Золото и сталь

Лавка оказалась неплохой. Алена готовилась к худшему. Савелий в своё время столько рассказывал про явки в Казани — подвалы, крысы, матрасы на полу, — что она уже мысленно попрощалась с уютом. Но здесь было почти чисто. Первый этаж — торговый зал с прилавком и полками, за ним подсобка. Наверху — жилая комната: кровать, стол, стул, печка. Окно выходило на Брик-лейн, и по утрам в него сочился серый лондонский свет. Не сказать чтобы радостный, но жить можно. Первые дни ушли на уборку. Пыль стояла такая, что Алена постоянно чихала, но через пару дней всё блестело. Она разложила товар — рулоны шерсти, хлопка, пара кусков дешевого шелка, — и села ждать покупателей. Всё это Генри заказал заранее через знакомого поставщика. Для Уайтчепела — в самый раз, кружевами в этом районе не торговали. Соседи поначалу косились. Оно и понятно: новая женщина, без мужа, говорит с акцентом. Но Алена ни к кому не лезла, улыбалась, здоровалась — и через неделю к ней привыкли. Миссис О'Лири, ирландка из дома напротив, зашла как-то за нитками да так и осталась на чай. Два местных китайца, Ган-Дза-Лин и Херувим, стали кивать при встрече. Дети, которые сперва тыкали пальцами в её светлые волосы, быстро потеряли интерес — волосы и волосы. Какая разница, когда на улице столько всего интересного. Так Алена стала своей. Ну почти. Генри заходил раз в несколько дней. Приносил новости, бумаги, иногда еду — сам он, похоже, не готовил и вечно жевал что-то на бегу или забывал поесть. Алена заметила это быстро, как и то, что он почти не спит. Днём Генри сидел в своей лавке, изображая торговца антиквариатом, а ночами мотался по городу — встречи, осведомители, дела, о которых рассказывал скупо. В восемнадцать лет у него под глазами уже темные круги. — Ты вообще спишь когда-нибудь? — спросила она однажды, глядя, как он заваривает чай прямо на её прилавке. — А? — он зевнул, потерев лицо ладонью. — По праздникам вроде. — Я серьёзно. — Ну... когда получается. — Он плеснул кипяток в кружку и подвинул Алене. — Слушай, тут дело есть. Из внутреннего кармана он достал карту, развернул на прилавке и придавил угол чашкой, чтобы не скручивалась. — Порт, Лаймхаус. — Палец уперся в восточную часть карты. — Тамплиеры держат там склад. Не самый крупный, но через него оружие идёт на корабли. Надо узнать, что внутри. Алена наклонилась над картой. — Сколько человек в охране? — Вот это и надо узнать: кто в какие смены выходит, есть ли у них сторожевой пёс, и всё в таком духе. — Разведка, значит. — Ага. — Он поднял глаза. — Только без фокусов. Просто посмотреть и назад. Меня там уже знают, а ты лицо новое. Алена выпрямилась, хрустнула шеей. — Хорошо, когда мне туда прийти? — Сегодня, как стемнеет. К ночи она подготовилась основательно. Новый плащ, что Генри выдал в первый день. Жилет с карманами, ремень с подсумками. Кобуру — под плащ, револьвер проверила: полный барабан. Сапоги на мягкой подошве. Наруч на левом запястье, кольцо на безымянный палец — уже привычно, как часть тела. Вышла через чёрный ход. Уайтчепел ночью был сырой и мутный: морось висела в воздухе, даже не падала, а просто оседала на лице и плаще. Фонари горели через один, между ними лежала густая чернота. Алена двинулась вдоль стен короткими перебежками — Савелий вдолбил ей это ещё в Нижнем: если есть тень, иди по тени, не высовывайся. До Лаймхауса минут сорок пешком. Она пошла вдоль реки. Темза внизу блестела маслянистой черной водой, отражала портовые огни. В порту ночью не спали: грузчики орали, матросы курили у причалов, кто-то ржал пьяным голосом, кто-то матерился в ответ. Склад она нашла быстро. Он стоял на отшибе, за высоким забором. Охрана — двое у ворот, третий бродил по периметру, еле ноги волочил. Алена залегла за штабелем ящиков и стала считать. Смена охраны — раз в час. Часов с собой не было, так что приходилось считать про себя. Собаки не слышно — это хорошо. Забор высокий, но у восточного угла доска отходит — как раз можно пролезть. Алёна два часа пролежала. Замёрзла так, что зуб на зуб не попадал, но всё запомнила. Когда охрана в третий раз сменилась, она поднялась и ушла в темноту так же тихо, как пришла. — Значит, так, — Алена сидела в подвале у Генри и грела руки о кружку. — Двенадцать ящиков, маркировка военная. Охраны трое, смена раз в час. Собаки нет. С восточной стороны забора доска отходит, можно пролезть. Генри кивал, карандаш бегал по бумаге. — Неплохо, — бросил он, не поднимая головы. Она поставила кружку. — Я два часа в грязи пролежала, Генри. — Да понял я, понял, — он усмехнулся и оторвался от записей. — Но теперь мы знаем, что внутри и как туда попасть. Через неделю можно ударить. — Почему не сразу? — Готовиться надо. — Он откинулся на стуле и побарабанил пальцами по столу. — И ещё кое-что. Хочу, чтобы ты за одной фабрикой по наблюдала. В Саутуорке. — Кому принадлежит? — Феррису. Руперту Феррису. Имя он произнес без выражения, но карандаш в пальцах хрустнул. — Крупный тамплиер, — продолжал Генри. — Сталелитейные заводы. Почти всё оружие, что через порт идёт, — из его стали. — Ты его убрать хочешь? — Пока изучить. — Он подался вперед и облокотился о стол. — Феррис не рядовая шестёрка, к нему так просто не подойти. Надо знать привычки, маршруты, с кем встречается. Понимаешь? — Понимаю. — Вот и хорошо. — Он потёр глаза. — А я пока бумажками займусь. Надо в Индию написать, может, кого пришлют. А то нас тут... — Маловато для веселья? — Алена усмехнулась — Ну да. — Он хмыкнул и поднял кружку. — За веселье, сестра. Чтобы его стало больше. — За веселье, Генри... — она запнулась. — Ар тăван. Он замер с кружкой у губ. — Это что? — Ну... — она повела плечом. — Долго объяснять. Скажем так: родной человек. По духу, не по крови. Генри помолчал, потом отставил кружку и посмотрел на неё — не с привычной усмешкой, а иначе. — Ар тăван, — повторил он тихо. — Хорошо, пусть будет так. — И улыбнулся. Потом, когда она уже накинула плащ и пошла к лестнице, донеслось в спину: — Спокойной ночи, ар тăван. Алена не обернулась, но улыбнулась — впервые за этот долгий и мокрый день. Неделя пролетела быстро. Алена следила за складом, крутилась вокруг фабрики Ферриса, запоминала лица. Генри готовил вылазку. В ночь перед делом она сидела у окна и смотрела на огни Уайтчепела. Завтра — не тренировка, а живые люди. Она вытянула левую руку, разогнула кисть. Клинок вышел бесшумно, блеснул в свете свечи и убрался обратно. — Ладно, — сказала она вполголоса. — Погнали. Алена задула свечу, и темнота окутала комнату. Только дождь за окном — мелкий, нудный, лондонский — стучал по карнизу.