Смысл

Всю неделю навожу справки. Охереваю ещё больше. Серёжа помог. Светка — та, которая знает всех — дала номер какой-то девчонки из Академии художеств. Та, в свою очередь, скинула контакт его куратора. Куратор оказалась словоохотливой — видимо, не каждый день ей звонят и спрашивают про студентов с белыми волосами. Максим Семёнович Князев. Двадцать три года. Исторический факультет. МГУ. Бюджет. Я перечитываю эти строчки раз десять, и каждый раз — как пощёчина. Сын инженера и учительницы. Обычный парень. Без денег. Без связей. Без «папиных знакомых». Прошёл на бюджет по баллам — ЕГЭ, вступительные, всё честно. Получает стипендию. И, судя по всему, не абы какую — обычную, студенческую. Ту, на которую выжить невозможно, если нет подушки. Но он работает. На двух работах. Грузчиком по ночам? Или официантом? Или где-то в типографии, пока другие спят. Я не узнал подробностей — куратор сказала, что Максим скромный, не жалуется, не просит помощи. Просто приходит, сдаёт сессии, получает «отлично», и исчезает. И лилии. Лилии дорогие. Я знаю. Потому что сам покупал цветы — маме, пока она была жива. Охапка белых лилий такого размера стоит... не меньше пяти тысяч. Может, семь. Может, десять, если с доставкой. И я совсем смущаюсь. Это же сколько он работал на них? Ночь? Две? Месяц откладывал? Отрывал от себя? От еды? От проездного? От того, что нужно платить за общагу — хотя, может, у него и общаги нет, снимает комнату в подмосковном Мухосранске и добирается на электричках. Я сижу на кухне, смотрю на лилии. Они всё ещё живые. Я менял воду, подрезал стебли, убирал засохшие лепестки. Серёжа сказал — выброси, завянут всё равно. Я не выбросил. Потому что эти цветы — не просто цветы. Это жест. От парня, у которого нет денег. Который мог бы подарить мне что-то дешёвое — открытку, шоколадку, ничего. Но он подарил лилии. Дорогие. Красивые. Почему? Я достаю телефон. Перечитываю последнее сообщение: «Поздравляю, король. Ты молодец. P.S.: Белый цвет тебе идёт». Мы не переписывались после этого. Не созванивались. Не виделись. Он не напрашивался. Не спрашивал «как дела». Просто поздравил и исчез. Как тогда, после вечеринки. Пришёл, сделал своё дело, и ушёл в туман. Я набираю его номер. Смотрю на экран. Пальцы застывают. Позвонить? Написать? А что я скажу? «Спасибо за цветы, я навёл о тебе справки, ты бедный студент, зачем ты потратил на меня кучу денег?» Звучит как издёвка. Или как жалость. Я не жалею его. Он не заслуживает жалости. Он сильный. Работает, учится, не ноет. Он красивее всех этих мажоров, которых я знаю. И он подарил мне цветы. Не потому что у него много денег. А потому что он хотел. Я откладываю телефон. Смотрю на лилии. И вдруг понимаю. Что не выходит из головы... Не Максим, не эти чертовы дорогие блядь уже не по цене, а сердцу лилии... Всё это блять просто не выходит из головы и понимаю, что кажется влюбился. Впервые в жизни — по-настоящему. Не в картинку, не в тело, не в момент. А в человека. Которого почти не знаю. Который работает на двух работах, живёт на стипендию, и при этом дарит мне охапку белых лилий. Потому что белый цвет мне идёт. Пишу сообщение. Не долго думая. «Максим. Давай встретимся. Не на вечеринке. Не на один раз. Просто встретимся. Без условий. Без денег. Ты мне понравился. И я хочу узнать тебя. Не только в темноте. Хорошо?» Отправляю. Жду. Минута. Две. Пять. Десять. Ответ: «Король, я боялся, что ты не напишешь. Завтра, семь вечера, станция метро «Парк культуры». Я буду ждать. P.S.: Без денег — это хорошо. Потому что у меня их всё равно нет». Я улыбаюсь. Пишу: «Договорились. P.S.: Лилии живут. Я ухаживаю». «Ты ухаживаешь за цветами, король? Неожиданно». «Я многому научился за последние месяцы. Например, ухаживать не только за цветами». «Посмотрим. До завтра, Кир». «До завтра, Макс». Я убираю телефон. Лилии пахнут. Внутри — тепло. Страшно. И хорошо одновременно. *** Я как пацан, блядь. Ну, не в плане, что я до этого без члена гонял — нет. Там всё прилично. Даже очень. Но в плане волнения — будто впервые девчонку в