Одно лицо

Он перестал считать дни после того, как сломал палец. Это случилось на пятнадцатый — или двадцатый? — раз, когда его привели на «процедуру». Питер уже сбился со счёта. Сначала он пытался запоминать: один укол, два приёма пищи, три визита людей в белых халатах. Но еду приносили нерегулярно, уколы сливались в один бесконечный сон наяву, а визиты… визиты он запоминал только по тому, что после них становилось больнее. Теперь он сидел в углу камеры, прижимая к груди правую руку. Мизинец на левой был сломан — кто-то из охранников заломил его, когда Питер попытался вырваться. Кость хрустнула так громко, что он сам испугался. Регенерация почти не работала — только снимала отёк через несколько дней, но палец сросся криво. Боль была тупой, ноющей. Как и всё остальное. — Двести тридцать семь, — прошептал Питер. Он не знал, что означают эти цифры. Может быть, часы. Может быть, удары сердца. Может быть, шаги, которые он насчитал от стены до стены, чтобы не сойти с ума. Камера была три шага в длину и два в ширину. Он измерил её в первый день. С тех пор он прошёл этот маршрут тысячи раз. Дверь лязгнула. Питер не поднял головы. Он уже знал, что поднимать бесполезно — они всё равно не смотрят в глаза. Для них он был образцом номер семнадцать. Или двадцать три. Он слышал, как они называли его: «Образец П-12». — Подъём, — сказал знакомый голос. Доктор Малис. Тот, с планшетом. — Сегодня длинный забор. Генерал торопится. — Пусть идёт в жопу, — сипло ответил Питер. Голос его сел от криков, которые он перестал издавать где-то на второй неделе. Бесполезно. Стены глушили всё. Малис не отреагировал на грубость. Он сделал знак охраннику, и тот грубо схватил Питера за шиворот, поднимая на ноги. Питер покачнулся — голод кружил голову. Ему давали есть раз в сутки: жидкую кашу без вкуса и кусок хлеба. Иногда — яблоко. Один раз была курица, но он её вырвал, потому что мясо пахло химией. — Сядь на стул, — приказал Малис, указывая на металлический табурет посередине камеры. Откуда-то сверху снова зажглась тусклая лампа. Питер сел. Он научился не сопротивляться — каждый бунт заканчивался уколом парализатора, после которого тело не слушалось часами, а голова раскалывалась. Малис достал из кейса шприцы. Сегодня их было пять. Пять больших пробирок. — Мы почти закончили, Паркер, — сказал он, протирая иглу спиртом. — Ещё пара заборов тканей — и ты станешь нам не нужен. Сердце Питера пропустило удар. — Что значит «не нужен»? — спросил он, глядя на иглу. — То и значит, — Малис пожал плечами. — Запас ДНК у нас есть. Органы мы уже скопировали. Ещё несколько тестов на стрессоустойчивость — и ты будешь свободен. Питер не поверил. Свободен — значит, мёртв. Он достаточно смотрел фильмов и читал секретные файлы Тони, чтобы знать: свидетелей не оставляют. — Тони найдёт меня, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Он уже ищет. Малис замер. Посмотрел на Питера. Впервые за всё время — прямо в глаза. — Ты правда веришь? — спросил он. — Две недели. Или уже три. Твой Старк не заметил подмены. Твой двойник ест его завтрак, спит в твоей постели и ворует его секреты. Он даже не спросил, где ты был вчера. Потому что «ты» был дома. — Ты врёшь, — прошептал Питер, но внутри что-то оборвалось. — Вру? — Малис достал планшет, нажал несколько кнопок. — Смотри. На экране появилось видео. Лаборатория Тони. Знакомая, родная, пахнущая металлом и озоном. И Питер — другой Питер — стоял у верстака и улыбался. Тони обнимал его за плечи, показывал какой-то чертёж. Настоящий Питер видел эту сцену сотни раз. Только сейчас он не был там. — Видишь? — Малис убрал планшет. — Ты никому не нужен, Паркер. Даже Старк выбрал копию, потому что она не ноет, не ломается и не задаёт вопросов. Питер почувствовал, как что-то ломается внутри. Не кость — надежда. Та самая, на которой он держался все эти дни. «Тони придёт. Тони спасёт. Тони не бросит». — Заткнись, — сказал он, и голос сорвался. — Заткнись! Он вскочил со стула. Не знал, что делает — просто хотел ударить. Хотел, чтобы этот человек в белом халате перестал говорить такие слова. Но сил почти не осталось. Кулак врезался в плечо Малиса, не причинив вреда. Охранник перехватил руку Питера, заломил её за спину, прижал лицом к холодному полу. — Сделаем забор в положении лёжа, — спокойно сказал Малис, потирая плечо. — И добавьте ему седативного в следующий раз. Он слишком нервный. Игла вошла в