Смысл

На Бали нас встречают на лимузине. Блядь, я просил же без пафоса. Но кто мы, блядь, такие? Ах да. Мажоры ёбаный рот. Итак. Садимся. Итак. Вилла. Итак. Никак. Никак, блядь. Максим всё хмурится и хмурится. Его глаза — голубые, как лёд Байкала — смотрят куда-то в сторону, сквозь меня, сквозь пальмы, сквозь этот дурацкий лимузин с шампанским. А я не понимаю: он от стресса? Или из-за смущения? Злится? Блядь, да что? Выезжаем. Едем. Максим молчит. Я молчу. Серёжа что-то рассказывает Юре про свои прошлогодние приключения на Бали, но я не слушаю. Смотрю на профиль Максима — острые скулы, белые волосы, собранные в низкий пучок, и эти глаза, в которых нет тепла. Лёд. Чистый, прозрачный, холодный. Вилла. Огромная, белая, с пальмами и бассейном, с видом на океан, от которого захватывает дух. Персонал выстраивается в ряд, кланяется, вручает прохладные полотенца и коктейли. Максим берёт свой стакан, но не пьёт. Стоит, смотрит на океан, сжимает челюсть. Выбираем комнаты. Естественно, Максим со мной. Больше ни с кем. Лена вообще выбрала самую маленькую комнату — зато с видом на океан. Ей плевать на метраж, она будет торчать на пляже или в шезлонге у бассейна, а в комнату — только спать. Юра и Серёжа — под самой крышей, с собственной террасой и, кажется, с собственной вселенной, куда остальным вход воспрещён. Серёжа уже потащил Юру «показывать виды», и я даже думать не хочу, какие именно. Маша и Антон — подальше ото всех. Насколько я понял, Маша ещё с ним не спала. Поэтому старается, чтобы что-то случилось — но в то же время боится, и оттого, чтобы не смущаться ещё больше, выбрала дальнюю спальню. Антон, кажется, не против — ему вообще плевать на расстояние, лишь бы она была рядом. Мы с Максом выбрали... Ну, как мы. Персонал виллы извинялся, что комнат не хватило — группа большая, дом большой, но нас много. Они обустроили специальный домик. Короче, домик для прислуги. Но теперь нихера там домик для прислуги. Большая кровать под балдахином из белого тюля. Кондиционер. Джакузи на веранде. Вай-фай. Лепестки роз на покрывале. Свечи. Полотенца, сложенные лебедями. И отдельный вход — через сад, мимо фонтана, под сенью пальм. Мы решили: все свыкнуться и отдохнуть. Поэтому не спешим на групповой ужин. Серёжа с Юрой уже ушли куда-то к пляжу. Лена читает книгу в шезлонге. Маша с Антоном болтают в гамаке. А я сижу в домике, на огромной кровати, и жду Максима. Он в душе. Уже полчаса. Вода шумит. Пар просачивается из-за двери. В голове прокручиваю: что же такое случилось? В самолёте было нормально. Он даже смеялся, когда Серёжа рассказывал про свои прошлые похождения. А как приземлились — замкнулся. Лимузин? Вилла? Персонал? Я же предупреждал. Говорил, что будет пафосно. Он кивал, говорил «нормально, Кир, я справлюсь». А теперь... Вода выключается. Я слышу, как он возится, как открывается дверь. Максим выходит — в одних шортах, мокрые волосы разбросаны по плечам. Он не смотрит на меня. Садится на край кровати, спиной ко мне, и смотрит в окно. Пальмы, океан, закат. Я вижу его затылок, позвонки, выступающие на худой спине. — Макс, — зову. Молчание. — Максим. — Что? — голос глухой, чужой. — Ты чего? — Нормально всё. — Не ври. Я вижу. Он поворачивается. Глаза — голубые, как лёд Байкала — смотрят на меня. В них нет тепла. Вообще. Только холод. И что-то ещё. Смущение? Боль? Страх? — Кир, — говорит он. — Зачем я здесь? Я не ожидал такого вопроса. — Что значит — зачем? Ты со мной. Мы отдыхаем. — Отдыхаем, — он усмехается. — На вилле. С прислугой. В домике для... кого? Для любовников? Я молчу. — Твои друзья... — он мнётся. — Они смотрят на меня. Я чувствую. Как на... дешёвку. Которую ты подобрал на вечеринке. — Никто так не думает, — говорю. — А ты спросил? Он встаёт. Подходит к окну, обнимает себя руками. Спина прямая, напряжённая. Я вижу, как дрожат его пальцы на предплечьях. — Макс, — я подхожу сзади. Не касаюсь. Боюсь спугнуть. — Это всё не имеет значения. Лимузин, вилла, прислуга — это просто... вещи. Я не ради этого тебя позвал. Я позвал, потому что хочу быть с тобой. Две недели. Без учёбы. Без работы. Без всего. — Ты не понимаешь, — он поворачивается. Глаза — льдистые, голубые, и в них — слёзы. Не пролитые, застывшие. — Я не привык к такому. Я живу в коммуналке. Экономлю на еде. А ты... ты живёшь в другом мире. И я боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь — мне не место рядом с тобой. — Этого не случится, — говорю. — Откуда ты знаешь? — Потому что я люблю тебя, — выдыхаю. — Не за деньги. Не за статус. За глаза. За голос. За шаурму на крыше. За лилии, которые ты дарил, хотя они стоят половины твоей зарплаты. Он смотрит на меня. Долго. Потом делает шаг. Кладёт голову мне на плечо. Я обнимаю его. Крепко. Прижимаю к себе. — Не бойся, — шепчу в волосы. — Я рядом. — Боюсь, — шепчет он. — Я тоже боюсь. Но мы вместе. И это главное. Мы стоим