киношку веду. Стою и паникую. Как школьник перед первым свиданием. Серьёзно. Я, Кирилл Любцев, который менял парней как перчатки, который никого никогда не боялся, который мог подойти к кому угодно в любом состоянии и увести в постель без лишних слов — сейчас стою перед открытым шкафом и трясусь. А что надеть? Или одеть? Или как там, блять, правильно — не важно. Перебираю вещи. Футболки — нет, слишком просто. Рубашки — слишком пафосно. Свитер — слишком уютно, как будто я уже его парень. Джинсы — чёрные, синие, серые? Какие? И кроссовки — белые или чёрные? Внутри — тревога. В туалет сбегал уже четыре раза. Звоню по видео Маше. Она берёт почти сразу. У себя в комнате, сидит на кровати, в руках — конспект. Увидев моё лицо, откладывает ручку. — Кир? Ты чего? — Маш, — говорю. Голос — чужой, сиплый. — Я рехнусь. Она смотрит на меня через экран. В глазах — понимание. И лёгкая усмешка — но не злая, добрая. — Кир, угомонись, пожалуйста. — Не могу, — я провожу рукой по волосам. — Он... он не такой. Понимаешь? Не такой, как все. Я не хочу облажаться. Не хочу, чтобы он подумал, что я... что я просто очередной богатенький мажор, который... — Кир. — Маша перебивает. Голос твёрдый, спокойный. — Максим тебя не съест. Это точно. Ты ему понравился. Раз он вот так себя ведёт — с лилиями, с сообщениями, с этим «белый цвет тебе идёт» — значит, всё будет хорошо. Успокойся. Выдохни. Я выдыхаю. — Вдохни, — командует Маша. — Медленно. Вдыхаю. — Ещё раз. Слушаюсь. Как ребёнок. Как послушный мальчик. — А теперь рассказывай. Что там с нарядом? Покажи шкаф. Я поворачиваю камеру. Вожу по вешалкам, по полкам. Маша комментирует: — Не это. Слишком вычурно. Рубашку убери — будет выглядеть как на собеседование. Футболку — слишком просто. Серый свитер? Покажи. Я достаю свитер. Мягкий, тонкий, с круглым вырезом. Серый, почти белый. — Вот, — говорит Маша. — Наденешь под него светлую футболку — так, чтобы воротник чуть виднелся. Джинсы — чёрные, узкие. Кроссовки — белые. И минимум аксессуаров. Пирсинг оставь, но без цепей и браслетов. — А часы? — спрашиваю. — Часы убери. Дорогие — не надо. Он работает на двух работах, Кир. Не подчёркивай разницу. Киваю. — Ты умная. — Знаю. — Она улыбается. — Одевайся. И перестань бегать в туалет. Всё будет хорошо. Ты — красивый, умный (иногда), и он уже в тебя влюблён. Иначе не дарил бы лилии, на которые копил чёрт знает сколько. — Откуда ты знаешь, что копил? — Я не дура. Я посчитала. Серёжа рассказал про его работы. Я молчу. — Кир, — говорит Маша мягко. — Ты заслуживаешь счастья. Даже если оно приходит в таком странном виде. — Спасибо, Маш. — Не за что. Звони, если что. Расскажешь, как сходите. — Обязательно. Мы прощаемся. Я откладываю телефон. Одеваюсь — как она сказала. Смотрю в зеркало. Серый свитер. Белая футболка под ним. Чёрные джинсы. Белые кроссовки. Пирсинг в ухе и брови — оставил. Часы — снял. Выглядит просто. Дорого — но не крикливо. Со вкусом. Я смотрю на себя и почти верю, что всё будет хорошо. Почти. На часах — без пятнадцати семь. Выхожу из дома. Еду на метро — потому что машины нет, и я привык уже. По привычке злюсь на толпу, на запахи, на этот дурацкий грохот колес. Но внутри — другое. Внутри — птица бьётся. Станция «Парк культуры». Я поднимаюсь наверх. Семь часов. Он стоит у выхода. В чёрном пальто, шарфе, джинсах и ботинках. Волосы — белые, распущены, падают на плечи. В руках — ничего. Только улыбка. Он ждёт. Смотрит на меня, когда я выхожу из турникетов. Я подхожу. Останавливаюсь в метре. — Привет, — говорю. — Привет, король. — Он протягивает руку. Не для поцелуя. Просто поздороваться. Я жму. Ладонь тёплая, сухая. Пальцы сжимают мои чуть сильнее, чем надо. — Ты красиво выглядишь, — говорит он. — Ты тоже. — Пойдём? — кивает куда-то в сторону набережной. — Пойдём. Мы идём рядом. Не касаясь. Просто шагаем по мокрому асфальту, под фонарями. И мне спокойно. Впервые за сегодня. Рядом с ним. Через минут тридцать идём уже за ручку. И сердце — словно птица, не иначе вот-вот вылетит. Прямо из груди, через рёбра, через