В шаге от никогда

Утром Гермиона долго не выходила из своей комнаты. Она лежала на жёстком соломенном матрасе, укрывшись мантией почти с головой, и делала вид, будто всё ещё спит. Хотя, по правде говоря, сна в ней не было уже несколько часов. С первыми красными лучами рассвета она открыла глаза и с тех пор неподвижно смотрела в потолок, чувствуя себя самым жалким, трусливым существом во всей магической Британии — прошлой, настоящей и будущей. Тело помнило произошедшее накануне. И это было хуже всего. Она могла бы убедить себя, что ничего не произошло. Что это была случайность, минутная слабость, нервное истощение, остатки заклятья кареты, магия дома Певереллов, что угодно. Гермиона Грейнджер обладала достаточно блестящим умом, чтобы при желании построить безупречную логическую защиту даже для самого нелогичного поступка. Но губы всё ещё помнили губы Тома. А пальцы — ткань его рубашки. А сердце — тот жуткий, бездонный провал, в который она почти шагнула добровольно. От этой мысли хотелось спрятаться под кровать, как первокурснице перед первым уроком Снейпа. В коридоре наконец послышались шаги.Гермиона мгновенно замерла. Шаги были мягкими, чуть ленивыми, но всё равно узнаваемыми. Тео. Он прошёл мимо её двери, на секунду остановился — и Гермиона даже перестала дышать. Ей показалось, что он сейчас постучит. Спросит. Скажет что-то колкое, неприятное, слишком точное. Или, что было бы намного хуже, не скажет ничего и просто посмотрит на неё этим пустым взглядом, от которого вчера внутри у неё что-то раскололось. Но Тео не постучал.Он пошёл дальше.Через пару минут внизу хлопнула входная дверь. Гермиона вскочила с кровати и подбежала к окну. Отдёрнув край пыльной шторы, она осторожно выглянула наружу. Тео шёл по заросшей дорожке к калитке. Он не обернулся ни разу. Просто вышел за калитку и скрылся за поворотом дороги.Не найдя ничего лучше, она привела себя в порядок, собрала волосы в строгий узел и отправилась повидаться с Мари. Встретились все только вечером. Дом Певереллов  погрузился в странное, вязкое молчание. На низком столике стояли три тарелки с простой, но горячей едой — Игги появилась по просьбе Роули, испуганно поклонилась Гермионе и тут же принялась хлопотать так усердно, будто собиралась накормить целую армию. Том сидел в кресле у камина, небрежно подперев подбородок рукой. На коленях у него лежал один из дневников Игнотуса. Свет лампы скользил по его лицу, делая красивые черты ещё более очерчеными, почти нечеловеческими. Он выглядел невероятно спокойным.Слишком спокойным. Тео появился последним. Вошёл, не глядя ни на кого, взял тарелку и сел на подоконник, вытянув одну ногу. На щеке у него виднелась тонкая царапина, а волосы были сильно растрепаны. Где он был весь день, он не сказал. Гермиона тоже не спросила. Она сидела за столом, ковыряя вилкой тушёные овощи, и чувствовала, как каждый звук в комнате становится невыносимо громким: потрескивание старых стен, стук ложки о тарелку, шелест страницы под пальцами Тома. Первым заговорил Роули. — Я намерен задержаться здесь ненадолго. Гермиона подняла голову. Тео даже не шелохнулся. — В доме Игнотуса слишком много материалов, которые могут оказаться полезными, — продолжил Том всё тем же ровным, бархатным тоном. — Дневники, схемы, черновики. Его мастерская гораздо интереснее, чем я предполагал. — Как неожиданно, — сухо бросил Тео. — Все знали,что ты искал не то же что мы. Том медленно перевёл на него взгляд. — Если ты захочешь уйти, я не стану удерживать… — Как великодушно, — перебил Тео. — Я иногда бываю великодушен к тем, кто мне не мешает. Тео равнодушно пожал плечом. — Мне всё равно. Гермиона посмотрела на него, её что-то кольнуло под рёбрами, но она тут же заставила себя отвести взгляд. — Мне тоже нужна передышка, — тихо сказала она. Том посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало. — Тогда решено. Все было просто. Без плана.Без маршрута.