Золото и сталь

Лето 1859 — осень 1860 К метательным ножам Алена поначалу отнеслась с подозрением. — Маленькие слишком, — пробормотала девушка, вертя один в пальцах. — Что им сделаешь? Ножи и правда были несерьёзные на вид: узкое лезвие, утяжелённая рукоять, чуть длиннее ладони. Савелий молча взял один, даже не глядя метнул — и лезвие вошло в дверь сарая ровно в центр нарисованного углём круга. — Маленький нож долетает туда, куда ты не добежишь, — сказал наставник. — Иногда этого достаточно. Иногда — всё, что у тебя есть. Первый бросок ученицы вышел жалким. Нож ударился плашмя и упал в траву. Алена поджала губы, подобрала оружие, попробовала снова. Второй — воткнулся, но с самого краю. Третий — мимо. Белые волосы выбились из косы, и девушка зло заправила их за ухо. — Не злись, — спокойно произнёс Савелий. — Злость трясет руку. Ты не с дверью воюешь. Цель — это точка. Представь, что ты просто кладешь нож в эту точку. Не бросаешь — кладешь. Только быстро. Алена выдохнула. Представила. Бросок — нож вошёл в круг. — Лучше. Ещё. Через месяц девушка попадала с десяти шагов. Ещё через месяц — с пятнадцати. Старый ассасин кивал, курил трубку и придумывал новые условия: бросать на бегу, с разворота, из положения лёжа, левой рукой. — В бою никто не даст тебе встать, — говорил он, когда ученица, запыхавшаяся, в который раз промахивалась после кувырка. — В бою ты или попала, или умерла. Давай ещё. К концу года Алена метала нож левой рукой так же уверенно, как правой. И попадала в цель, даже когда ветер трепал волосы и лез в глаза, а рукав намокал от пота. Револьвер был старый, но надёжный. Савелий привёз его откуда-то из Казани и положил на стол — медленно, аккуратно, как кладут что-то опасное. — Огнестрел — это громко, — произнёс наставник. — Громко, дымно, привлекает внимание. Половина улицы сбежится на выстрел. Поэтому пользуйся, только когда другого выхода нет. Но уметь должна. Они вышли к оврагу. Стоял октябрь, и земля была прихвачена первым морозцем. На пне поставили пустую бутылку. Савелий отошел на двадцать шагов. — Смотри. Револьвер — штука простая. Барабан на шесть зарядов. Взводишь курок — целишься — плавно жмёшь на спуск. Не дёргай, иначе уводит ствол. И не задерживай дыхание, а просто выдыхай. Он поднял руку, выстрелил. Бутылка разлетелась вдребезги. Эхо прокатилось над Волгой и затихло. — Теперь ты. Алена взяла оружие. Тяжёлое, холодное, пахнущее порохом и маслом. Взвела курок, прицелилась. Выстрел — отдача толкнула в плечо. Бутылка уцелела. — Плечо расслабь, — сказал Савелий. — Локти чуть согни. И не целься слишком долго — глаз устаёт. Выдох. Выстрел. Бутылка разлетелась. — Вот так. Давай ещё. Пока не кончатся патроны. Алена стреляла, пока не зазвенело в ушах. Ладонь покраснела от отдачи, плечо заныло. Белые волосы, перехваченные кожаным шнурком, пахли порохом. Опустив револьвер, она посмотрела на свою ладонь — дрожала, но уже меньше, чем в первый раз. — Ничего, — обронил наставник. — Через месяц будешь попадать с тридцати шагов. Так и вышло. Через месяц — с тридцати. Ещё через месяц — с сорока, в мишень размером с человеческую голову. С ядами было сложнее. — У нас есть всё, — сказал Савелий, выкладывая на стол ряд маленьких пузырьков. — Быстрые, медленные, паралитические, дымовые. Но главное правило одно: яд — это инструмент. Не оружие. Ассасин убивает, только когда нет другого пути. Ты это запомни. — Я запомнила, — кивнула Алена. Она сидела за столом и разглядывала пузырьки. Разные цвета: прозрачные, желтоватые, зеленоватые. Одни пахли миндалём, другие — ничем. — Белладонна. — Савелий взял один пузырёк. — Капля на кончик клинка, лёгкая царапина — и человек засыпает. Медленно, без крика. Дыхание замедляется, сердце останавливается. Выглядит как естественная смерть. — А это? — девушка показала на другой пузырек. — Быстрый. Ударил — упал. Шумно, но эффективно. — А вот этот? — Дымовой. Кидаешь в огонь — валит дым, ничего не видно. Хорошо для побега. Алена брала каждый пузырёк, разглядывала на свет, запоминала. Старый ассасин учил её смешивать, хранить, наносить на лезвие так, чтобы самой не задеть. — Если порежешься отравленным клинком, — предупредил он, — даже царапина. Всё. Ты труп. — А противоядие? — У нас есть. Но лучше не проверять. Вскоре у девушки появился пояс с маленькими кармашками — для каждого пузырька свой. Пояс носился под одеждой и скоро стал таким же привычным, как кожаный наруч на запястье. К осени 1860 года Алена уже не была похожа на ту сломленную девушку, что стояла босиком на московском дворе. Подтянутая, окрепшая, с чуть более широкими плечами и точными, выверенными движениями. На левом запястье всегда сидел кожаный наруч. Под одеждой — пояс с ядами. В подсумке — метательные ножи, а в кобуре револьвер. Она говорила на английском с легким акцентом, но свободно. Читала карты Лондона, знала улицы, которых никогда не видела. Знала имена тамплиеров, их привычки, их слабости. Вечерами на крыльце пили чай. Волга внизу блестела, солнце садилось. Савелий курил трубку, Алена смотрела на воду, и им не нужно было говорить. Всё уже было сказано. — Скоро, — произнёс наставник однажды. Алена кивнула. Она уже давно все поняла без слов. Волга внизу темнела, и где-то там, за горизонтом, ждал Лондон.