. Имеешь право. — Я имею право быть дурой? — Ты не была дурой. — Я убираю руку. — Ты была счастливой. Я видел. Она замолкает. Допивает кофе. — Кир. — М? — А у тебя на шее... — она показывает на свой засос, потом на мой. — Это от того парня? С балкона? Я невольно касаюсь пальцами горячей кожи. — Да. — И как он? Я смотрю на неё. На мою рыжую няньку. Которая стала мне почти сестрой. Которая переживает не из-за того, что я гей, а из-за того, что я тоже был счастлив. Пусть по-своему. — Хорошо, — говорю я. — Было хорошо. — И что дальше? — Не знаю. — Я пожимаю плечами. — Посмотрим. Она кивает. Улыбается. Слабо, но искренне. — Ты чего краснеешь, Машунь? — Заткнись, — говорит она. И улыбается шире. Я встаю. Иду к холодильнику. Достаю яйца, бекон, сыр. — Будешь завтракать? — спрашиваю. — Буду. Я готовлю. Она сидит на табурете, болтает босыми ногами. На ней всё ещё то чёрное платье, мятое, вчерашнее. Но она уже не краснеет. У нас всё хорошо. Даже несмотря на похмелье. И на непонятное завтра. И на то, что оба не знаем, что делать дальше. Мы есть друг у друга. И этого достаточно. — Можешь пока идти в душ, — говорю я, переворачивая бекон на сковороде. Шипение — единственный звук, который меня сейчас успокаивает. — Футболку мою на смену возьми. Вон там, в спальне, на кресле. Маша мнётся. Смотрит на себя — на мятое платье, на босые ноги, на туфли, которые она так и не надела. — Ты уверен? — тихо спрашивает. — Маш, ты сейчас пахнешь так, будто ночевала в баре. Иди уже. Вода горячая, гель в душе — розовый, не перепутай. Полотенца в шкафу. Она кивает. Исчезает в коридоре. Я слышу, как хлопает дверь ванной. Потом — шум воды. Бекон шипит. Яйца схватываются по краям. Соль, перец, маленький щепотка орегано — как в том кафе на Маврикии, куда мы ездили с Серёжей два года назад. Ебать, как вкусно было. Мы тогда напились вдрызг, упали в океан прямо в одежде, а потом какой-то местный повар, дядька с огромными ладонями и доброй улыбкой, пожарил нам яичницу с беконом в четыре утра. Я запомнил вкус. И запах. И как Серёжа говорил, что я «никуда не гожусь, но хотя бы яйца умею жарить». С тех пор это — моё коронное блюдо. Достаю тарелки. Две. Кладу яичницу. Рядом — тосты, которые я успел поджарить. Свежемолотый перец сверху. Всё как надо. Из ванной доносится запах моего геля — что-то ягодное, свежее. И это странно — знать, что сейчас выйдет она, в моей футболке, с мокрыми волосами, и будет есть мою яичницу. Сестрёнка блять... Через двадцать минут дверь открывается. Маша выходит. В моей футболке — серой, огромной, которая висит на ней как платье. Волосы мокрые, тяжёлые, рыжие пряди падают на плечи. Без очков, без линз — она близорукая, и поэтому щурится мило, как котёнок. — О, — говорит, глядя на тарелки. — Ты приготовил. — А ты думала, я буду заказывать доставку? — усмехаюсь. — Садись, ешь. Она садится. Берёт вилку. Пробует. Глаза округляются. — Кир, это... это очень вкусно. — Знаю, — пожимаю плечами. — Ешь давай. Мы завтракаем. Молча. И в этой тишине — неловкости нет. Только уют. Как будто так и должно быть. Она доедает. Отодвигает тарелку. Смотрит на меня. — Спасибо, — говорит. — За что? — За вчера. За костюм. За то, что не бросил. За... это. — она обводит рукой кухню, сковороду, мою футболку на себе. — Не за что, — говорю я. — Ты — моя нянька. Я обязан заботиться о тебе. — Я твоя нянька, — улыбается она. — А не наоборот. — Меняемся. Она смеётся. Я доедаю. Убираю тарелки. Завариваю ещё кофе. — Я вызову тебе такси, — говорю. — Отвезут до общаги. Отоспишься. Сегодня пар нет. — А ты? — А я... — я смотрю в окно. Солнце уже высоко. Город живёт своей жизнью. — А я, наверное, напишу ему. — Тому, с балкона? — Да. Она молчит. Потом говорит тихо: — Будь осторожен, Кир. — Всегда, — вру я. Такси приезжает через десять минут. Я провожаю Машу до лифта. На ней моя футболка — свою она забрала в пакете, в стирку. — Верну, — говорит, показывая на серый океан ткани. — Оставь себе. — Я пожимаю плечами. — Мне не жалко. — Это Hermès, — напоминает она. — Тем более. Будешь ходить в универ как человек. А то в этих своих бабкиных штанах... Она пихает меня в плечо. Легко. По-свойски. Лифт приезжает. Она заходит. Оборачивается. — Кир. — М? — Ты хороший. На самом деле. Не придурок. — Врунишка, — улыбаюсь я. Двери закрываются. Я иду на кухню. Допиваю остывший кофе. Смотрю на свой телефон. Максим ♡. Сердечко всё ещё там. Я так и не удалил. Печатаю: «Привет. Это Кирилл. С балкона. Как твоя голова?» Отправляю. Ответ приходит через минуту: «Привет, король. Моя — нормально. Она болит только у тех, кто не умеет пить. А твоя?» Усмехаюсь. «Тоже нормально. Ты подмешал мне что-то, гад». «Легкую эйфорию. Для настроения. Тебе же было хорошо?» Молчу. Потом пишу: «Было. Но без сюрпризов в следующий раз». «Следующий раз? Ты уже планируешь?» Я смотрю на экран. Улыбаюсь. «Посмотрим». Убираю телефон. Кофе горчит. Вкусно. Меня ждёт день. И, может быть, что-то новое. А может — просто яичница с беконом и рыжая девчонка в моей футболке, которая уже стала почти родной. Хуже не будет.