В шаге от никогда

Бабушка мальчика жила на самой окраине города, в предпоследнем доме, там, где цивилизация уступала место дикой природе. Дальше виднелся лишь один покосившийся сарайчик, вросший в землю по самые окна, заброшенный домик с пустыми глазницами окон и стена векового леса, подпирающая седые пики гор. Воздух здесь был другим — густым, пахнущим хвоей и влажной землей. Гермиона уверенно постучала в дверь — три коротких, отчетливых удара. Из-за неё почти сразу раздалось то самое уютное шарканье, присущее, кажется, всем бабушкам на свете. Дверь со скрипом отворилась, и на пороге показалась удивительно милая старушка. Длинная серебряная коса, толщиной в запястье, спускалась почти до пояса, а поверх простого платья был повязан очаровательный передник с вышитыми рыжими кошечками. — Уиспи! — ахнула она, прижав ладонь прямо к сердцу, и голос её дрогнул. — Тебя что, снова поколотили? Только тут её взгляд, полный тревоги за внука, переметнулся на его спутницу. Женщина озадаченно нахмурилась, с неприкрытым любопытством осматривая странный наряд Грейнджер. Заметив эту заминку, девушка решила взять инициативу на себя. — Его задирали мальчишки на рыночной площади, — спокойно пояснила она, чуть подтолкнув Уиспи вперёд. — Я решила убедиться, что он доберётся до дома в целости. Напряжение на лице женщины тут же сменилось самой мягкой и тёплой улыбкой, от которой морщинки у глаз разбежались добрыми лучиками. — Какая же ты славная девочка. Спасибо тебе. Заходите скорее, не стойте на ветру. Я угощу вас свежими булочками и моим лучшим инжирным вареньем. Они дружно вошли в дом, где пахло сушёными травами, топлёным молоком и умиротворением. За чаем, в уютной кухне с резным буфетом и тикающими на стене магическими ходиками, Гермиона узнала, что зовут старушку Мари. Слово за слово, и Мари, глядя куда-то в глубину своей чашки, поведала печальную историю. Родители Уиспи, искусные целители, которых знала и любила вся деревня, пропали много лет назад, почти сразу после рождения сына. Они уехали в большой город за редкими лекарственными ингредиентами и просто не вернулись. А вскоре после их исчезновения, словно по чьей-то злой наводке, на их скрытую от магловских глаз деревню пыталась прорваться толпа озлобленных людей, будто они точно знали, куда идти и что искать. Нападение отбили, но страх и подозрения остались. Так в деревне и пополз уродливый слух о том, что рыжие приносят несчастье. —…Вот так и живём, — закончила Мари, и в её голосе прозвучала горькая усталость. Она подняла на Гермиону ясные, хоть и выцветшие от времени глаза — А что же привело тебя в наши глухие места, дитя? Ты не похожа на случайную путницу. Гермиона сделала медленный глоток чая, собираясь с мыслями. Пришло время открывать карты. — Я кое-кого ищу. Вернее, следы одной семьи. Возможно, вы слышали эту фамилию — Певерелл. При упоминании этого имени глаза старушки мгновенно наполнились слезами. Она не заплакала, нет, но слёзы стояли в них так явно, словно давно ждали своего часа. Мари тихо, с какой-то светлой печалью улыбнулась и, не говоря ни слова, медленно поднялась из-за стола. Одним лишь лёгким кивком и взмахом руки она позвала Гермиону следовать за ней. Мари увела девушку в самую глубь дома, в крошечную комнату, пахнущую лавандой и старым воском . Из недр секретера, скрытого под слоем пыли, она аккуратно извлекла шкатулку из темного сливового дерева. С тихим щелчком откинулась медная защелка. На ладонь Мари лег миниатюрный, чуть больше ладони, магический портрет в серебряной, усыпанной патиной рамке. Внутри застывшего мгновения теплилась жизнь. В самом центре двигался и добродушно щурился невысокий, полноватый мужчина — без сомнения, сам Игнотус. От него веяло домашним уютом, совершенно не вяжущимся с мрачными легендами о Певереллах. По правую руку от него, неловко переминаясь с ноги на ногу, кутался в дорожный плащ кудрявый подросток лет четырнадцати. Но взгляд Гермионы приковала левая сторона портрета. Там, упрямо вздернув подбородок, стоял высокий юноша. Его голову венчала копна невероятно чёрных, непослушных вихров . К его плечу с доверчивой нежностью прижималась молодая ведьма. Её волосы — буйное, огненно-рыжее пламя — казались единственным живым мазком краски в этой тусклой, подернутой дымкой времени комнате. — Это родители мальчика? — тихо, словно боясь спугнуть людей на портрете, спросила Гермиона. Мари грустно улыбнулась уголками губ, коснувшись сухим пальцем холодного серебра рамы — Вовсе нет. В центре – Игнотус. Рядом с ним, справа – его младший, Кадм. Тот еще гордец вырос. А слева – старший, Лука. Рыжая ведьма, что так отчаянно ластится к нему, — моя Нерида. Моя старшая девочка. Тётя малыша. Всё это время из густой тени в углу комнаты за ними внимательно наблюдал внук Мари. Уиспи стоял так тихо, что Гермиона совсем позабыла о его присутствии. Стоило ей обернуться, как он подался вперед и, ткнув тонким пальчиком в сторону рыжеволосой красавицы на портрете, звонко, на одном дыхании выпалил — Моя тётя – великая! В его детском голосе звенела такая чистая, звенящая вера, что у Гермионы по коже пробежали мурашки. Она снова перевела взгляд на тусклое серебро миниатюры. — И где же они теперь? — спросила Гермиона, и в её голосе против воли прорезались нетерпеливые, резкие нотки. В кармане мантии её пальцы до боли сжали палочку. Время уходило, как песок сквозь пальцы в разбитых песочных часах. Ей жизненно необходимо было зацепиться хоть за один живой след, который привел бы её к дарам Игнотуса. Мари горько вздохнула, аккуратно опуская крышку шкатулки, словно запечатывала прошлое. — Игнотус скончался год назад, — тихо, почти шёпотом произнесла она. — Старик унёс свои секреты в могилу. Лука… после жуткого скандала с отцом собрал вещи, уехал много лет назад и больше не прислал ни единой совы. Сгинул где-то. А Кадм, как только обзавёлся собственной семьёй, поспешил убраться отсюда ближе к Лондону. Ищи его в тамошних туманах.