Без попытки снова ринуться спасать будущее. Просто три человека, внезапно сделали вид, что имеют право остановиться. Так прошло две недели. Том почти не выходил из маленькой лаборатории Игнотуса. Иногда Гермиона слышала за дверью тихий звон стекла, шорох пергаментов и глухие, раздражённые заклинания на языках, которых она не знала. Пару раз оттуда тянуло таким резким запахом палёной меди, что Игги в ужасе хлопала ушами и грозилась облить дверь святой водой, если профессор Роули немедленно не перестанет «дразнить стены». Тео уходил каждое утро. Иногда возвращался к обеду. Иногда — только к самому вечеру. Пыльный, уставший, с сухой травой на сапогах или с запахом дыма на одежде. Он ничего не объяснял. Гермиона сначала пыталась не обращать внимания. Потом начала злиться. Потом убедила себя, что ей всё равно. Это было, конечно же, наглой ложью. Сама она почти каждый день ходила к Мари. Старушка оказалась настоящим кладом, если выражаться языком Гермионы. Она знала такие способы варки зелий, о которых в будущих учебниках не осталось даже жалких сносок. Не сложные, академически выверенные рецепты Слизнорта, не стерильные лабораторные инструкции, а старую, почти живую магию — ту, где зелье не просто варили, а уговаривали. — Нельзя так грубо с корнем змеевика, дитя, — мягко наставляла Мари, когда Гермиона по привычке пыталась нарезать ингредиент ровными кубиками. — Его не режут. Его раскрывают. Вот так. Сухие пальцы старушки ловко надавили на волокна, и корень сам распался на тонкие золотистые жилки. Гермиона смотрела на это с восхищением, которое не смог бы испортить даже профессор Снейп. Она сварила пару зелий по старым рецептам. Одно — густое, янтарное, для восстановления после магического истощения. Второе — мутно-синее, пахнущее дождём, от ожогов тёмной магии. Мари сказала, что у Гермионы хорошие руки. Почему-то от этой простой похвалы у неё едва не выступили слёзы. По вечерам их кормила Игги. Домовичка появлялась неизменно в одно и то же время, ставила на стол ужин, тревожно оглядывала всех троих и исчезала, если Том не приказывал ей остаться. Они собирались внизу, делая вид, что всё в порядке. Разбирали еду. Иногда перекидывались парой фраз. Чаще — молчали. Потом снова расходились по своим делам. Гермиона — к записям Мари и собственным заметкам. Том — в лабораторию. Тео — молча уходил в свою комнату. Этот странный ритм начал казаться почти нормальным. И именно это пугало сильнее всего. В один из дней Гермиона заметила Тео у калитки. Она возвращалась от Мари раньше обычного. В корзинке лежали несколько пучков свежего зверобоя, узкая бутылочка настоя из коры белой ивы и маленький пирог с ягодами, который Мари настойчиво велела передать «твоим мрачным мальчикам» Гермиона как раз подходила к дому, когда увидела Тео. Он стоял у калитки, прислонившись плечом к старому деревянному столбу, и курил... Гермиона остановилась так резко, что едва не уронила корзину. Тонкая струйка дыма поднималась к серому небу. Тео держал самокрутку между пальцами с такой ленивой, раздражающей естественностью, будто делал это всю жизнь. Лицо его было отстранённым, почти пустым. Он смотрел куда-то вдоль дороги и явно собирался снова уйти. — Курит? — возмущённо подумала Гермиона — Он ещё и курит? Прекрасно. Просто великолепно. Может, в следующий раз он начнёт жевать сушёных докси для бодрости? Она уже открыла рот, чтобы громко и очень справедливо высказаться о вреде курения для лёгких и общего уровня интеллекта, но Тео внезапно затушил самокрутку о камень, выпрямился и быстрым шагом направился прочь от дома. Гермиона осталась стоять у дороги. Внутри поднялось то самое неприятное, липкое чувство, которое она последние две недели старательно называла раздражением. — Я просто хочу узнать, куда он ходит, — решительно сказала она себе — Это вопрос безопасности. Он может подвергать нас риску. Разумеется, только безопасности и никакой ревности. Ни капли. Она поставила корзину у двери дома, быстро наложила на себя простейшие чары приглушения шагов и пошла за ним. Тео двигался уверенно, будто знал дорогу наизусть. Свернул с главной улицы, миновал площадь, прошёл мимо лавки травника, где Гермиона однажды купила сушёную крапиву, и остановился у той самой суконной лавки. У лавки Игрит. В груди неприятно сдавило.