Золото и сталь

В среду они встретились снова. На этот раз Женя пришла не в книжную лавку, а прямо в Уайтчепел, и Алена сама не ожидала, что даст ей адрес. Это было опасно, и Генри бы точно не одобрил, но после двух встреч и нескольких часов разговоров она решила, что Женя не шпионка. Шпионка не стала бы так искренне смеяться над её шутками про лондонскую погоду, не стала бы рассказывать про бабушку Гульнару с такой нежностью в голосе и уж точно не стала бы так нервничать, переступая порог лавки тканей. Алена видела, как Женя теребит край перчатки, и это было слишком живое, слишком настоящее движение для притворства. — У вас тут уютно, — сказала Женя, оглядываясь. — У меня тут бедно, — поправила Алена. — Но чай есть. И печенье, правда вчерашнее. — Я неприхотлива. — Женя сняла перчатки и положила их на прилавок. — В детстве таскала пирожные с кухни, пока повар не видел. Бабушка говорила, что леди так не делают, а я отвечала, что я не леди, я голодная. Алена хмыкнула и поставила чайник на печку. За окном моросил дождь, как всегда в этом городе, но сегодня он не раздражал. Сегодня в лавке было тепло и пахло не только пылью и тканями, но и чем-то ещё — то ли сушёными травами, которые Алена держала в жестянке, то ли духами Жени, лёгкими и почти незаметными. Они сели за маленький стол у окна, и Алена разлила чай. Женя взяла чашку обеими руками — не так, как держат леди на приёме, а так, как греются, когда замёрзли. — Расскажите мне что-нибудь, — попросила она. — Что-нибудь настоящее. Не про Братство, не про тамплиеров. Просто про вас. Алена помолчала, глядя в свою чашку, потом заговорила — медленно, будто пробуя слова на вкус: — У меня был отец. Его убили, когда мне было восемнадцать. Он прятал бунтовщиков, и за это его расстреляли. Я осталась одна, и меня подобрал человек по имени Савелий — старый ассасин, ворчливый, с трубкой и ужасным характером. Он научил меня всему: не только драться, но и жить, дышать, не сдаваться. А три года назад я села на пароход и приехала сюда. С тех пор я здесь. Женя слушала, не перебивая, а когда Алена замолчала, тихо сказала: — Мне очень жаль. Про отца. — Мне тоже. Но это было давно. — Такое не становится давно. — Женя покачала головой. — Такое всегда с тобой. Просто учишься носить. Алена подняла на неё глаза. Что-то в этой фразе — «учишься носить» — резануло своей точностью. Именно так она и жила последние шесть лет: не забывала, не отпускала, а просто научилась идти с этой тяжестью. — А вы? — спросила она. — У вас кто-то был? Кого вы потеряли? Женя долго смотрела в окно. Дождь стекал по стеклу, оставляя извилистые дорожки. — Мама, — сказала она наконец. — Мне было десять. Она умерла от чахотки, но я до сих пор помню, как она пахла лавандой. И ещё она пела, у неё был красивый голос. Отец запретил упоминать её имя через год после похорон, и с тех пор в доме никто о ней не говорит, как будто её и не было. — Но вы помните. — Я помню. — Женя повернулась к Алене, и в её зелёных глазах стояли слёзы, которые она не позволила пролиться. — Это единственное, что у меня осталось. Память. В лавке стало тихо. За окном прогрохотал кеб, где-то закричал разносчик, предлагая уголь, но здесь, за прилавком, всё замерло. Алена вдруг поняла, что они сидят уже не как две незнакомки, а как два человека, которые только что поделились чем-то важным и теперь связаны этим крепче, чем словами. — Хотите ещё чаю? — спросила она. — Хочу, — кивнула Женя и улыбнулась — мокро, неуверенно, но по-настоящему. — И печенье. Даже вчерашнее. Алена потянулась за чайником и случайно коснулась пальцев Жени. Обе замерли. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но ни одна не отдёрнула руку сразу. Так они и просидели секунду, может две, пока Алена всё же не взяла чайник, а Женя не опустила глаза. На её щеках проступил румянец. — Знаете, — сказала Женя, глядя в чашку, — я никогда ни с кем так не говорила. Даже с бабушкой. Она была хорошая, но другого поколения и не поняла бы. — А я понимаю? — Вы — да. — Женя подняла глаза. — Вы тоже потеряли близких. Вы тоже одиноки. Вы как я, только смелее. Вы сделали то, о чём я только мечтала. — Что именно? — Сбежали. От семьи, от правил, от судьбы. Вы сами выбираете, как жить, а я до сих пор в клетке. Просто теперь у меня есть окно, через которое я смотрю на вас. Алена не знала, что ответить. Она не привыкла к таким словам, к такой откровенности, к такому восхищению. Это пугало, но ещё больше пугало то, что ей это нравилось. — Приходите ещё, — сказала она, прежде чем успела подумать. — В следующую среду. Если захотите. — Захочу, — ответила Женя, и в её голосе прозвенела такая радость, что у Алены потеплело в груди. Женя ушла, когда начало темнеть. Алена стояла у окна и смотрела, как она садится в кеб, как бордовое пальто мелькает в дверях экипажа, как кеб трогается и исчезает за углом. Дождь всё моросил, но теперь он казался не серым, а серебряным. Алена сама не заметила, как улыбнулась. — Ну и дела, — пробормотала она себе под нос. — Кажется, я влипла.