Слова Мари прозвучали как погребальный колокол. В эту секунду на плечи Гермионы опустилась вся тяжесть мира. В горле встал сухой, удушливый ком. Спасительная нить, за которую она так отчаянно хваталась, оборвалась у самой руки, оставив лишь пустоту. Снова тупик и всё придётся начинать с самого начала. — Если тебе некуда идти, можешь остаться у нас, — мягко предложила Мари, нарушив угнетающую тишину — У нас мало места, но для путников всегда найдется теплый угол. Гермиона с трудом заставила себя поднять голову и выдавить слабую, благодарную улыбку. Ночевать в незнакомом доме, когда внутри всё выжжено разочарованием, казалось невыносимым. Но еще сильнее давило чувство долга и вечная, въевшаяся под кожу осторожность. — Спасибо, Мари. Вы очень добры. Но… я не одна, — тихо ответила она, подбирая слова, чтобы не выдать лишнего. Пожилая ведьма на секунду задумалась, её взгляд скользнул по пыльным полкам секретера, словно она взвешивала какое-то важное решение. Наконец лицо её разгладилось. — Что ж, в таком случае… — Мари ласково коснулась плеча девушки. — Вы можете остановиться в доме Певереллов. Там давно никто не живет, хозяйничают лишь сквозняки да пыль. Но, думаю, пара взмахов палочкой вернет ему жилой вид. У Гермионы перехватило дыхание. Дом Певереллов! Это было даже лучше. Намного лучше Быстро распрощавшись с Мари, Гермиона почти выбежала на улицу. Сумерки уже затапливали улочки густым черничным сиянием. Базарная площадь стремительно пустела – торговцы тушили редкие факелы, веяло ночной прохладой и запахом остывающей земли. Гермиона шла быстрым, почти летящим шагом, ладонью чувствуя тепло палочки нурнув рукой в сумку. Нотта она заметила издалека. Теодор стоял у полуразрушенной деревянной арки закрытой лавки, небрежно скрестив ноги. Он уже успел избавиться от своей тяжелой приметной мантии. Теперь на нем была лишь простая хлопковая рубашка глубокого черного цвета с небрежно подвернутыми рукавами. Тёмная ткань удивительно шла ему, выгодно очерчивая линию плеч и подчеркивая теплый, золотистый оттенок кожи. Гермиона поймала себя на мысли, что в этом новом образе, лишённом привычной аристократической напыщености, он выглядел на удивление привлекательно.  Это мимолетное, непрошеное открытие заставило её на секунду сбиться с шага, прежде чем заметить, что стоит он не один. Рядом с ним, словно кошка, ждущая сметаны, томилась молодая ведьма. Она стреляла глазками, чуть наклонялась к Теодору ближе, чем позволяли приличия, и что-то оживлённо рассказывала, время от времени касаясь тонкими пальцами его предплечья. Нотт, как обычно, выглядел невозмутимым. Слишком невозмутимым. Он не улыбался — по крайней мере, не по-настоящему. Лишь уголок губ едва заметно был приподнят, и от этого выражение его лица становилось ещё более невыносимо спокойным. Он слушал девушку с тем видом, с каким мог бы слушать доклад о погоде или перечень ингредиентов для зелья: вежливо, отстранённо, без малейшего намерения вмешиваться. Когда Гермиона подошла ближе, ведьма наконец заметила её. Взгляд её быстро скользнул по лицу Гермионы, затем по одежде, по волосам, по руке, в которой та сжимала неказистую серую сумку, и остановился где-то на уровне её подбородка. — Мы уже закрыты, — нервно бросила она и тут же снова повернулась к Нотту, словно Гермиона была не человеком, а распахнутой на сквозняке дверью, которую хотелось поскорее захлопнуть — Так вот, как я и говорила, мистер Нотт, мой отец прекрасно знает всех в нашем городе. Если вам нужно найти кого-то еще… — Не нужно, — коротко ответил Теодор. Его голос был ровным. Холодным. И, что особенно раздражало, совершенно не изменился при виде Гермионы. Он даже не сразу посмотрел на неё. Будто её появление не имело для него никакого значения. Гермиона сжала зубы. — Нотт. Только тогда он повернул голову. Взгляд его зеленых глаз скользнул по ней — быстро, внимательно, почти небрежно. На лице не дрогнул ни один мускул. — Грейнджер. Одно слово.Без вопроса. Без удивления. Без тепла. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то резко, неприятно дёрнулось. Ей вдруг отчаянно захотелось сказать что-нибудь колкое. Что-нибудь настолько точное, чтобы эта его каменная маска хотя бы треснула. — Как мило, — сказала она, переводя взгляд на ведьму — Ты уже успел завести себе экскурсовода. Девушка рядом с Теодором выпрямилась. — Простите? — Ничего, — Гермиона улыбнулась слишком широко. — Просто замечаю, что у мистера Нотта удивительный талант находить людей, готовых говорить за него. Ведьма нахмурилась. — А вы, собственно, кто? Теодор едва заметно приподнял бровь. В этом жесте было что-то опасно насмешливое и Гермиона разозлилась ещё сильнее. Он мог бы вмешаться. Мог бы сказать что угодно. Хоть что-то.Но молчал.Конечно, молчал. — Та, кто забирает его отсюда, — отрезала Гермиона. Ведьма моргнула. — Забирает? — Именно. Гермиона шагнула вперёд и схватила Теодора за запястье. На мгновение её пальцы сомкнулись вокруг тёплой кожи, и она сама испугалась собственного порыва. Это было слишком резко. Слишком лично. Слишком не похоже на неё — прежнюю Гермиону, которая сначала взвешивала слова, затем последствия, затем возможные правовые аспекты, а уже потом действовала. Но прежняя Гермиона, кажется, осталась где-то далеко. В мире, где люди не исчезали в тёмных переулках без объяснений, не смотрели на неё так, словно паследние пару дней ничего не происходило. Теодор посмотрел на её руку, потом – на неё — Как решительно, — тихо сказал он. — Замолчи. Уголок его губ дрогнул,но то была не настоящая улыбка.Скорее её призрак, раздражающе быстрый и почти неуловимый. — Слушаюсь. Это прозвучало так, что Гермиона чуть не развернулась и не наступила ему на ногу. Ведьма у арки возмущённо раскрыла рот. — Тео, вы позволите ей… — Да, — ответил Теодор просто и без колебаний. Гермиона на секунду остановилась. И это было ошибкой, потому что он почувствовал, конечно, почувствовал. Его взгляд скользнул по её лицу, внимательный и острый, как лезвие. На этот раз в нём мелькнуло что-то, что Гермиона не успела распознать – усталость? насмешка? боль? Она отвернулась первой. — Идём, — бросила она и потянула его за собой. Его шаги были мягкими, размеренными, он мог бы легко высвободиться, если бы захотел. Но не стал это делать.