Дверь лавки открылась почти сразу, будто его ждали. На пороге появилась та самая ведьма — молодая, хорошенькая до раздражения, с мягкими волосами, убранными под светлый платок, и глазами, которые тут же засияли при виде Тео. — Тео! — радостно воскликнула она. Гермиона непроизвольно сжала пальцы в кулак. Тео что-то сказал ей тихо. Слишком тихо, чтобы расслышать с такого расстояния. Игрит рассмеялась — звонко, легко, как будто в мире не существовало ни временных петель, ни мёртвых Певереллов. А потом она обняла Тео,вот так росто взяла и обняла.Как будто имела право. Тео не отстранился. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то неприятно сжалось. Игрит приподнялась на носочки и поцеловала его в щёку.Потом ещё раз в другую. Коротко. Легко. Почти буднично. Гермионе показалось, что её ударили под дых. Она резко отступила назад, едва не задев плечом стену дома. Лицо обдало жаром — стыдливым, злым, унизительным. — Какое мне вообще дело? — лихорадочно подумала она, разворачиваясь прочь. — Он свободный человек. Он может целоваться с кем угодно. С торговками. С полукровками. С древними портретами, если захочет. Мне абсолютно всё равно. Но это была ложь и именно поэтому она почти побежала. Не обратно к дому — нет. Туда она сейчас не могла. Не к Мари — старушка мгновенно заметила бы её лицо и обязательно начала бы задавать мягкие, убийственно точные вопросы. Гермиона свернула куда-то за дом, на узкую тропинку, уходящую ближе к лесу. Ветки цеплялись за подол, трава хлестала по ногам, но она продолжала идти, почти не разбирая дороги. — Дура, — зло думала она — Какая же ты дура. Сначала Том. Теперь Тео. Ты что вообще делаешь? Собираешь коллекцию причин возненавидеть себя? Тропинка вывела её на небольшую поляну покрытую белыми весенними цветами. И там она увидела Тома. Он стоял спиной к ней, окруженный хрупким фарфором весенних первоцветов, и вся эта поляна казалась лишь декорацией. Его рука была резко вскинута вперёд, пальцы напряжены, палочка зажата слишком крепко. Перед ним в воздухе мерцал тонкий почти прозрачный полукруг, похожий на незаконченную арку. Том сделал короткое движение кистью. — Iter fractum, ligare spatium. Круг дрогнул и всё схлопнулось, Тома отшвырнуло на полшага назад. Он резко вы ругался, снова на языке, который Гермиона не знала, и вскинул руку вновь. На этот раз движение было злое и нервное.Заклятие снова сорвалось. Арка появилась, задрожала и рассыпалась на искры. Гермиона замерла. Она впервые видела, как у Тома что-то не получается. Не просто не получается — бесит его до потери сознания. Это зрелище было почти восхитительным. — Что ты здесь делаешь, Том? — крикнула Гермиона Он резко обернулся. Взгляд его на мгновение стал таким диким, что Гермиона инстинктивно сжала палочку в руке. Но уже через секунду лицо Роули снова сделалось ровным, почти скучающим. — Ищу комфортные способы перемещения, — сухо ответил он. — Игнотус был весьма одарённым волшебником. Гермиона медленно подошла ближе, стараясь сделать вид, что не заметила его неудач. Том глядел на неё исподлобья. Ветер прошёл по поляне, шевеля траву. Где-то вдалеке крикнула птица. Серебристые остатки неудачного заклинания всё ещё мерцали в воздухе возле руки Тома, постепенно растворяясь, как дым. Гермиона посмотрела на незаконченный круг. — Что это было? Том некоторое время молчал, глядя на медленно тающие в воздухе серебристые остатки неудавшегося круга. Казалось, он решает, стоит ли вообще посвящать её в суть своих опытов, или проще отмахнуться очередной колкой фразой. Но, к удивлению Гермионы, он ответил. — Попытка обойти грубость обычного перемещения, — произнёс он наконец, вновь поднимая руку к мерцающим остаткам заклятия. — Аппарация рвёт пространство и протаскивает тело через разрыв. Портключ выдёргивает волшебника из одной точки и швыряет в другую. Метла, карета, корабль — слишком медленно и слишком зависимо от внешних условий. Гермиона нахмурилась, но не перебила. Том слегка повернул ладонь. Последние серебристые нити послушно потянулись к его пальцам. — Игнотус