Золото и сталь

Корнуолл, 1868 год. Письмо пришло весной. Его принёс деревенский почтальон — старик в клеёнчатой шляпе, который никогда не задавал вопросов. На конверте не было обратного адреса, только знакомый почерк. Генри. Алена вскрыла письмо на крыльце. Женя стояла рядом, кутаясь в шаль. Внутри было два листа, исписанных мелким, но аккуратным почерком — Генри всегда писал так, будто боялся потратить лишнюю бумагу. «Ар тăван. Не знаю, дойдет ли это письмо, и не знаю даже, живы ли вы. Но я надеюсь. Пишу тебе впервые за два года, и прости, что молчал так долго — причин много, и не все из них хорошие. После вашего ухода тамплиеры долго не могли оправиться. Смерть Ферриса спутала им все карты, и несколько месяцев они просто зализывали раны, не зная, за что хвататься. Но потом на его место пришли новые люди, и война продолжилась. Финн и Кэт передают привет, кстати. Живы. Работают. Но главное, ради чего я пишу. У нас появились союзники. Двое. Брат и сестра. Фрай — так их зовут. Джейкоб и Иви. Приехали из Кроули — это городок такой, к югу от Лондона, тихий, скучный, никогда бы не подумал, что оттуда могут взяться люди, способные перевернуть все вверх дном. Но они взялись. И перевернули. Помнишь Кроуфорда Старика? Того самого, о котором мы говорили перед твоим отъездом. Близнецы уже подобрались к нему вплотную. Если мы уберем его — все. Орден здесь уже не поднимется. Ты начала эту войну, Алена. Ты убила Ферриса и сломала хребет тамплиерской машине. Теперь мы можем закончить начатое. Возвращайтесь. Нужны все руки. Нужна ты. Жду. Г.Г.» Алена дочитала и посмотрела на Женю. — Генри зовет нас обратно, — сказала она. — Говорит, в Лондоне появились союзники. Брат и сестра. Фрай. Они хотят добить Кроуфорда Старика. Женя взяла письмо, пробежала глазами и медленно опустилась на ступеньку крыльца. — Кроуфорд Старик, — повторила она. — Я слышала это имя от деда. Он говорил о нем с таким почтением, как о божестве. Если его убрать... — То орден в Лондоне падет. По крайней мере, на ближайшие лет двадцать. Генри пишет, что мы начали эту войну и теперь можем закончить. Женя посмотрела на море. Чайки кричали над скалами, ветер трепал ее красные волосы. — Мы уже закончили свою войну, — сказала она. — Феррис мертв. Ты убила его. Мы сделали то, за чем приехали. А теперь... — она повернулась к Алене, и в ее зеленых глазах не было ни сомнения, ни страха, — теперь я хочу жить. Просто жить. С тобой. Здесь. Пусть близнецы Фрай заканчивают то, что мы начали. Они справятся. Алена помолчала, потом села рядом и взяла ее за руку. — Значит, остаемся. — Остаемся, — подтвердила Женя. — Навсегда. Они вместе смотрели, как солнце садится в море. Письмо от Генри осталось лежать на крыльце, и ветер унес его в траву. Они прожили в Корнуолле еще почти пятьдесят лет. Жизнь была тихой и размеренной. Алена продолжала тренироваться по утрам — уже не для боя, а для здоровья. Старые раны давали о себе знать, особенно плечо, простреленное Феррисом, и шрамы на ребрах, которые ныли в сырую погоду. Но она не жаловалась — только морщилась, когда поднимала что-то тяжелое, и Женя ругала ее за упрямство. Женя научилась печь хлеб, выращивать розы и лаванду в саду — как у мамы. Она говорила, что лаванда пахнет детством, и каждое лето сушила пучки травы, развешивая их по всему дому. Дом пропах лавандой насквозь, и этот запах остался в нем даже спустя годы. Они воспитали приемную дочь — девочку-сироту из рыбацкой деревни, которую звали Мэри. Она появилась на их пороге в 1870 году, худенькая, бледная, с глазами, полными страха. Ее родители погибли во время шторма, и девочка осталась одна. Алена и Женя взяли ее к себе без раздумий. Они научили Мэри всему, что знали сами: читать, писать, драться, отличать правду от лжи. Она не стала ассасинкой — время ассасинов уходило, — но выросла сильной и свободной. Такой, какой они хотели ее видеть. Мэри вышла замуж за рыбака, родила троих детей, и каждое воскресенье вся семья собиралась в доме у моря — шумные, счастливые, голодные. Женя пекла пироги, Алена учила внуков пускать камешки по воде, и дом наполнялся смехом. Шли годы. Волосы Жени, когда-то красные, как осенние листья, стали серебристыми, но темные кончики остались — будто память о прошлом. Волосы Алены, всегда светлые, стали совсем белыми, и она шутила, что теперь наконец-то сливается с цветом облаков. Они по-прежнему сидели на скамейке в саду и смотрели на море, и молчание между ними было самым теплым разговором. Женя умерла первой. Это случилось в 1917 году, теплым августовским вечером. Ей было восемьдесят лет. Она сидела на той самой скамейке в саду, смотрела на закат и вдруг сказала Мэри, которая была рядом: «Кажется, я устала. Позови Алену». Алена пришла, села рядом, взяла ее за руку. Женя закрыла глаза и больше не открыла. На губах ее застыла легкая улыбка — та самая, которую Алена помнила еще с их первой встречи на приеме. Сердце остановилось. Врач сказал — старость, так бывает, но Алена знала: Женя просто ушла туда, где ее больше никто не мог запереть в клетку. Алена пережила ее на три месяца. Ей было семьдесят семь. После смерти Жени она почти не вставала — не потому, что не могла, а потому, что не хотела. Мэри ухаживала за ней, поила чаем, читала вслух старые письма от Генри и Кэт. Но Алена будто угасала — тихо, спокойно, без борьбы. Она умерла в ноябре, во сне. Перед смертью попросила Мэри открыть окно, чтобы слышать море. Море шумело всю ночь, а к утру Алены не стало. Их похоронили вместе, на маленьком кладбище у моря. Мэри настояла, чтобы могила была одна на двоих — так, как они жили. На камне высекли два имени: «Алена Ниязбаева» и «Евгения Фахрутдинова», а внизу — одну дату, общую. И еще одну строчку, которую Мэри придумала сама: «Они любили друг друга. И этого было достаточно». Мэри рассказывала потом своим детям, а те — своим, что ее матери были самыми счастливыми людьми на свете. И что любовь — это не всегда про мужчину и женщину. Иногда — про две души, которые нашли друг друга вопреки всему. И остались вместе. Навсегда.