Они свернули за угол, оставляя позади лавку, полуразрушенную арку и возмущённую ведьму, которая что-то тихо пробормотала им вслед. Переулок сузился. Здесь было темнее, чем на главной улице. Над головами нависали старые вывески, скрипящие от ветра, а в сточной канаве поблёскивали остатки какого-то голубоватого зелья. Воздух пах мокрым деревом, пылью и грозой, которая преследовала их. Гермиона резко обернулась. — Ты что себе позволяешь? Теодор остановился всего в шаге от неё. Спокойный. С руками, небрежно опущенными вдоль тела, словно между ними никогда не было того утреннего безумия в карете. — Конкретизируй. — Не смей разговаривать со мной таким тоном, — вкрадчиво, но опасно прошипела она. — Каким? — Вот этим! — Гермиона в яростном бессилии всплеснула руками. — Словно тебе на всё абсолютно всё равно. Словно ты вообще не понимаешь, что прямо сейчас происходит. Он замолчал. Но не потому, что испугался. Нет. Теодор Нотт вообще, кажется, не умел бояться так, как это делали обычные, нормальные люди. Он просто смотрел на неё — долго, внимательно, абсолютно непроницаемо. И эта его пустая тишина бесила сильнее любого самого дерзкого ответа. — Мне часто говорили, что я невыносим, — тихо произнёс Тео, чуть наклоняясь к её лицу. — Наверное, недостаточно часто, — так же тихо, сквозь зубы закончила она. Тео медленно поднял руку — осторожно, будто давая ей время и возможность оттолкнуть его. Гермиона не шевельнулась. Его тёплые пальцы аккуратно коснулись её запястья. Гермиона должна была сказать что-нибудь разумное, строгое, правильное. Должна была напомнить о приличиях. Но вместо этого она лишь беспомощно выдохнула — Игнотус мёртв. Нотт ответил не сразу. Его пальцы всё ещё лежали на её запястье, и теперь большой палец едва заметно, ласково скользнул по нежной коже — так осторожно, что это вполне могло показаться чистой случайностью. Тут Тео, словно внезапно вспомнив, зачем они вообще оказались в этом грязном переулке, медленно убрал руку и снова надел на лицо ту самую сдержанную маску. Только теперь Гермиона уже отчётливо видела на ней глубокие, рваные трещины. — Да. Мне рассказала об этом Игрит, девушка из суконной лавки. — Нам нужно идти, — холодно ответила Гермиона, совсеем позабыв что путешествуют они втроем — Я знаю, где нам укрыться до дождя. Дойдя практически до дома Игнотуса, Гермиона поняла, что кое-кого забыла. Осознание ударило её так резко, что она остановилась посреди узкой заросшей тропинки, будто налетела грудью на невидимую стену. Тео, шедший рядом, сделал ещё пару шагов вперёд и только потом обернулся. В темнеющем воздухе его лицо казалось почти серым, усталым, но взгляд по-прежнему цепко скользил по ней, мгновенно подмечая перемену. — Что? — коротко спросил он. Гермиона медленно закрыла глаза. — Том — Имя вышло почти стоном Тео секунду молчал. Потом его лицо вытянулось в таком откровенном, почти оскорблённом недоумении, что Гермиона заранее почувствовала, как внутри неё поднимается раздражение. — Ты серьёзно? — наконец произнёс он. — Нотт… — Нет, подожди. — Он поднял ладонь, останавливая её. — Дай мне насладиться моментом. Мы прошли через половину города, ты тащила меня за руку так, будто я осквернил твою безупречную репутацию, почти свернула мне запястье, устроила допрос в переулке, сообщила, что Игнотус мёртв, и только теперь вспомнила, что где-то там в городе остался наш любимый профессор тёмных ужасов? — Я была расстроена — Гермиона сжала губы — ощущение,что приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте! — Расстроена? — Тео сухо усмехнулся. — Змейка, ты выглядела так, будто собиралась сжечь город за неверно произнесённый предлог. — Не преувеличивай. — Я преуменьшаю. Из уважения к твоему хрупкому душевному равновесию. Она резко развернулась к нему. — Если хочешь сказать что-то полезное, говори. Если нет — замолчи. Тео склонил голову набок, изучая её лицо. Его обычная насмешливость ещё держалась на губах, но глаза уже стали серьёзнее. — И что теперь? — спросил он. — Вернёмся за ним? Гермиона машинально оглянулась назад. Город утопал в сгущающихся сумерках. Между крышами уже загорались редкие огни. Над площадью скапливалась тяжёлая серая туча, будто гроза, преследовавшая их всё это время, наконец решила обрушиться именно здесь. Где-то далеко глухо прогрохотало. От дома Певереллов их отделяли какие-то десятки шагов. Мари подробно объяснила дорогу, и теперь Гермиона видела впереди старую калитку, почти заросшую колючим кустарником. За ней темнел дом — низкий, вытянутый, с провалившейся черепичной крышей и заколоченными ставнями. В нём не было ни света, ни движения, но сама его тишина казалась слишком значительной. Дом Игнотуса. Дом человека, ради которого они пересекли семь веков. И Том, оставшийся позади. Гермиона болезненно сжала пальцы на ремне сумки. — Он найдёт нас, — тихо сказала она. Тео прищурился. — Это ты сейчас себя успокаиваешь или меня? — Том не беспомощен. — Да уж, — ядовито протянул Нотт. — Вот чего-чего, а беспомощности в нём катастрофически мало. Гермиона бросила на него раздражённый взгляд. — Но оставлять его одного тоже нельзя. — Почему? — резко спросил Тео. Она не сразу нашлась, что ответить. Вопрос прозвучал слишком просто. Почти грубо. И именно поэтому пробил глубже, чем следовало. Почему нельзя? Потому что он помогал им. Потому что спасал её. Потому что убил ради неё. Потому что пугал её до дрожи. Потому что его взгляд до сих пор иногда заставлял сердце сбиваться с ритма. Потому что рядом с ним в ней просыпалось что-то чужое, тёмное и голодное, и Гермиона отчаянно не хотела оставаться с этим наедине. Но вслух она сказала другое: — Потому что он знает про Певереллов. И про Годрикову Впадину. И потому что, нравится тебе это или нет, сейчас он часть нашей миссии. Тео усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Миссии, — повторил он. — Удобное слово. Им можно оправдать всё что угодно. Гермиона вздрогнула. — Что ты хочешь этим сказать? — Ничего. — Он отвернулся. — Совсем ничего. Но это «ничего» было густым, тяжёлым и злым. Гермиона устало провела рукой по лицу. Голова начинала болеть. Ей хотелось сесть прямо на мокрую землю и хотя бы минуту не принимать решений, от которых зависели чьи-то жизни, будущее Гарри, их собственное возвращение и, возможно, вся история магического мира. Но роскоши слабости