искал иной способ. Не переместить тело сквозь пространство, а изменить само состояние тела на время движения. Сделать плоть… летучей. Гермиона резко подняла на него взгляд. — Летучей? — В алхимии есть процесс возгонки, — продолжил Том, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало не высокомерие, а живой, почти жадный научный интерес. — Твёрдое вещество под действием внутренней силы переходит в пар или дым, не теряя своей сути. Затем, при правильной фиксации, снова собирается в прежнюю форму. Игнотус предположил, что подобное можно сделать не только с металлом, солью или растительной материей, но и с живым магическим телом. Гермиона невольно сделала шаг ближе. — Это безумие. — Разумеется, — спокойно согласился Том. — Любая великая магия сначала выглядит безумием. Он провёл палочкой через воздух. Серебристая дуга снова вспыхнула, но тут же начала дрожать, теряя форму. — Суть не в полёте. Полёт — лишь побочный результат. Главное — временно ослабить связь между телом и его плотной материальной формой. Кость, кровь, кожа, одежда — всё должно перейти в единое подвижное состояние, достаточно тонкое, чтобы скользить сквозь воздух, но достаточно удерживаемое волей, чтобы не рассеяться окончательно. У Гермионы по спине прошёл холод. — Если структура распадётся… — Маг погибнет, — мягко закончил Том — Или станет чем-то куда менее приятным, чем труп. Она сглотнула. — И ты решил испытать это на себе? Том наконец посмотрел на неё. В его глазах горело то самое пугающее, тёмное восхищение границей, которую любой здравомыслящий человек предпочёл бы не пересекать. — Пока нет. Я проверяю только оболочку заклятия. Контур перехода. Игнотус остановился на теории, но его расчёты почти безупречны. Почти, — раздражённо добавил он, глядя на осыпающиеся искры. — Ему не хватило связующего принципа. — Какого? — Эфира. Гермиона замерла. Том снова отвернулся к неудачному кругу. — Земля удерживает форму. Вода даёт текучесть. Огонь запускает распад. Воздух обеспечивает движение. Но без пятого элемента всё это просто разорвёт мага на части. Нужен Дух. Эфир. Воля, способная удержать расщеплённую материю в одном сознательном целом. Он произнёс это почти благоговейно. И от этого Гермионе стало страшнее, чем если бы он говорил о простом тёмном проклятии. — Ты хочешь превратить человека в дым, — тихо сказала она. — Нет, Гермиона, — Том чуть улыбнулся, но улыбка вышла хищной и холодной. — Я хочу доказать, что тело — не клетка. Что плоть можно подчинить так же, как пространство, кровь или страх. Гермиона смотрела на него, чувствуя, как где-то глубоко внутри сталкиваются ужас и восхищение. Это было чудовищно. Опасно. Запретно во всех смыслах, какие только могло вместить её сознание. И всё же… Это было гениально. — Ты понимаешь, что если ошибёшься в расчётах хотя бы на одну руну, тебя просто разнесёт по ветру? — сухо спросила она, пытаясь вернуть себе привычный голос разумной ведьмы. Том тихо рассмеялся. — Тогда постарайся не стоять слишком близко, когда я снова попробую — Прекрасный совет, — хмуро ответила Гермиона. — Особенно учитывая, что ты сейчас пытаешься превратить себя в облако самоуверенного дыма. Том едва заметно усмехнулся, но в его глазах всё ещё горело то опасное, почти лихорадочное пламя исследователя, который подобно Икару, слепо доверился своим крыльям. Он снова поднял палочку. Гермиона хотела сказать, что ему стоит остановиться. Что разумные волшебники не испытывают на себе не до конца выведенные алхимические формулы. Что если он рассыплется по этой поляне тонким слоем тёмного пепла, она совершенно точно не будет собирать его. Но промолчала, потому что ей стало интересно, это было почти непростительно. Том выпрямился, сделал глубокий вдох и произнёс формулу снова — тихо, резко, с таким давлением в голосе, будто намеревался не сотворить заклятие, а заставить саму реальность встать перед ним на колени. Серебристый круг вспыхнул,на этот раз намного ярче. Его края завертелись быстрее, тонкие нити магии обвили запястье Тома, затем плечо, поднялись к горлу. На долю секунды его пальцы потеряли