шею. Питер дёрнулся, но его держали. Кровь наполнила пробирки. Красная, тёплая, текущая по пластиковой трубочке. — Тони, — прошептал он в бетонный пол. — Тони, пожалуйста… — Бесполезно, — сказал Малис, заклеивая пробирки. — Он не слышит. И не услышит. Когда они ушли, свет погас. Питер лежал на полу, и по щеке текла кровь из разбитой губы. Он не пытался встать. Он смотрел в темноту и чувствовал, как темнота смотрит в ответ. На четвёртой неделе он перестал есть. Еда стояла нетронутой у двери. Каша остыла, хлеб зачерствел ещё сильнее. Питер сидел в углу, обхватив колени, и смотрел в одну точку. Глаза привыкли к темноте, но смотреть всё равно было не на что. — Может, они правы, — сказал он вслух. Голос был чужим — тихим, равнодушным. — Может, я и правда никому не нужен. Он вспомнил, как Тони кричал на него за испорченный костюм. Как называл «бесполезным пауком». Как говорил Мэй, что Питер «невыносим, но гениален, поэтому приходится терпеть». — Терпеть, — повторил он. — Вот что я значу. Объект, который терпят. Он не заметил, когда начал плакать. Слёзы текли сами — сухие, без всхлипов, потому что плакать громко было страшно. Охранники приходили на звук. — Тони, — прошептал он в пустоту. — Если ты меня не ищешь… скажи хотя бы двойнику, чтобы он не трогал мои вещи. Мою комнату. Мою подушку. Мой кубик Рубика. Он помолчал. — И скажи ему, чтобы он не смеялся твоим шуткам. Это я должен смеяться. Не он. Слова растворились в бетоне. На пятой неделе Питер попытался сбежать. Это было глупо. Он знал, что глупо. Но когда охранник открыл дверь, чтобы забрать пустую бутылку из-под воды, Питер рванул в проход. Он не рассчитывал на силу — он рассчитывал на скорость. Но ноги подкосились на втором шаге. Сутки без еды дали о себе знать. Охранник даже не сдвинулся с места — просто схватил его за ворот и швырнул обратно в камеру. — Хватит, — сказал он. — Следующий раз пристегнём к стене. Пристегнули на следующий же день. Кожаные ремни на запястьях и лодыжках. Металлическая цепь на поясе. Питер мог двигаться в радиусе метра — достаточно, чтобы дотянуться до еды, но недостаточно, чтобы коснуться двери. Он не сопротивлялся. Он давно перестал сопротивляться. — Послушай, — сказал он однажды Малису, когда тот пришёл за очередной порцией крови. — У тебя есть семья? Дети? Ты понимаешь, что делаешь? Малис не поднял глаз. — Понимаю, — сказал он. — Я делаю науку. — Это не наука. Это пытка. — Наука иногда требует жертв, — Малис вколол иглу. — Ты умрёшь не зря. Твоя ДНК поможет спасти тысячи солдат. Питер засмеялся. Смех вышел хриплым, похожим на кашель. — Ты идиот, — сказал он. — Солдаты, которых ты хочешь спасти, будут убивать людей. Как ты этого не понимаешь? — А людей, которых они убьют, не жалко? — Малис закончил забор. — Война — это статистика, Паркер. Не вы, не я её придумали. Когда он ушёл, Питер долго смотрел в потолок. В потолке не было ничего — серая бетонная плита. Но он смотрел, потому что больше смотреть было не на что. — Тони, — прошептал он. — Если ты когда-нибудь это узнаешь… не вини себя. Я сам не заметил, как меня заменили. Может, я и правда слишком предсказуемый. Он закрыл глаза и провалился в сон. Ему приснилось, что он сидит на крыше Башни, ест пиццу с Тони, и они смеются. Питер смеётся громче всех, потому что шутка Тони — самая смешная в мире. А потом он проснулся в темноте, и пицца превратилась в сырость, а смех — в звон цепей. На шестой неделе Питер перестал звать по имени. Он просто молчал. Лежал на боку, смотрел в стену и молчал. Еда так и стояла нетронутой — охранники перестали приносить новую, потому что старую всё равно не ели. Воду он пил, но редко. Организм экономил силы. Малис сказал, что результаты хорошие. Что образцы ДНК чисты. Что «генерал доволен». — Скоро, — сказал он. — Ещё немного. Питер не спросил — чего «ещё немного». Он уже не хотел знать. Где-то там, за стенами, в Башне Мстителей, двойник сидел на его любимом месте, смотрел его любимые фильмы и, наверное, уже научился смеяться его смехом. А настоящий Питер Паркер лежал в бетонной коробке, пристёгнутый к стене, и учился забывать, как звучит его собственное имя. Только иногда, в редкие минуты, когда боль уходила и сознание становилось прозрачным, он шептал одно слово: — Мама… Потому что мама — единственная, кто не могла его забыть. Но мама умерла. И Питер закрыл глаза, проваливаясь в темноту, которая стала его единственным домом.