у неё не было. — Сначала дом, — твёрдо сказала она. — Осмотрим его. Если там безопасно, оставим вещи и вернёмся к площади. — А если он уже нашёл нас? — Тогда он появится сам. За их спинами раздался тихий, почти ленивый смешок. — Предсказуемо, но верно. Гермиона резко обернулась, вскидывая палочку. Из сгущающихся сумерек, словно сама тень решила обрести плоть, неторопливо вышел Том Роули. Он выглядел раздражающе безупречно. Ни капли усталости на лице, ни следа суеты в движениях. Одежда попрежнему сидела на нём идеально, длинные волосы были убраны назад, а в пустых, почти чёрных глазах мерцал холодный интерес. Как будто последние полчаса он не искал их по чужому городу, а просто прогуливался после скучного ужина. Тео мгновенно напрягся — Ты следил за нами? — Разумеется, — спокойно ответил Том. — Восхитительно, — процедил Нотт — Даже не пытаешься оправдаться. —Мы нашли дом Игнотуса — ворвалась в их разговор Гермиона — Вижу, — ответил Том.Он даже не посмотрел на калитку и заросший двор. Его взгляд сразу остановился на доме — пристальный, цепкий, странно неподвижный. — И как ты нас нашёл? — спросила она. Том слегка улыбнулся — Ты оставляешь после себя слишком много следов, Гермиона. — Каких ещё следов? — Вопросы. Людей, которых подвешиваешь вниз головой. Детей, которых ведёшь домой за руку. Старушек, которые потом готовы рассказать о тебе первому достаточно убедительному незнакомцу. — Ты был у Мари? — Гермиона нахмурилась. — Был — Он посмотрел на неё почти мягко — Я никому не причинил вреда. Почему-то именно это «никому» прозвучало не как утешение, а как тщательно выбранная формулировка. — Значит, врёшь — Тео тихо хмыкнул. Том проигнорировал его и прошёл к калитке. — Если вы закончили выяснять, кто кого забыл, предлагаю заняться делом. Гермиона хотела возразить, но он уже коснулся заросшей калитки кончиками пальцев. Колючие ветви дрогнули и поползли в стороны сами — без слов, без взмаха палочки, будто узнали хозяина. Гермиона замерла. Тео тоже заметил. — Невербальная магия? — с подозрением спросил он. — Наблюдательность делает тебе честь, — не оборачиваясь, ответил Том. — А уклончивость — тебе. Они вошли во двор. Трава, мокрая от начинавшегося дождя, цеплялась за подол Гермиониного платья. Старый колодец у стены зарос мхом, вдоль каменной дорожки торчали сухие стебли давно погибших лекарственных растений. Дом стоял перед ними тёмный и молчаливый. Низкие окна были слепы, крыша просела, но само здание не казалось заброшенным окончательно. Скорее затаившимся. У входной двери Гермиона заметила знак и перестала дышать. — Дары, — тихо произнесла она. Тео подошёл ближе. — Значит, не просто сказка. Гермиона осторожно потянулась к символу, но Том перехватил её запястье прежде, чем она успела коснуться резьбы. — Не трогай, — негромко сказал он. Гермиона резко посмотрела на него— Почему? — Потому что это не украшение. Тео уже стоял рядом, внимательно разглядывая линии на старом дереве. — Руны, — мрачно подтвердил он. — Вплетены в резьбу. Древние. Кровная защита. Гермиона почувствовала, как внутри неприятно похолодело. — Значит, дом впускает только Певереллов? — Или тех, кого признает кровь, — ответил Том. Он сказал это слишком спокойно. Гермиона нахмурилась— Ты знаешь это заклятие? — Я знаю многие заклятия. — Удобный ответ. — Правдивый. Тео полез в карман и достал небольшой нож с костяной рукоятью. — Если защита реагирует на кровь старых родов, можно попробовать… — Нет, — резко сказала Гермиона. Одновременно с ней Том произнёс — Убери. Нотт замер. Медленно поднял взгляд на Роули. — Не помню, чтобы ты командовал мной. — Запомни сейчас. — Попробуй заставить. Воздух между ними мгновенно натянулся. Гермиона почувствовала, как у неё начинает дёргаться глаз. — Ради Мерлина, не здесь! Том даже не посмотрел на неё. Он продолжал смотреть на Тео — спокойно, холодно, с тем самым бездонным презрением, от которого любой нормальный человек сделал бы шаг назад. Но Тео нормальным человеком, разумеется, не был. — Ты не будешь резать себя здесь, — тихо сказал Том. — Если дом сочтёт твою кровь враждебной, он не просто не откроется. Он выпьет её до последней капли. — Что? — Гермиона резко побледнела. Тео медленно опустил нож, но не убрал — Откуда ты это знаешь? Том чуть склонил голову. — Потому что умею читать руны лучше, чем ты изображаешь бесстрашие. Нотт зло усмехнулся. — Да пошёл ты. — Позже. Том отвернулся к двери, доставая палочку .Роули поднял ее. Не направил её резко, не сделал широкого жеста. Лишь коснулся самым кончиком дерева центра знака — того места, где вертикальная линия пересекала круг. Глаза его на мгновение потемнели так сильно, что зрачки слились с радужкой, превращая взгляд в две абсолютно чёрные дыры. Он произнёс заклинание. Гермиона не знала этого языка. Не латынь. Не староанглийский. Не древнеруническая формула в привычном смысле. Слова звучали низко, глухо, почти змееподобно, будто не произносились, а скользили по воздуху. — Sanguis vetus, ianua memor. Aperi ei, qui nomen non fert. Руны на двери дрогнули. Тео резко шагнул ближе к Гермионе, почти заслоняя её собой. Сначала вспыхнул треугольник — тусклым золотом, будто старый металл вспомнил солнце. Затем круг налился холодным серебром. Последней ожила вертикальная линия. Она стала чёрной. Не окрашенной, а именно провальной, бездонной, словно в древесине открылась тонкая щель в бездну. Гермиона почувствовала, как магия прошла по коже ледяными иглами. — Что происходит? — прошептала она. — Обман крови, — спокойно сказал Том, не отрывая взгляда от двери. — Старый фокус. — Обман? — переспросил Тео, и в его голосе прозвучало явное недоверие. — Защиту Певереллов? — Любую защиту можно убедить увидеть то, что ей хочется увидеть. Но в следующую секунду из глубины дома донёсся мягкий щелчок.Дверь приоткрылась.Том убрал палочку. — После вас. — Как великодушно, — процедил Тео. — Я могу передумать. Гермиона решительно шагнула между ними и первой толкнула створку. Внутри пахло пылью, высохшими травами и старым дымом. Дом встретил их густой, почти осязаемой темнотой. Гермиона подняла палочку. — Люмос. Мягкий свет выхватил из мрака узкую прихожую, низкие потолочные балки и покрытые пылью половицы. На стенах висели связки давно высохших растений, потрескавшиеся каменные амулеты и несколько пустых рам, из которых, должно быть, когда-то вынули портреты. Том вошёл последним.