чёткие очертания, словно воздух вокруг них стал дрожащим от жара стеклом. Гермиона затаила дыхание. И тут контур с хлопком лопнул. Тома отбросило назад. Не сильно, но достаточно, чтобы он едва удержался на ногах. В траву посыпались серебристые искры, похожие на остывающую металлическую пыль. — Проклятье, — тихо сказал он. Том стоял неподвижно, стиснув палочку так, что побелели костяшки пальцев. Вся его привычная холодная красота на секунду исказилась чем-то почти человеческим — раздражением, яростью, жадной невозможностью смириться с тем, что какая-то формула смеет ему не подчиняться. — Ты давишь на неё — не выдержала Гермиона. Он медленно повернул голову. — Что? — На магию, — Гермиона шагнула ближе, уже забыв, что ещё минуту назад собиралась держаться от него подальше — Ты давишь на неё всей волей. Приказываешь ей. Ломаешь структуру, а она сопротивляется. Том посмотрел на неё так, будто она только что предложила ему извиниться перед котлом за неудачное зелье. — Магия существует, чтобы ей повелевали. — Нет, — резко сказала Гермиона. — Не вся. Он прищурился. — Очередная девчачья сентиментальность? — Очередная попытка спасти тебя от того, чтобы ты не размазал себя по прекрасной белой поляне, — огрызнулась она. — Так что будь добр, хотя бы раз в жизни закрой рот и послушай. Губы Тома дрогнули в зарождающейся улыбке. — Смело — Разумно — парировала она. — Самонадеянно — На этот раз он действительно усмехнулся Гермиона подошла к тому месту, где в воздухе ещё таяли остатки серебристого круга, и осторожно подняла палочку. Она не произнесла заклинание, лишь коснулась концом древка одной из оставшихся нитей. Та дрогнула, но не исчезла. — Смотри, — сказала она тише. — Ты пытаешься заставить тело перейти в другое состояние сразу. Как будто рубишь полено топором. Но это не деревяшка. Это… скорее ткань. Её нужно не разорвать, а распустить по нитям и собрать обратно. Том молчал. И это молчание было удивительным. Обычно он молчал свысока, позволяя другим говорить ровно столько, сколько считал нужным. Сейчас же он слушал. По-настоящему. Внимательно, жадно, почти с голодом. Гермиона почувствовала от этого странное тепло под кожей и поспешно продолжила, чтобы не думать об этом. — В твоей формуле есть Огонь, Воздух и Земля. Распад, движение, фиксация. Но ты используешь Эфир как ошейник. Как приказ. Поэтому магия пытается вырваться. Попробуй иначе. — Иначе? — Не давить на неё волей. Том медленно поднял бровь. — И что же мне, по-твоему, с ней сделать? Попросить? Гермиона посмотрела на него очень серьёзно. — Да. На поляне повисла тишина. Где-то вдалеке снова крикнула птица. Потом Том тихо рассмеялся. — Попросить магию. — Именно. — Ты понимаешь, как это звучит? — том вскинул бровь — Как нечто, что может сработать, если твоё самолюбие на несколько секунд перестанет занимать всю Шотландию. Его смех оборвался,а взгляд потемнел. Гермиона уже приготовилась к язвительному ответу, но Том вдруг сделал нечто неожиданное. Он отвёл свой взгляд и задумался.Потом медленно поднял палочку. — Покажи. Гермиона замерла. — Что? — почти испуганно полушепотом прознесла Гермиона — Как бы ты это сделала. Она сглотнула. Том протянул руку, и Гермиона поняла, чего он хочет, за секунду до того, как его пальцы коснулись её запястья. — Ладно. Но если тебя разнесёт, я скажу твоему портрету, что это была исключительно твоя вина. — У меня пока нет портрета. — С таким характером неудивительно — улыбнулась Грейнджер, чтоб разрядить обстановку. Она встала рядом с ним — достаточно близко, чтобы видеть движение его руки. Осторожно положила пальцы поверх его кисти, направляя палочку чуть ниже прежнего угла. Том не шевельнулся, но  Гермиона почувствовала, как напряглись мышцы его предплечья — Не сжимай так крепко, — сказала она. Он медленно разжал пальцы.