В глубинах моря

Время, прошедшее с того злополучного рассвета, он не потерял даром. Месяц за месяцем и год за годом постепенно, один за другим, в укромных нишах его каюты копились дневники, карты, памятные вещички и реликвии, собранные со всех уголков Карибов. Эта коллекция сделала его истинным экспертом в довольно экзотичной области: никто другой, во всяком случае, в этой части света, не обладал таким количеством свидетельств и артефактов, связанных с существованием сирен и морских человекоподобных существ. Но все же никто не смог бы воспользоваться этими уникальными познаниями, даже если бы захотел: Эд никогда не упоминал об этой своей мании, так что никто о ней и понятия не имел. В конце концов, еще с юношества он любил окружать себя необычными трофеями и причудливыми безделушками, и у него уж точно хватало средств, чтобы их раздобыть. И даже если кто-то из его окружения и заметил новую тенденцию в его коллекциях, то не сильно этим обеспокоился, тем более что его капитанские навыки от этого не пострадали, скорее даже наоборот. С того самого дня им двигали дерзость и решительность, которые, как он полагал, давно испарились вместе с его юностью. Казалось, никогда раньше он еще не был настолько вовлеченным в происходящее вокруг, не погружался настолько глубоко в рассуждения, не был настолько молниеносным в принятии решений, а его правой руке Иззи Хэндсу больше не приходилось стараться до седьмого пота, чтобы вытащить его поутру из кровати или из обычных для него затяжных апатий. Черная Борода изменился, или, быть может, снова стал самим собой. Но на самом деле с того утра изменилось лишь одно — теперь Эдвард Тич хотел жить.  

* *

Каждый моряк знает, что любой шторм может стать последним. В конце концов корабль штука маленькая и хрупкая, он — всего лишь тонкая грань между поверхностью и бесконечными глубинами океана, жалкое скопление досок, смолы и парусины, разделяющих жизнь и смерть.  Недаром именно моряки были самыми суеверными из живущих, а самыми суеверными среди моряков были пираты.   Возможно, оттого впоследствии и нашлись те, кто рассказывал, будто Черная Борода сам навлек на себя шторм — как возмездие за то, что был проклятьем, поджигающим моря и опустошающим земли. За то, что бросил вызов снисходительности королей и богов. За то, что продал душу ради двадцати лет властвования над жизнью и смертью. Кто-то утверждал, что Черную Бороду призвал сам дьявол, оторвав его, брыкающегося и кричащего, прямо от палубы, что посреди этой суматохи море расступилось, дабы не тронуть его, и лишь когда он, будучи уже мертвым, ударился о скалистое дно — море сомкнулось над его телом, а шторм утих в мгновение ока. Большинство, разумеется, посмеивались над этими небылицами, отвечая, что судьба всего лишь уравняла счеты — лишь фортуна позволяла Тичу взлететь до самых звезд, и та же фортуна швырнула его вниз, в бездонную пропасть.  Как правило, заслышав подобные россказни, те, кто был на корабле рядом с Черной Бородой, молча опускали взгляд, пряча его в кружке эля или под полями шляпы и съеживаясь, убеждая себя, что дело в сквозняке, а вовсе не тревога вызвала у них мурашки. Эдвард Тич был Капитаном с большой буквы, и даже находясь в самом сердце величайшего на человеческой памяти шторма, он удерживал штурвал до тех пор, пока тот не разломился, а его голос продолжал звучать сквозь звуки рвущихся парусов до тех пор, пока ничего уже нельзя было расслышать за ревом волн и скрежетом ломающейся мачты. Эдвард Тич хотел жить, но ему не оставила выбора самая высокая волна, накрывшая палубу, заставляя его исчезнуть в извержении пены, а всего несколько мгновений спустя ураган стих и из-за туч выглянуло солнце.  И никто, даже из присутствовавших тогда, так и не смог найти этому объяснение.  