Дверь за ним закрылась сама.Глухо.Окончательно. Гермиона невольно обернулась. — Это сделал ты? — Нет — Том оглядел тёмную прихожую И почему-то от этого ответа стало только тревожнее. Тео подошёл к ближайшей стене, рассматривая амулеты. — Осторожно, Гермиона. Если дверь была защищена, внутри может быть что угодно. — Я знаю. — Просто решил напомнить, пока ты не кинулась обнимать какой-нибудь исторически значимый шкаф. Гермиона едва удержалась от улыбки. — Я не обнимаю шкафы. — Только древние источники знаний? — Если ты сейчас продолжишь, я проверю на тебе первое попавшееся проклятие Певереллов. — Вот это уже похоже на командную работу. Том медленно перевёл взгляд с одного на другую. Его лицо осталось спокойным, но в тёмных глазах на секунду мелькнуло раздражение — тонкое, почти незаметное, однако Гермиона почему-то почувствовала его кожей. — Трогательное единство, — ровно произнёс он — Особенно учитывая вашу потасовку в переулке. — Ты видел? — Гермиона резко посмотрела на него. — Я слышал достаточно. — Значит, ты всё-таки следил. — Я уже это признал. Тео злобно усмехнулся — Мерлин, как удобно быть мерзавцем без чувства стыда. — Попробуй. Возможно, тебе понравится. — Я предпочитаю сохранять лицо. Том скользнул взглядом по его помятой рубашке. — Пока получается спорно. — Довольно, — устало сказала Гермиона. И они прошли глубже. Дом Игнотуса оказался куда больше, чем казался снаружи. Магия мягко растягивала пространство, но не так вызывающе, как карета Роули. Здесь всё было тоньше, умнее, почти незаметно. Маленькие комнаты сменялись длинными проходами, низкие двери открывались в просторные залы, а тени в углах двигались не от света палочки, а будто от собственных воспоминаний. В гостиной стоял камин. Над ним висел портрет, закрытый плотной серой тканью. Гермиона подошла ближе. — Не трогай, — тут же сказал Тео. — Я только посмотрю. — Именно это говорят люди за секунду до того, как их проклинает семейный портрет. — Ты всегда такой оптимист? — Только рядом с тобой. Она осторожно сняла ткань. Пыль взвилась облаком, заставив её закашляться. Тео шагнул ближе, машинально прикрывая её рукой от летящих частиц, и тут же отступил, будто сам испугался этого движения. Том заметил.Конечно, заметил.Но ничего не сказал. На портрете оказался Игнотус. Тот самый невысокий, полноватый мужчина с мягкими глазами, которого Гермиона видела на миниатюре Мари. Только здесь он был старше. Намного старше. Лицо избороздили морщины, волосы стали почти белыми, но взгляд остался добрым — и невероятно живым. Несколько секунд портрет молчал и затем нарисованный Игнотус открыл глаза нарушая тишину — Наконец-то, — выкрикнул он,практически с восторгом. Гермиона застыла,а Тео резко вскинул палочку.Том не шелохнулся. — Кто вы? — спросил портрет, медленно переводя взгляд с Тео на Гермиону. На Томе его взгляд задержался на долю секунды дольше, чем следовало. — И почему дом впустил вас? Гермиона шагнула вперёд. — Меня зовут Гермиона,это Теодор. А это Том. Мы… ищем вас. Вернее, искали. Портрет грустно улыбнулся. — Нам нужна ваша помощь. — Многим она была нужна, — спокойно ответил Игнотус. — Особенно тем, кто приходил за тем, что не должен был получить. Тео чуть заметно напрягся. — Мы ищем мантию, — прямо сказала Гермиона. — Вашу мантию-невидимку. В комнате стало холоднее. Даже пламя на конце её палочки дрогнуло. Портрет долго смотрел на неё, и Гермиона вдруг почувствовала себя так, будто этот нарисованный старик видит не её лицо, а все решения, которые она приняла с момента прыжка во времени. Все страхи. Всю ложь. Всю кровь. — Нет, — наконец сказал Игнотус. Одно короткое слово. Гермиона побледнела. — Вы не понимаете. Это нужно не мне. Я пытаюсь спасти друга. — Все, кто приходит за Дарами, пытаются кого-то спасти. — Это правда! — Я не сомневаюсь. Его мягкость была хуже отказа. Гермиона почувствовала, как отчаяние начинает подниматься к горлу. — Пожалуйста. Его зовут Гарри. Гарри Поттер. Он… Портрет вдруг резко поднял голову. Гермиона осеклась.Тео с ужасом смотрел на Гермиону, которая только что сказала при Томе больше чем следовало бы. — Поттер, — медленно повторил Игнотус. — Вы что то знаете?— Гермиона едва дышала. На лице портрета отразилась такая печаль, что у неё похолодели пальцы. — Нет, — сказал Игнотус. — Но я знаю кровь. И знаю дорогу, по которой она пойдёт. Тео шагнул ближе. — Что это значит? Портрет посмотрел на него. — Это значит, вы связаны со мной сильнее, чем вы думаете. Гермиона вцепилась пальцами в ремень сумки. — Значит, мантия у вас? Игнотус молчал. — Где она? — тише спросила она. — Там, где ей и положено быть, — ответил портрет. — У того, кто не станет искать смерти, но сумеет встретить её без страха. Гермиона резко выдохнула. — Загадки. Конечно. Почему все великие волшебники говорят загадками? Тео скосил на неё взгляд. — Я начинаю понимать Поттера. Она раздражённо посмотрела на него, но портрет вдруг тихо рассмеялся. — В вас много огня, мисс Гермиона. И слишком много боли. Гермиона замерла. — Вы ничего обо мне не знаете. — Дом знает достаточно. Он впустил вас не из-за крови мистера Тео или заклятия Тома Тео резко повернулся к портрету. — Что? Гермиона ощутила, как Том почти незаметно застыл за её спиной. Портрет перевёл взгляд на неё. — Он впустил вас из-за неё. Тишина стала оглушительной. — Но я не чистокровная, — выдохнула Гермиона. — Дом Певереллов никогда не защищал чистоту крови, дитя, — мягко сказал Игнотус. — Он защищал тех, кто готов войти ради помощи другому и выйти, не забрав лишнего. Гермиона не могла говорить. Все привычные представления, навязанные этим веком, Ноттами, Роули, Монтегю, вдруг дали трещину. Дом Игнотуса впустил её. Не Тео. Не древнюю фамилию. Не кровь. Её. Тео тихо усмехнулся. — Три-три, Грейнджер. Она не ответила. Только посмотрела на портрет. Том молчал.Но в этом молчании было что-то странное. Гермиона краем глаза заметила, как его лицо снова стало абсолютно непроницаемым, даже слишком. Он услышал сегодня много нового, о чем собирался подумать позже. — Если мантии здесь нет, где нам искать? — спросила Гермиона. Игнотус опустил взгляд.