свитер, через этот дурацкий шарф, который я намотал на шею, потому что Маша сказала «будет холодно». А мне не холодно. Мне жарко. И дело не в погоде. Ну как же так? Вот так просто? С первого взгляда? Или нашего первого раза? Потому что у него там тоже всё в порядке, как показывает практика. Или из-за голоса. Он грубее моего. Ниже. С хрипотцой. И когда Максим говорит — я хочу слушать. Даже если он пересказывает какой-то тупой исторический факт, который я в школе проспал. Он выше. Шире в плечах. Рядом с ним я чувствую себя... маленьким. Не унизительно, нет. А по-другому. Защищённым. Как будто он может прикрыть меня от всего мира. Даже от папы. Даже от моих собственных глупых решений. Я смотрю на наши руки. Он держит меня крепко, но не больно. Большой палец гладит тыльную сторону ладони — успокаивает, что ли. Или просто привычка. Я не знаю. Боже. Я его идеализирую. Или он и правда идеален? Твою ж мать. Я по самые помидоры — это точно. Утонул. Пропал. Исчез. И возвращаться не хочу. А ещё рядом с ним даже материться не хочется. Не пантоваться. Не делать вид, что мне всё равно. Хочется вот так просто говорить. О чём угодно. О манге, которую я читал тайком от Серёжи, потому что он бы засмеял. О флаффных фанфиках на Фикбуке, которые я открываю в три ночи, когда не спится, и чувствую себя глупым подростком. Он слушает. Не перебивает. Кивает. Иногда улыбается — так, что у меня внутри всё переворачивается. И когда я замолкаю, стесняясь собственной откровенности, он говорит: — Рассказывай дальше. Мне интересно. И я рассказываю. О том, как плакал над фиком, где персонажи просто пили чай и разговаривали. Как хотел научиться рисовать, но руки не из того места. Как ненавидел историю в школе — всех этих царей, войны, даты. А теперь, когда он рассказывает про восстание декабристов или про культуру древнего Египта, я ловлю каждое слово. Потому что это — он. Его голос. Его мысли. Его одержимость тем, что он любит. — Ты слушаешь, — замечает он. — Правда слушаешь. Не делаешь вид. — Правда, — киваю. — Почему? — Потому что ты говоришь красиво. И потому что тебе это важно. А мне важно то, что важно тебе. Он останавливается. Поворачивается ко мне лицом. Фонари горят жёлтым, и его волосы кажутся золотыми. Зелёные глаза — как море в солнечный день. — Кир, — говорит он. — М? — Ты странный. — Почему? — Потому что я привык, что людям плевать. На историю, на философию, на то, что я говорю. А ты... ты как губка. Впитываешь. И это... — он замолкает. — Это страшно. Потому что я могу привыкнуть. — Привыкай, — говорю я. Он смотрит на меня. Долго. Потом наклоняется и целует — не в губы, в лоб. Как ребёнка. Но в этом поцелуе — не снисхождение. Нежность. — Пойдём, — говорит он. — Я хочу показать тебе одно место. — Какое? — Увидишь. Мы идём дальше. За ручку. По набережной. Луна отражается в реке. Я сжимаю его пальцы. И думаю: «Если это сон — не будите». *** Он закрывает мне глаза. Моим же шарфом. Завязывает сзади — не туго, но надёжно. Я ничего не вижу, только темноту и тёплые блики где-то под веками. — Не подглядывай, — шепчет он. — А то что? — А то не покажу. Я улыбаюсь. Иду за ним — он держит меня за руку, ведёт куда-то. Вверх. По лестнице. Металлические ступени звенят под ногами. Пахнет сыростью, старым железом и свободой. — Осторожно, порожек, — говорит он. Я перешагиваю. — Ещё ступенька. — Я чувствую. — Умный. — Я король. — Тихо, король, мы почти пришли. Он останавливается. Я слышу ветер — сильнее, чем внизу. И запах — города, реки, приближающейся ночи. Он развязывает шарф. Я открываю глаза. И замираю. Мы на крыше. На чёртовой крыше, мать её. Высоко. Так высоко, что город внизу кажется игрушечным. Машины — муравьи. Люди — точки. А вдали, за горизонтом, там, где небо встречается с землёй, — малиновый закат. Облака — в огне. Река — золотая. Дома — тёмные силуэты, как декорации. Боже. Это самое нищенское и самое романтичное в моей жизни. — Тебе нравится? — спрашивает Максим. — Ты прикалываешься? — голос садится. — Это... это прекрасно. — Я знал, что тебе понравится. Он