Золото и сталь

Евгения Фахрутдинова ненавидела приемы. Не то чтобы ей не нравилось наряжаться — платья она любила, особенно темно-зеленое, с серебряной вышивкой по рукавам, и танцевать любила, хотя партнеры обычно попадались скучные. Но все остальное — духота, фальшивые улыбки, разговоры ни о чем, взгляды, которые оценивают тебя, как лошадь на ярмарке, — вызывало у нее глухое раздражение, которое она научилась прятать за вежливой полуулыбкой. Сегодняшний прием был особенно мучительным. Отец настоял, чтобы она надела новое платье — бордовое, с черным кружевом, слишком тяжелое и слишком нарядное для благотворительного вечера. «Ты должна выглядеть достойно», — сказал он утром, и Женя прекрасно поняла, что это означает: «так, чтобы Феррис остался доволен». Сегодня он должен был прийти, и отец с дедом уже несколько недель намекали, что пора бы объявить о помолвке, а этот прием — идеальный повод. — Ты совсем не ешь, — заметила тетя Мэрион, останавливаясь рядом с бокалом шампанского. — Волнуешься? — Нет, — ответила Женя. — Просто душно. — Это точно. — Тетя обмахнулась веером. — Но ты держись: Феррис сегодня в ударе, рассказывает о своих заводах так, будто это поэма. Все в восторге. «Все» — это значит отец и дед. Сама Женя не была в восторге. Она стояла у окна, смотрела на огни вечернего Лондона и думала о том, что Руперт Феррис — красивый мужчина, этого не отнять: высокий, широкоплечий, с правильными чертами лица и холодными серыми глазами. Одет безупречно, говорит гладко, улыбается вежливо, но было в нем что-то не то — что-то механическое, как будто внутри тикал не живой пульс, а часы. Когда он брал ее за руку, ей казалось, что к коже прикасается стальной механизм. Она допила шампанское и уже хотела выйти в сад подышать, когда заметила ее. Девушка стояла у дальней стены зала, возле двери в библиотеку, и Женя заметила ее не потому, что та выделялась, — как раз наоборот. Она была одета скромно: темное платье без украшений, светлые волосы убраны в простую прическу, никаких локонов и жемчугов. Но именно эта простота и привлекла внимание: все остальные дамы в зале сияли драгоценностями, как витрины, а эта выглядела так, будто не хотела, чтобы ее разглядывали. И еще — она не искала знакомых, не улыбалась, не крутила головой по сторонам. Она стояла неподвижно, и взгляд ее был направлен не на гостей, а в сторону запретного крыла — туда, где находился кабинет отца. Женя нахмурилась. Гостья — или не гостья? Девушка вдруг повернула голову, и их взгляды встретились. На секунду — не дольше, — но Жене хватило, чтобы заметить: глаза у нее темные и цепкие, как у человека, который привык оценивать опасность. Девушка поняла, что ее заметили, — и тут же отвела взгляд, развернулась и двинулась к выходу из зала. Не к дверям в библиотеку, куда смотрела до этого, а к главному выходу. Передумала? Испугалась? Или просто решила, что сегодня не выйдет? Женя, не раздумывая, поставила бокал на поднос и пошла следом. Она догнала ее в холле, у самых дверей. Девушка уже взялась за ручку, когда Женя окликнула: — Уже уходите? Незнакомка замерла, потом медленно обернулась. Лицо у нее было спокойное, но в глазах мелькнуло что-то — не страх, скорее расчет. — Прошу прощения? — сказала она по-английски, почти без акцента, но с чем-то неуловимым в произношении. — Вы уходите, — повторила Женя, приближаясь. — А ведь еще даже не подавали ужин. Что-то случилось? — Ничего, просто разболелась голова, решила не портить остальным вечер. — Вот как. — Женя остановилась в двух шагах и скрестила руки на груди. — А мне показалось, вы собирались в другую сторону. Туда, где кабинет моего отца. Взгляд незнакомки дрогнул — едва заметно, но Женя уловила. — Вы ошиблись, — сказала девушка ровно. — Я искала дамскую комнату. — Дамская комната в другом крыле, через холл и налево. — Женя молчала, разглядывая ее. — Но вы не похожи на женщину, которая путает левое крыло с правым. Вы похожи на ту, кто точно знает, куда идет. Просто вас заметили. Мимо прошла какая-то