Портрет замолчал застыв словно обычная картина. Гермиона уже отворачивалась, но голос Игнотуса остановил её. — Только помните. Не все, кто входит в этот дом, ищут одно и то же. Она медленно обернулась. — Что вы имеете в виду? Портрет больше не смотрел на неё. Его взгляд был направлен куда-то за её плечо. На Тома. — Дом Певереллов помнит больше, чем живые готовы признать, — тихо сказал Игнотус. — И кровь всегда возвращается туда, где была пролита впервые. Том улыбнулся.Медленно. Почти ласково — Очень поэтично для старой краски. Тео повернул голову к нему — Ты что-то понял? — Только то, что портреты любят производить впечатление, — ровно ответил Роули. Гермиона нахмурилась. Ей не понравился его тон. Слишком спокойный. Слишком отточенный. Слишком похожий на дверь, захлопнувшуюся прямо перед носом. Но сейчас у неё не было времени вытягивать из Тома правду. Она повернулась к тёмному коридору. — Идёмте. Тео шагнул рядом с ней.Том — чуть позади. После разговора с портретом Игнотуса сил спорить ни у кого уже не осталось. Даже Тео, обычно способный язвить на последнем вдохе, лишь хмуро осмотрел тёмные коридоры и с каким-то мрачным видом заявил, что спать в доме, где стены явно умеют слушать, — это всё равно лучше, чем снова валяться на сырой земле под кустом. Они решили не расходиться слишком далеко. Первый этаж оказался почти непригоден для отдыха – в гостиной пахло пылью, отсыревшей золой и старой магией, а в коридорах гуляли такие сквозняки, будто дом пытался вытолкать незваных гостей обратно в ночь. На втором этаже нашлись три маленькие комнаты. Или, вернее, три каморки, которые когда-то, возможно, были спальнями. В первой стояла узкая деревянная кровать с провисшим соломенным матрасом, старый сундук и криво повешенное зеркало, настолько потемневшее, что в нём отражались только мутные пятна света. Гермиона сразу выбрала её для себя — не потому, что там было уютнее, а потому что из окна открывался вид на заросший двор, и она могла видеть калитку. Тео занял комнату напротив. Перед тем как закрыть дверь, он несколько секунд стоял на пороге и смотрел на Гермиону так, будто хотел что-то сказать. Что-то важное. Возможно, даже без сарказма. Но потом лишь качнул головой. — Если стены начнут шептать тебе непристойности, зови меня. Я им объясню, что это моя работа. Гермиона устало моргнула. — Нотт, если ты не замолчишь, я сама начну шептать стенам, чтобы они тебя съели. Он тихо хмыкнул. Улыбка едва коснулась его губ, но не дошла до глаз. — Спокойной ночи, Змейка. — Я не змейка. — Сегодня спорить не буду. Запишем это как мой великодушный жест. Дверь его комнаты закрылась. Том выбрал комнату дальше по коридору. Вернее, он вообще ничего не выбирал. Просто неторопливо прошёл мимо них, словно дом принадлежал ему, и остановился у самой дальней двери.И на его губах появилась слабая, почти невидимая улыбка. — Не броди ночью одна, Гермиона, — негромко сказал он. — Я и не собиралась. — Ты слишком любопытна, чтобы это было правдой. Тео из своей комнаты раздражённо крикнул — Роули, если ты собираешься читать ей наставления перед сном, сделай это быстрее. Некоторые пытаются не умереть от усталости. Том даже не посмотрел в его сторону. — Усталость — естественное состояние слабого организма, Тео. — А высокомерие — естественное состояние урода, но мы же как-то терпим тебя. — Достаточно, — устало оборвала их Гермиона, чувствуя, что ещё немного — и она просто расплачется прямо посреди коридора. — Все спать. Том чуть наклонил голову, будто уступая ей. — Как скажешь. И скрылся за дверью. Гермиона вошла в свою комнату и заперлась изнутри простым Коллопортусом. Разумеется, она прекрасно понимала, что ни Тео, ни Том такая преграда не остановит, если они действительно захотят войти. Но сам жест замка давал иллюзию контроля. А иллюзии контроля Гермионе сейчас отчаянно не хватало. Она быстро очистила комнату чарами, вытряхнула из матраса облако пыли и с тоской посмотрела на свою сумку. В ней было всё меньше зелий, всё меньше спасительных мелочей из будущего, которые напоминали, что она всё ещё Гермиона Грейнджер, ученица шестого курса, а не полубезумная странница, блуждающая по тринадцатому веку между Дарами Смерти, кровной магией и двумя невозможными мужчинами. — Мне нужно просто поспать, — тихо сказала она самой себе. — Утро вечера мудренее. Гермиона легла, укрывшись дорожной мантиейиз сумки, и уставилась в низкий потолок. За дверью пару раз скрипнули половицы — наверное, Тео устраивался на своём таком же отвратительном матрасе. Где-то внизу дом тихо вздохнул сквозняком. В коридоре что-то едва слышно щёлкнуло. Она закрыла глаза. Сон не шёл. Вместо него приходили обрывки мыслей. Игнотус мёртв. Мантии здесь нет. Дом впустил их слишком легко. Роули знает теперь черезчур много. Тео смотрел на неё так, будто она его предала, когда похвалила Тома. А Том… Гермиона резко перевернулась на бок и с силой зажмурилась. Нет. Она не будет думать о Томе. Не будет думать о его руках, о том, как он смотрел на нее. О его голосе. О том невыносимом, бархатном, почти физическом давлении, которое возникало каждый раз, когда он оказывался слишком близко. Не будет вспоминать душевую в карете. Не будет снова чувствовать то постыдное, жаркое, опасное притяжение, от которого всё разумное в ней мгновенно превращалось в пепел. — Это просто усталость, — прошептала Гермиона в темноту. — Страх. Магия этого века. Последствия Морока Содома. Всё что угодно. Но ложь звучала жалко даже для неё самой. Прошёл час. Потом второй. За окном наконец ливанул дождь. Тяжёлые капли застучали по старому стеклу и деревянному подоконнику, шурша в зарослях сада. Этот звук в последнее время только раздражал, сейчас и вовсе он только сильнее подчёркивал пустоту комнаты. Наконец она не выдержала. Тихо поднялась и взяла палочку. Замок на двери снялся почти бесшумно. Коридор второго этажа был тёмным и холодным. На стенах едва мерцали старые магические светляки, похожие на умирающие угольки. Дверь Тео была закрыта. За ней стояла тишина. Гермиона задержалась на секунду, прислушалась и услышала ровное, тяжёлое дыхание. Спит. Почему-то от этого стало и легче, и хуже одновременно.