садится на какой-то ящик, достаёт из рюкзака две шаурмы. Завёрнутые в фольгу, горячие. Протягивает одну мне. И мне хочется смеяться. Боже. Когда я последний раз ел шаурму? Ах да. Никогда. Не ел вообще. Это плебейское. Это для студентов, для рабочих, для тех, кто экономит на нормальной еде. Я, Кирилл Любцев, который привык к ресторанам и доставке с мишленовскими звёздами, сейчас сижу на какой-то крыше, смотрю на малиновый закат и ем шаурму. Я вгрызаюсь в неё. О чудо. Это лучшее, что я пробовал. Мясо сочное, соус пряный, овощи хрустящие. И вся эта конструкция — такая неправильная, такая не моя, такая... настоящая. — Вкусно? — спрашивает Максим. — Охуенно, — говорю с набитым ртом. Он смеётся. Смех у него — низкий, грудной. Я хочу слышать его всегда. Он достаёт термос. Открывает. Разливает по пластиковым стаканчикам — кофе. Не из кофемании, не «раф», не «латте» с корицей. Обычный, растворимый. Три в одном. Из пакетика. — У меня сахара нет, — говорит он. — Только так. Я беру стаканчик. Пью. Горячо. Сладко. Кажется, слишком сладко. Но мне плевать. Блядь, для меня сейчас это самое вкусное кофе на планете. Мы сидим на крыше. Едим шаурму. Пьём дешёвый кофе. Смотрим на закат. Максим рассказывает, как впервые забрался сюда — три года назад, когда поступил. Как плакал от счастья, потому что сдал историю на сто баллов. Как приходит сюда каждый раз, когда трудно. Или когда хорошо, чтобы поделиться с небом. Я слушаю. Молчу. Думаю. До него я жил в мире, где всё измерялось деньгами. Где красивый закат — это фото для инстаграма, где шаурма — это «для простых», где кофе три в одном — это «нищебродство». А сейчас я понимаю: деньги не имеют значения. Совсем. Есть только он и я. Эта крыша. Этот закат. Его голос. И моё сердце, которое бьётся где-то в горле. — Кир, — говорит Максим. — М? — Спасибо, что пришёл. — Спасибо, что позвал. Он смотрит на меня. Улыбается. Берёт мою руку. Его ладонь — горячая, шершавая. Не такая, как у меня — мягкая, ухоженная. У него мозоли. От работы. От жизни. Я накрываю его ладонь своей. — Макс, — говорю. — Да. — Я хочу быть с тобой. Не на одну ночь. Не пока не надоест. Просто... быть. Он молчит. Секунду. Две. Пять. — Я тоже, — говорит. — Боюсь только. — Чего? — Что ты уйдёшь. Когда поймёшь, какой я на самом деле. Не герой из твоих фанфиков. Простой парень. С двумя работами. Без денег. Без машины. Который может дать тебе только крышу, шаурму и дешёвый кофе. — Макс, — я поворачиваюсь к нему. Смотрю в глаза. — Это лучшее, что мне дарили. — Правда? — Правда. — Я сжимаю его руку. — Ты — лучшее, что со мной случалось. Он закрывает глаза. Выдыхает. Потом открывает. — Ты мне нравишься, — говорит. — Знаю, рано. Знаю, глупо. Но я влюблён. С той самой вечеринки. С балкона. Как увидел твою корону и этот взгляд — уставший, но живой. У меня перехватывает горло. — Я тоже, — шепчу. — Ты мне тоже... Очень нравишься... Мы сидим на крыше. Малиновый закат угасает. На смену ему приходят звёзды. Он обнимает меня. Я утыкаюсь носом ему в плечо. Пахнет шаурмой, кофе и им. — Не уходи, — шепчу я в свитер. — Никуда не уйду, — отвечает он. Мы сидим так долго. Пока не становится холодно. Потом он провожает меня до метро. Целует в щёку. Обещает написать, как доедет. Я спускаюсь в подземку. И внутри — не пустота. Не усталость. Не цинизм. Тепло. Много тепла. И я улыбаюсь. Всю дорогу домой. Серёжа звонит — спрашивает, как дела. — Я влюблён, Серёж, — говорю. — По уши. — Я знаю, — отвечает он. — Ты ещё на той неделе был влюблён. Просто не признавался. — А теперь признаюсь. — Счастлив, блядь. — Очень. Мы прощаемся. Я захожу в пустую квартиру. На столе — лилии. Ещё живые. Я смотрю на них и улыбаюсь. Пишу Максиму: «Я доехал. Спасибо за вечер. Это лучший вечер в моей жизни». Он отвечает через минуту: «Это только начало, король». Я ложусь спать. И мне снятся белые волосы, ледяные голубые глаза и малиновый закат над городом. Просыпаюсь с улыбкой. Впервые за долгое время. Не хочется никуда убегать. Не хочется делать вид. Хочется жить. По-настоящему. С ним.