пара — мужчина в цилиндре и женщина в лиловом. Женя вежливо кивнула им, выждала, пока они скроются, и снова повернулась к незнакомке. — Кто вы? — спросила она тихо. — Я не позову охрану, обещаю. Мне просто любопытно. Девушка смотрела на нее несколько секунд — оценивающе, холодно. Потом уголки ее губ дрогнули. — А вы не боитесь, что ответ вам не понравится? — Я здесь самая скучающая женщина во всем Лондоне, — ответила Женя. — Поверьте, любой ответ мне понравится больше, чем этот прием. Незнакомка хмыкнула. — Меня зовут Алена, — сказала она. — А вы, полагаю, Евгения Фахрутдинова? — Откуда вы знаете? — Я много чего знаю. — Алена чуть склонила голову. — Например, что ваш отец ведет дела с людьми, которые нравятся не всем. И что ваш жених — один из них. — Он не жених. Пока. — Пока, — согласилась Алена. — Но кольцо уже готово. Я права? Женя прищурилась. Эта женщина знала слишком много для случайной гостьи. — Идите за мной, — сказала она. — Здесь слишком людно. Там, в библиотеке, нас никто не услышит. Алена помедлила, потом кивнула. В библиотеке горела одна свеча — отец снова забыл погасить. Женя плотно закрыла дверь и обернулась к незнакомке. Та стояла у стола, но бумаг не трогала — просто смотрела на Женю, и в ее взгляде читалось что-то среднее между любопытством и настороженностью. — Так, — сказала Женя, прислонившись к двери. — Вы знаете моего отца, знаете Ферриса, знаете, что меня собираются выдать замуж. Вы не гостья и не шпионка моего деда — тех я знаю в лицо. Кто вы? — А вы? — неожиданно спросила Алена. — Вы могли позвать охрану еще в холле, могли закричать, устроить скандал, но вместо этого привели меня в кабинет отца. Почему? — Я первая спросила. — А я вторая. Женя усмехнулась. Эта женщина ей определенно нравилась. Может, дело было в том, как прямо она смотрела, — без подобострастия, без фальшивой почтительности, к которой Женя привыкла с детства. Может, в том, что она не пыталась понравиться. А может, просто в том, что Женя устала. Устала быть послушной дочерью, устала улыбаться Феррису, устала ждать, что однажды утром проснется — и жизнь вдруг изменится сама собой. Не менялась. Значит, надо было что-то делать. И эта странная женщина, которая пробралась в дом ее отца с неизвестными целями, показалась ей первым ключом к двери, запертой уже много лет. — Ладно. — Она отошла от двери и приблизилась к столу. — Мне скучно. Мне двадцать семь, и я ничего не решаю в своей жизни. Сегодня я должна улыбаться человеку, которого терпеть не могу, и делать вид, что меня не тошнит от этого спектакля. А вы — первое настоящее, что случилось здесь за много лет. Вот почему я вас не сдала. Теперь ваша очередь. Алена молчала. Потом подошла ближе — на шаг, может, два, — и теперь они стояли так, что Женя снова чувствовала запах дождя от ее платья. — Я не могу рассказать вам все, — сказала Алена негромко. — Пока не могу. Но я не враг вам, Женя. — Тогда кто? — Скажем так: я по другую сторону. По ту, где люди сами решают свою судьбу. Женя нахмурилась. По другую сторону. Свобода. Выбор. Слова, которые ее отец никогда не произносил, но которые она читала в книгах — тех самых, что прятала под матрасом, потому что дед считал их опасными. — Вы... — она запнулась. — Вы из Братства? Алена не ответила. Но ее молчание было красноречивее любого «да». В коридоре послышались шаги — ближе, громче. Женя схватила Алену за локоть и потянула к боковой двери. — Сюда, — прошептала она. — Через сад. Быстро. Они выскользнули в темноту, пробежали через сад к калитке. Женя перевела дыхание и вдруг поняла, что все еще держит Алену за локоть. Отпустила — но не сразу. — Завтра, — сказала Алена. — Книжная лавка на Чаринг-Кросс. В полдень. Если захотите узнать больше. — Приду, — ответила Женя, и это прозвучало быстрее, чем она успела подумать. Алена коротко кивнула и исчезла за калиткой. Женя осталась одна в темном саду, глядя ей вслед. Сердце колотилось. Она только что помогла врагу своего отца — и назначила ему встречу. И ни о чем не жалела.