Дверь Тома тоже была закрыта.Но за ней не было ни звука.Гермиона нахмурилась. Она уже собиралась вернуться к себе, когда снизу донёсся слабый отблеск света. Не пламя камина. Другой свет — зеленовато-золотой, мерцающий, как отражение зелья в стеклянной колбе. Любопытство, этот вечный проклятый двигатель всего значимого и катастрофичного на планете, мгновенно расправило крылья. — Просто посмотрю, — мысленно сказала Гермиона. — Если это опасно, разбужу остальных. Она тихо спустилась по лестнице. Дом ночью казался совсем иным. Днём он был старым и заброшенным, но ночью оживал. Половицы под ногами не скрипели, будто сами старались не выдать её шагов. Тени в углах не двигались, но Гермиона была уверена, что они смотрят. Свет шёл из узкого коридора за гостиной. Изнутри пахло металлом, сухими травами, пергаментом и чем-то ещё — резким, чистым, магическим. Запахом старых опытов. Гермиона осторожно толкнула дверь. Маленькая лаборатория Игнотуса оказалась удивительно уютной. Низкий потолок, откуда-то каменные стены, несколько узких окон под самым сводом, через которые почти не проникал лунный свет. Вдоль стен стояли полки с колбами, ретортами, медными весами и связками высушенных растений. На центральном столе лежали раскрытые тетради, старые рунические схемы и несколько странных металлических деталей, похожих на части астролябии. У дальнего стола стоял Том.В чёрной рубашке с серебрянными змеями и расстёгнутым воротом. Тёмные волосы свободно спадали на плечи, а лицо в зеленоватом свете выглядело почти нереально красивым. В одной руке он держал старый пергаментный журнал, другой лениво перелистывал страницы. Он даже не обернулся. — Я говорил тебе не бродить ночью одной. Гермиона вздрогнула, но тут же вздёрнула подбородок. — А я не давала обещаний слушаться тебя. — Жаль. — Для кого? — Для нас обоих. Она медленно вошла внутрь, стараясь не показывать, как сильно у неё участился пульс. — Что ты читаешь такого занимательного? Том наконец поднял взгляд. И Гермиона почти пожалела, что спросила. В темноте лаборатории его глаза казались совсем чёрными. Не просто тёмными — бездонными. Они смотрели на неё так внимательно, что ей вдруг стало трудно вспомнить, зачем она вообще вошла. — Дневники Игнотуса, — ответил он. — Ты нашёл их? — Они лежали на столе. — Просто так? — Не всё ценное нужно прятать, Гермиона. Иногда достаточно оставить вещь на виду, зная, что большинство людей всё равно не поймёт, на что смотрит. Она раздражённо прищурилась. — Ты сейчас оскорбляешь большинство людей или меня лично? — Тебя — никогда. Это прозвучало слишком мягко и слишком опасно. Гермиона сделала вид, что не заметила, и подошла ближе к столу. На пергаменте были плотные строчки мелкого почерка, перемежающиеся с руническими схемами. Она потянулась к краю страницы, но Том медленно положил ладонь поверх текста, не давая ей прочесть. — Что там? — насторожилась она. — То, к чему ты пока не готова. Гермиона вспыхнула. — Не тебе решать, к чему я готова. — Разве? Он произнёс это тихо, почти лениво, но от этого единственного слова по её спине пробежала дрожь. — Разве, — упрямо повторила она. — Я устала от мужчин, которые считают, что имеют право решать за меня. Директор. Ты. Даже Тео иногда. Все вы ведёте себя так, будто я — пешка, которую можно переставлять по доске. Том медленно закрыл дневник. — Пешки не входят в дома Певереллов. Гермиона замолчала. — И что ты об этом думаешь? Том обошёл стол, неторопливо, плавно. Каждый его шаг казался намеренным, выверенным до дюйма. Гермиона инстинктивно отступила, но тут же разозлилась на себя и осталась на месте. — Думаю, Игнотус был умнее, чем хотел казаться, — сказал Том. — И опаснее. — Опаснее? Он выглядел добрым. — Добрые люди часто создают самые страшные вещи. Гермиона напряглась. — Ты говоришь о Дарах? — Я говорю о власти, — он остановился напротив неё. — О настоящей власти. О той, которую люди называют чудом, пока она служит им. И проклятием, когда она оказывается в чужих руках. — Ты всегда всё сводишь к власти. — Потому что всё к ней и сводится. — Нет. Не всё. Том чуть наклонил голову. — Правда? Тогда к чему сводишься ты? Вопрос ударил неожиданно. Гермиона хотела ответить сразу. Хотела сказать - к дружбе. К долгу. К любви. К спасению Гарри. К правильному выбору. Но слова застряли. Потому что всё это было правдой и не всей правдой. Она вспомнила работорговца, умирающего под проклятием Тома. Вспомнила собственное страшное, постыдное удовлетворение. Вспомнила Морок Содома, рубиновую спальню, душевую, его дыхание у своей шеи. Вспомнила, как стояла перед ним обнажённая и не могла заставить себя закричать. — Я не такая, как ты, — тихо сказала она. Том улыбнулся. — Я этого и не говорил. — Но подумал. — Я подумал, что ты гораздо честнее, когда злишься. Он сделал ещё шаг. Теперь между ними оставалось совсем мало места. Гермиона почувствовала запах— горький мандарин, корица и дорогая кожа. Этот запах снова ударил по нервам, пробираясь куда-то глубже разума. — Отойди, — сказала она. Но голос прозвучал недостаточно твёрдо. — Зачем? — Потому что ты стоишь слишком близко. — А если я хочу стоять близко? Гермиона подняла на него глаза. — Том! — Она хотела, чтобы это прозвучало предупреждением,но вышло почти просьбой. Его взгляд изменился. Что-то тёмное, горячее, до этого тщательно сдерживаемое, прорвалось сквозь привычную холодную маску. Том медленно поднял руку и коснулся костяшками пальцев её щеки. Очень легко. Почти невесомо. Гермиона должна была отступить. Должна была ударить его по руке, сказать что-то резкое, позвать Тео, уйти, прекратить это безумие до того, как оно станет настоящим. Но её тело предательски замерло. — Ты боишься меня, — тихо сказал Том. — Да. — Хорошо. — Это не должно тебе нравиться — Она резко вдохнула. — Мне нравится правда. — Нет, — прошептала Гермиона. — Тебе нравится контроль. Пальцы Тома скользнули ниже, к её подбородку, заставляя поднять лицо. — А тебе нравится делать вид, что ты ему не поддаёшься. Эти слова вспыхнули между ними, как заклятие. Гермиона толкнула его ладонями в грудь. — Ты не имеешь права. Том не сдвинулся ни на дюйм. — На что? — На это. На меня. На мои мысли. На мои страхи. — Я не беру то, что мне не дают. Гермиона горько усмехнулась. — Ложь. Его лицо на мгновение стало совсем неподвижным. — Осторожнее. — Или что? — она подняла подбородок, чувствуя, как злость наконец даёт ей опору. — Превратишь меня в объект своего интереса? Очередную загадку, которую нужно вскрыть? Ты думаешь, если видишь во мне что-то тёмное, то имеешь право назвать это своим? Том резко подался ближе. — Я думаю, ты слишком долго позволяла другим говорить тебе, какой ты должна быть. Гермиона замолчала.