Совсем немного. — Лучше. Теперь не пытайся приказать телу исчезнуть. Представь, что оно само хочет стать легче. Не заставляй воздух нести тебя. Дай ему место. — Ты говоришь как целительница-травница. — А ты колдуешь как человек, который поссорился с дверью и за это решил взорвать дом. На его губах мелькнула тень улыбки. — Земля — это форма. Поблагодари её за то, что держит тебя. — Поблагодарить? — Мысленно, Том. Не надо строить такое лицо. — Моё лицо выражает научное сомнение. — Твоё лицо выражает желание убить концепцию благодарности. Он тихо хмыкнул. — Дальше. — Огонь — не разрушение. Он переводит. Помогает перейти. Воздух — не путь, а движение. Вода… — она задумалась, вспоминая старые объяснения Мари о зельях, где всё всегда было живым и упрямым. — Вода нужна, чтобы не дать переходу стать травмой. Чтобы тело помнило себя текучим, но цельным. — А Эфир? Гермиона подняла глаза. И встретилась с его взглядом. — Эфир — это не цепь, — тихо сказала она. — Это обещание вернуться. Том перестал дышать.Или ей показалось. Но в этот момент что-то между ними изменилось. Не резко. Не с треском. Скорее, как когда правильный ингредиент наконец попадает в котёл, и зелье из мутного становится прозрачным. Том медленно закрыл глаза. — Отпусти мою руку, — сказал он. Он больше не давил на магию.Она почувствовала это кожей. Воздух вокруг него стал плотнее, но не сопротивлялся. Серебристый круг вспыхнул снова — тоньше, мягче, почти невидимый. Нити поднялись от травы, скользнули по его сапогам, по краям мантии, по рукам, но теперь не путались и не рвались. Они словно прислушивались. Том произнёс формулу. Тише. Не приказом. Почти шёпотом, как ласковое признание. — Iter fractum… ligare spatium. На секунду его силуэт дрогнул. Гермиона ахнула. Края его тела расплылись, превращаясь в тёмный, дымный шлейф. Не полностью. Всего лишь руки, плечи, полы рубашки. Но этого хватило, чтобы у Гермионы сердце рухнуло куда-то в живот. Том стал тенью и скользнул вперёд.Не шагнул, не аппарировал. Именно скользнул, будто пространство подалось ему навстречу. Через мгновение он снова обрёл плоть — всего в метре от прежнего места. Серебристый круг погас. На поляне наступила абсолютная тишина,жучки стрекозы и пчелы и те замерли. Том стоял неподвижно, он медленно посмотрел на свои руки. На траву у ног и то место, где стоял секунду назад. И вдруг его лицо изменилось. Вся холодная маска, вся выверенная надменность, всё это мраморное великолепие — исчезло. Перед Гермионой оказался не пугающий профессор Роули, не человек с пустыми глазами и голосом, от которого у маглов холодела кровь. Перед ней стоял молодой волшебник, которому только что удалось невозможное. — Получилось, — выдохнула Гермиона. Том резко поднял на неё глаза. В них горел восторг дикий и живой, почти мальчишеский — Ты видела? — спросил он хрипло. — Да. Том сделал шаг к ней. Потом ещё один. — Ты видела, Гермиона? — Да, Том, я видела. Он рассмеялся, коротко, почти неверяще. И в следующую секунду оказался рядом. Он не был осторожен. Не был холоден. Не был даже похож на себя. Его руки схватили её лицо, и он поцеловал Гермиону так, будто этот поцелуй был продолжением заклинания — невозможным, резким, вырванным у мира силой. Гермиона застыла только на миг, а потом ответила. Её пальцы вцепились в его запястья, не отталкивая, а удерживая. Всё внутри неё раскалилось — от чужого восторга, от собственного участия в этом чуде, от его губ, от того, как он целовал её без прежнего расчёта, без холодного контроля, почти отчаянно. Это был не Роули, это был просто Том, потерявший голову от победы. И именно поэтому сопротивляться было почти невозможно. Он притянул её ближе, одной рукой обхватывая талию, второй зарываясь в волосы. Гермиона тихо простонала и этот звук словно окончательно сорвал с него остатки самообладания. Он целовал её глубже, горячее, жаднее, а она отвечала, чувствуя, как земля под ногами теряет устойчивость. Но  перед её глазами вдруг вспыхнул Тео у суконной лавки. Игрит, смеющаяся слишком легко.Её руки на его плечах.