Золото и сталь

Октябрь 1861 года Письмо пришло утром. Алена вышла к завтраку и увидела его на столе — серый конверт, без обратного адреса, только инициалы «А.Н.» выведены незнакомым почерком. Савелий сидел напротив и молча пил чай. Он всегда молчал по утрам, и она к этому привыкла. — Это мне? — спросила она. — Больше тут Ниязбаевых нет. Она вскрыла конверт. Внутри был один лист бумаги, исписанный ровным, аккуратным почерком. Письмо было на английском. Алена читала медленно, иногда спотыкаясь — английский давался сложнее, чем французский, но Савелий настоял. «Сестра. Меня зовут Генри Грин. Я работаю в Лондоне, слежу за тамплиерской сетью, которая тянется отсюда в Россию. Мне нужны люди. Твой наставник говорил о тебе. Если ты готова — приезжай. В Англии сейчас плохо. Фабрики, порты, парламент — всё под ними. Они душат рабочих, срывают забастовки, возят оружие на восток. Одному мне не справиться. Жду тебя, сестра. Дел много. Г.Г.» Она перечитала письмо дважды. Потом сложила лист и посмотрела на Савелия. — Вы знали? — Знал. — Он отставил чашку. — Генри — хороший человек. Индиец. Лет десять уже в Лондоне, знает город как свои пять пальцев. Он просил прислать кого-то из русских, кто может помочь. — Почему вы мне не сказали раньше? — Ждал, когда будешь готова. — Савелий посмотрел на неё. Серые глаза, как всегда, смотрели цепко и устало. — Ты готова? Алена задумалась. Три года тренировок. Клинок, ножи, револьвер. Английский, карты Лондона, имена тамплиеров. Всё это было в ней — в руках, в голове, в памяти. Она не чувствовала страха. Только холодную, сосредоточенную готовность. — Да. — Тогда собирайся. Пароход через неделю из Петербурга. Неделя пролетела быстро. Алена собрала саквояж. Вещей было немного: смена белья, карты Лондона, письмо Генри. В дорогу она оделась просто — темная рубаха, поверх неё жилет, плотные порты, заправленные в невысокие сапоги на мягкой подошве. Сверху накинула плащ — тёмно-серый, без капюшона, обычный дорожный. Под плащом, на поясе — подсумок с метательными ножами и кобура с револьвером. На левом запястье, как всегда, кожаный наруч. Кольцо привычно сидело на безымянном пальце. Она уже не замечала его — так же, как не замечала собственного дыхания. Савелий, увидев её сборы, хмыкнул. — Плащ-то хоть не промокает? — Не знаю. Не проверяла. — Ладно. В Лондоне Генри тебя оденет. Выдаст костюм, в котором удобно будет по городу передвигаться. Там с этим делом серьёзно — дождь, ветер, грязь. А в этом, — он кивнул на её дорожный плащ, — ты до первой миссии не доживешь. Промокнешь и заболеешь. Алена усмехнулась. Потом нахмурилась. — А если нужно будет на приём? К аристократам? В плаще не пойдешь. — Возьми платье, — сказал Савелий. — Одно. Простое, тёмное, без кружев. На светские вечера пробраться — для ассасина дело обычное. Иногда проще войти через парадную дверь, чем лезть через крышу. Тем более девушку никто не заподозрит. Платье она нашла в старом сундуке — тёмно-зелёное, строгое, почти черное в тени. Убрала в саквояж, стараясь не мять. Больше ничего нарядного у неё не было, да и не нужно. Вечером накануне отъезда они сидели на крыльце. Осень вступала в права, и над Волгой тянулись низкие серые тучи. Савелий курил трубку и молчал. Алена пила чай и тоже молчала. Им не нужно было говорить. Всё уже было сказано. Перед тем как подняться, старый ассасин достал из кармана что-то, завернутое в тряпицу, и протянул ей. — Это тебе. На память. Она развернула. Внутри был маленький серебряный медальон на тонкой цепочке — старый, потёртый, с выцветшей гравировкой. — Моей дочери, — сказал Савелий глухо. — Она не успела надеть. Ты носи. Алена сжала медальон в ладони. Металл был холодный, но быстро теплел от руки. — Я вернусь, — сказала она. — Когда-нибудь. — Не обещай того, чего не знаешь. — Он помолчал. — Но я буду рад. На вокзале было шумно. Пар от паровоза смешивался с серым небом, носильщики кричали, кто-то прощался, кто-то плакал. Савелий стоял рядом, сунув руки в карманы, и молчал. — Лондон — город большой, — сказал он наконец. — Мокрый. Туманы там как у нас в октябре, только круглый год. — Справлюсь. — Знаю, что справишься. Помолчали. Паровоз дал гудок — протяжный, низкий. — Вот ещё что, — Савелий замялся и потёр переносицу, где старый шрам рассекал бровь. — Ты там это... если встретишь кого... — Он поморщился, подбирая слова. — В общем, не отгораживайся. От людей. От чувств. На войне это нужно не меньше, чем клинок. — Какие чувства? — Алена усмехнулась. — У меня работа. — Работа работой. Но ты живая. Это главное. Не становись мёртвой раньше времени. Она посмотрела на него. Высокий, худой, с лицом, изрезанным морщинами. За три года он стал ей ближе, чем кто-либо после отца. Чем кто-либо вообще. — Спасибо, — сказала она. — За всё. Он не ответил. Только кивнул. Она обняла его — быстро, коротко. Он не обнял в ответ, но и не отстранился. Только похлопал её по спине — неловко, как ребёнка. — Езжай. Алена поднялась в вагон. Села у окна. За стеклом проплывал Петербург — серый, величественный, холодный. Она достала письмо Генри, перечитала последнюю строчку: «Жду тебя, сестра. Дел много». Сестра. Странное слово. Раньше у неё была семья — отец. Теперь остался только орден и этот Генри Грин, которого она никогда не видела. Поезд набрал ход. Она закрыла глаза. Она ещё не знала про сталелитейные заводы Руперта Ферриса. Не знала про тамплиерские связи, тянущиеся от Лондона до Казани. И уж точно не знала про женщину с красными волосами и зелёными глазами, которая в этот самый вечер сидела у окна в особняке Фахрутдиновых и смотрела на дождь. До их встречи оставалось два с половиной года.