Эти слова попали слишком точно.Слишком больно. Том увидел это.И в следующее мгновение его самообладание, тонкое и безупречное, наконец треснуло. Он поцеловал её. Не мягко. Не осторожно. Не спрашивая разрешения словами, но оставляя ей последнюю возможность оттолкнуть его. Гермиона замерла на одну жуткую, раскалённую секунду. А потом всё внутри неё рухнуло. Она ответила. Слишком резко. Слишком отчаянно. Словно весь страх, злость, усталост последних дней вдруг нашли один единственный выход. Её пальцы вцепились в ткань его рубашки, сминая чёрный хлопок. Том глухо выдохнул ей в губы, мгновенно перехватывая инициативу. Его рука легла на её талию, другая скользнула в волосы, фиксируя затылок. Он целовал так, будто это тоже было видом магии. Тёмной. Безжалостной. Невозможной для сопротивления. Гермиона почувствовала, как спиной ударяется о холодную каменную стену лаборатории. Том прижал её к ней всем телом, и от этого столкновения воздух вылетел из лёгких. Полки рядом тихо звякнули, несколько стеклянных флаконов дрогнули в своих держателях. — Том, — выдохнула она между поцелуями, сама, не понимая, пытается остановить его или зовёт ближе. Он на секунду оторвался от её губ. Его дыхание было тяжёлым, рваным. В глазах горело что-то совершенно дикое. — Скажи мне остановиться, — хрипло произнёс он. — Сейчас. Гермиона смотрела на него, не в силах собрать мысли во что-то цельное. Скажи. Скажи сейчас. Скажи «уйди». Скажи «остановись». Скажи хоть что-нибудь разумное. Но вместо этого её пальцы сильнее сжались на его рубашке. Том понял ответ раньше, чем она сама. Его губы снова накрыли её рот, ещё глубже, ещё голоднее. Колено уверенно раздвинуло её ноги, заставляя Гермиону задрожать от стыда и жара. Она ненавидела себя за то, как сильно её тело откликалось на каждое его движение. Ненавидела и в ту же секунду цеплялась за него, потому что думать стало невозможно. Его губы скользнули к её щеке, ниже — к линии челюсти, к шее. Гермиона запрокинула голову, ударившись затылком о камень, и судорожно вдохнула. — Это неправильно, — прошептала она. Том замер у её кожи. — Неправильно, — повторил он тихо. — Но ты не сказала остановиться. Эти слова пронзили её насквозь. И именно в этот момент где-то в глубине дома раздался громкий треск. Не скрип половицы. Не ветер. Что-то тяжёлое с грохотом рухнуло на первом этаже. Гермиона вздрогнула так сильно, будто её окатили ледяной водой. Том мгновенно отстранился, но не отпустил её. Его голова резко повернулась к двери, взгляд стал холодным, опасным, совершенно трезвым. — Оставайся здесь, — приказал он. Это вернуло Гермиону в себя окончательно. Она резко толкнула его в грудь. — Нет. Том посмотрел на неё. На её опухшие от поцелуев губы. На сбившееся дыхание. На дрожащие пальцы. И что-то в его лице снова стало почти человеческим. Почти. — Гермиона… — Нет, — повторила она, уже тише. Она выскользнула из пространства между ним и стеной, едва не задев плечом полку с колбами. Голова кружилась. Колени были ватными. Ей казалось, что на коже до сих пор горят отпечатки его рук. Том сделал шаг к ней.Она вскинула палочку.Неуверенно.Но достаточно резко, чтобы он остановился. — Не подходи. Он замер. В лаборатории повисла тяжёлая, обжигающая тишина. Снаружи дождь бил по узким окнам, словно кто-то пытался пробиться внутрь. — Ты сама пришла, — тихо сказал Том. — Знаю — Гермиона побледнела. И именно это было хуже всего. Она резко развернулась и выбежала из лаборатории. Она почти не видела дороги, но всё равно неслась вперёд, придерживая одной рукой стену, чтобы не упасть. В груди жгло так, будто она наглоталась огня. На лестнице снова раздался какой-то шум. Гермиона замерла, вскидывая палочку. — Грейнджер? — сонный, хриплый голос Тео донёсся сверху. Она подняла голову. Нотт стоял на середине лестницы в распахнутой рубашке, с взъерошенными волосами и палочкой в руке. Вид у него был заспанный, но глаза мгновенно стали внимательными, стоило ему увидеть её лицо. — Что случилось? — резко спросил он. Гермиона открыла рот. И не смогла произнести ни слова.Потому что если бы она сейчас сказала правду, всё бы рухнуло окончательно.За её спиной, в конце тёмного коридора, тихо открылась дверь лаборатории. Том вышел следом. Тео перевёл взгляд с Гермионы на него. — Что случилось? — повторил Нотт уже совсем другим голосом. Гермиона судорожно сжала палочку. — Ничего, — выдохнула она. Ложь прозвучала жалко. Том остановился в тени коридора. Его губы всё ещё были чуть темнее обычного, а взгляд — слишком пристальный. — Внизу что-то упало, — ровно произнёс он. — Я проверю. Тео не сводил с него глаз. — Конечно проверишь. — Тео, — резко сказала Гермиона, сама пугаясь своего голоса. — Не надо. Нотт медленно посмотрел на неё. И, кажется, понял достаточно,не всё но достаточно, чтобы его лицо стало пустым. Такой пустоты Гермиона ещё не видела. — Как скажешь, Грейнджер, — тихо ответил он. Без «змейки».Без усмешки.Без привычного тепла, спрятанного за сарказмом. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то болезненно оборвалось. Она резко отвернулась и бросилась вверх по лестнице, к своей комнате, не оглядываясь ни на Тома, ни на Тео. Дверь за ней захлопнулась. Коллопортус сорвался с губ почти автоматически. Только оказавшись в темноте своей крошечной комнаты, Гермиона наконец позволила себе сползти по двери на пол. Она прижала ладонь к губам, всё ещё горевшим от чужого поцелуя, и зажмурилась. — Что же я делаю? — беззвучно прошептала она. За окном дождь бил всё сильнее. А внизу, в доме Игнотуса Певерелла, снова что-то тихо заскрипело.