Её губы на его щеке. Гермиона резко отпрянула. Том замер мгновенно. Его дыхание было тяжёлым, волосы растрепались, глаза потемнели почти до черноты. — Нет? — спросил он тихо. На этот раз в его голосе не было насмешки. Гермиона закрыла глаза. Ей было стыдно до тошноты. Не потому что он поцеловал её. Не потому что она ответила. А потому что внутри неё всё смешалось в один спутанный, болезненный узел: ревность, желание, страх, одиночество и то жгучее чувство, что она снова пытается использовать чужие губы, чтобы заглушить собственную боль. — Я не готова, — прошептала она. Том не отпустил её сразу, но руки на её талии перестали быть требовательными. Он просто держал её, не давая упасть — или не давая себе отступить слишком резко. — К чему? Гермиона открыла глаза. Щёки горели. Но она заставила себя сказать правду. — К этому. К тебе. К… мужчинам. Том смотрел на неё внимательно. Слишком внимательно. — У меня никого не было, — выдохнула она почти неслышно. — Никогда. Я не знаю, как… Я не знаю, что делаю. И не хочу, чтобы это случилось только потому, что мне больно, или потому что ты рад, или потому что всё вокруг рушится, и я цепляюсь за первое, что заставляет меня чувствовать себя живой. Тишина после её признания показалась бесконечной. Гермиона ожидала чего угодно. Насмешки или холодной улыбки.Но Том молчал.Долго. А потом медленно, почти бережно провёл большим пальцем по её щеке. — Спасибо, — сказал он тихо. Гермиона растерялась. — За что? — За правду. Эти два слова почему-то ударили в сердце сильнее любого поцелуя. Том наклонился к ней снова, и Гермиона напряглась, но он не стал целовать её в губы. Его рот коснулся её виска. Медленно. Осторожно. Потом щеки. Уголка губ. И ниже — к линии челюсти. — Том… — её голос дрогнул. — Я слышал тебя, — ответил он у её кожи. Его губы скользнули к шее. Гермиона вздрогнула, пальцы сами сжались на его рубашке. Это было не то безумное наступление, от которого хотелось одновременно бежать и раствориться. Теперь он был медленнее. Тише. Он целовал её шею так, будто изучал.Как текст Игнотуса, как древнюю формулу. Как нечто, что нельзя испортить неосторожным движением. Гермиона закрыла глаза. — Я сказала, что не готова. — Знаю. Его губы опустились ниже, к ключице. Он замер на секунду, словно проверяя, оттолкнёт ли она. Гермиона не оттолкнула. Только судорожно вдохнула. Потом его поцелуй коснулся ткани у верхнего края платья, там, где под быстрым дыханием вздымалась грудь. Не грубо. Не требовательно. Почти благоговейно — и именно это заставило её сердце забиться так сильно, будто оно пыталось сломать рёбра. Том опустился ниже,вставая перед ней на колени. Гермиона резко открыла глаза. — Том… Он остановился. Сразу. Поднял на неё взгляд снизу вверх, и это зрелище оказалось таким жутко интимным, что у неё перехватило дыхание. — Скажи, и я прекращу. Гермиона дрожала. Том медленно коснулся губами её живота через тонкую ткань платья — один короткий поцелуй, от которого внизу живота всё сжалось мучительной, раскаленной волной. И тут Гермиона наконец отступила. Резко. Почти споткнувшись. Том поднялся сразу, не пытаясь удержать её. На его лице не было обиды. Не было злости. Только тяжёлое дыхание и эта страшная, почти бездонная сосредоточенность, будто он всеми силами заставлял себя оставаться на месте. — Мне нужно уйти, — сказала Гермиона. Голос прозвучал глухо и был словно чужим. Том кивнул. Ей почему-то хотелось, чтобы он сказал что-нибудь. Остановил. Попросил остаться. Съязвил. Но он молчал. Это молчание было его последним проявлением уважения. — Ты справишься с заклинанием — зачем-то сказала она. Уголок его губ едва заметно дрогнул. — Теперь да. Гермиона отвернулась и быстро пошла обратно по тропинке. Не побежала. Она заставила себя не бежать. Но каждый шаг давался тяжело, будто лес под ногами стал вязким болотом. Она чувствовала на коже его прикосновения, на губах — вкус его восторга, в груди — странную смесь облегчения и потери. У калитки дома Певереллов она остановилась и всё-таки оглянулась. Том стоял на поляне один. Ветер шевелил его тёмные волосы. Серебристый круг снова загорался перед ним, тонкий и неустойчивый, но уже более послушный. Она резко вошла в дом и закрыла за собой дверь, прижимая ладонь к бешено бьющемуся сердцу. А там, на поляне, Том Роули улыбнулся в темноту так, будто только что получил в руки ключ от самой природы человеческого тела. И продолжил тренироваться.