так долго. Пока слёзы не высыхают. Пока дыхание не выравнивается. Потом он поднимает голову. Глаза уже не льдистые — тёплые, почти прозрачные. — Пойдём на ужин? — спрашивает. — Пойдём, — киваю. Мы выходим в сад. Держась за руки. Пальмы шумят на ветру. Океан дышит в такт. Закат плавится на горизонте — багровый, золотой, нереальный. Серёжа уже на веранде, разливает вино. Увидев нас, поднимает бокал. — А вот и король с королевой! — Заткнись, — говорю беззлобно. Мы садимся за стол. Максим рядом. Его рука — на моей коленке. Тёплая. Я смотрю на океан. И думаю: всё будет хорошо. Потому что мы вместе. *** Ночью в домике охеренно. Особенно после горячительного вина. Наверное, пятая бутылка для нас всех была лишней. Серёжа уже который час пытается спеть что-то на балийском, Юра его ловит, когда он падает с шезлонга, Лена ушла в комнату, потому что «надоели пьяные идиоты», Маша с Антоном, кажется, наконец-то остались одни в своей дальней спальне — и я за них рад. Пора уже. Но да пофиг. Мне хорошо. Я лежу на огромной кровати под балдахином. Свечи почти догорели — оплывший воск стекает по стеклянным стаканчикам, огоньки дрожат, отбрасывают тени на белый тюль. За окном — пальмы, океан, луна. Такая большая, жёлтая, будто её повесили специально для нас. Максим полусидит рядом, опираясь спиной на резную спинку кровати. Его пальцы гладят моё бедро — лениво, рассеянно, по кругу. Я чувствую каждое прикосновение — сквозь тонкую ткань пижамных штанов. Он пьян. Я пьян. Но не настолько, чтобы не понимать, что происходит. Смотрю на него. Белые волосы рассыпались по подушке. Глаза голубые — даже в полумраке свечей вижу этот цвет. Лёд Байкала. Который сейчас не холодный, а тёплый. И я сам себе завидую. Потому что этот парень — мой. И я — его. Как так вышло — не понимаю. Но не хочу разбираться. — Макс, — говорю тихо, чтобы не нарушать тишину. — М? — он поворачивает голову, смотрит на меня. Улыбается — чуть-чуть, только уголками губ. — Я боюсь, что это ты поймёшь, что я не тот. Он перестаёт гладить. Приподнимается на локте. Смотрит внимательнее. — Не тот? В каком смысле? — Ну... — я отвожу взгляд. В потолок. В тюль. В свечи. Куда угодно, только не в его глаза. — Не тот, за кого ты меня принимаешь. Я не король. Я — придурок. Которому повезло родиться в богатой семье. Который ни хрена не умеет, кроме как тратить деньги и притворяться, что ему плевать. Я играл пустышку. Всю жизнь. И привык, что люди хотят от меня только денег. Максим молчит. — А ты другой, — продолжаю. — Ты смотришь на меня не как на кошелёк. Не как на папиного сынка. Ты смотришь... и я вижу, что я тебе нужен. Просто я. И это... — я зажмуриваюсь. — Это страшно. Потому что я не знаю, как быть тем, кто нужен просто так. Он молчит. Так долго, что я уже жалею, что завёл этот разговор. Потом я чувствую его руку на своей щеке. Он поворачивает моё лицо к себе. — Кир, открой глаза. Открываю. Его лицо — в сантиметре от моего. Тёплое дыхание — с вином, с мятой (он чистил зубы перед тем, как лечь). Глаза — голубые-голубые, как небо над Байкалом в солнечный день. — Ты идиот, — говорит он. — Знаю. — Я не искал короля. И не искал богатого. Я искал человека. Которому не всё равно. Который слушает, когда я говорю про историю. Который не смеётся над тем, что я люблю дешёвую шаурму. Который плачет над аниме и читает фанфики по ночам. — Он проводит большим пальцем по моей скуле. — Ты — это всё. Ты — не пустышка. Ты просто боялся быть настоящим. — Боялся, — шепчу. — А теперь? — Теперь... — я смотрю в его глаза. — Теперь с тобой не боюсь. Он улыбается. Целует — в лоб, в переносицу, в кончик носа, в уголок губ. — Я никуда не уйду, — говорит. — Даже если ты проснёшься завтра и снова наденешь корону. Даже если будешь вести себя как придурок. Даже если скажешь, что я тебе не нужен. Я всё равно останусь. Потому что ты — мой. И я — твой. У меня ком в горле. — Ты слишком хорош для меня, — шепчу. — Ты просто не видишь себя со стороны. Он прижимается губами к моим. Мягко, нежно, без напора. Я закрываю глаза. Пальцы зарываются в его волосы — белые, шёлковые. Пахнут кокосом и морем. Мы целуемся долго. Медленно. Так, будто у нас впереди вечность. Потом он отстраняется. Смотрит. — Всю жизнь я играл пустышку, — повторяю я. — И что желали моих денег. А ты другой. Поэтому сейчас рядом со мной ты, а не они. Он не отвечает. Просто кладёт голову мне на грудь, обнимает. Я глажу его по волосам. Свечи догорают. Комната погружается в полумрак. — Кир, — шепчет он. — М? — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Макс. Я закрываю глаза. Внутри — тишина. Не звенящая пустота, а спокойная, тёплая, как океан за окном. Он рядом. Он дышит. Его сердце бьётся в такт моему. Я засыпаю с улыбкой. Потому что теперь я знаю: я нужен не за деньги. Не за тачку. Не за связи. А просто так. За себя. И это — самое дорогое, что у меня есть.