* *

  Какое-то мгновенье назад он цеплялся за теперь бесполезный штурвал своего корабля, и вот его уже подхватил хаос из брызг, ветра, соли и холода, в котором он даже не отличал моря от неба. Прежде чем волна окончательно поглотила его и лишила жизни, в голове успела пронестись мысль, что утонуть и захлебнуться было лишь малой деталью картины. Что на самом деле нас убивает, так это отчаяние от невозможности постичь все могущество бури, и если бы только мы могли принять все невыразимое опустошение ее хаоса, удержать внутри себя все то тягостное одиночество бескрайнего неба и морских вод — тогда смерть больше не имела бы над нами никакой власти.  Как ни странно, когда он осознал, что жив, в голове все еще роились те же мысли, и его преследовало смутное ощущение, что он схватился за конец нити от целого клубка и не мог его отпустить. Эд ощущал, как его язык прижимается к небу, спина вдавливается в песок, а веки отяжелели от изнеможения, и думал о том, как всю жизнь прислушивался к морю, пытаясь понять, что оно для него уготовило. В ушах отдавался тихий шум прибоя, который, казалось, скрывал в себе какое-то послание; он попытался удержать его, как откровение, нечто ослепительное и животрепещущее, увиденное во сне, но с каждым мигом оно все отдалялось и отдалялось, как волны во время отлива. Ответ был так близко, но теперь уже стал недоступен, и, ощущая, как лучи солнца ласкают его лицо, он всем сердцем оплакивал эту утрату, как потерянную любовь. И вдруг это чувство потери исчезло, унесенное прочь восхитительным ощущением прохладной воды на губах. Эдвард прекратил раздумывать и принялся жадно пить, с каждым глотком все больше приходя в себя, пока наконец не нашел в себе силы разомкнуть веки. В ответ на него уставилась пара янтарных глаз — с очень и очень близкого расстояния.  Эдвард среагировал молниеносно и, еще не успев понять, что происходит, резко сел, впившись пальцами в мокрый песок и подавив в себе испуганный вскрик. Перед ним было то самое существо из далекого прошлого. Оно полулежало на мелководье, опираясь на руки, длинный хвост оставался в воде, а огромные, полные смятения глаза смотрели прямо на него.  На какое-то мгновение все замерло, кроме ленивых зеленых волн, лижущих берег. Они находились в огромной пещере, похожей на сенот, с кружком неба над головой и небольшим укромным пляжем, ярко освещенным солнцем.  Цветущие растения покрывали скалы зеленым ковром, как в секретном саду. Именно в таком месте очнулся возвращенный к жизни Эдвард Тич, обнаруженный существом, которое никогда не переставал искать. Без всякого сомнения, это было именно оно — те же глаза, тот же хвост, испещренный оранжевыми вкраплениями. Эд не смел даже вдохнуть, оглушенный биением своего сердца. После нескольких полных напряжения мгновений, так и не отрывая от него пристального взгляда, существо шевельнуло рукой. Проследив за его жестом, Эдвард заметил лежащую рядом с ним на песке огромную раковину тридакны, до краев наполненную водой. Спустя секунду Эдвард уже окунул лицо в самую сладкую воду, которая когда-либо проливалась с неба. Он напился досыта и ощутил себя заново рожденным, а когда поднял глаза, обнаружил, что морской обитатель наблюдал за ним с выражением, которое иначе как "довольным" сложно было назвать. В его глазах плескалось веселье — похоже, происходящее изрядно его забавляло. — Спасибо… — пробубнил Эд, вытирая губы. Он не был уверен, что существо могло понимать слова, но на звук его голоса оно встрепенулось и оживленно подалось навстречу. Должно быть, оно провело уже немало времени на поверхности, потому что его волосы высохли и теперь переливались золотом на свету, а нос и плечи порозовели от солнца.  Посмотрев на Эдварда горящими глазами, оно раскрыло ладонь, протянуло руку сначала к нему, а затем поднесло к себе, кладя пальцы на ребра поверх сомкнутых жабер, где виднелся неровный белесый шрам от веревок рыбацкой сети. — Разумеется, я помню, — пробормотал Эд, охваченный каким-то непривычным чувством. Он поднял руку, на которой еще виднелись следы укуса. — Видишь? Существо подалось еще ближе, и его оживление быстро сменилось сосредоточенным вниманием.  Будучи на суше, вынужденное дышать только воздухом и лишенное впечатляющей мощи своих плавников, оно казалось неловким и неповоротливым, может, даже уязвимым, но это впечатление в одно мгновение улетучилось, едва оно дотронулось до руки Эдварда одним из своих сильных, оснащенных когтями пальцев. Существо коснулось шрамов, обводя их, но похоже, его внимание быстро переключилось на другие следы на теле Эда, особенно на линии татуировок. Оно с осторожным любопытством погладило его кожу; подушечки пальцев под когтями были теплыми и мягкими. Эдвард оставался неподвижным, задерживая дыхание, пока оно вело пальцами по извилистым узорам змеи, тянущимся вдоль всей его правой руки. Дойдя до вытатуированной возле плеча сирены, существо просияло. Отыскав взглядом глаза Эда, оно приоткрыло рот, из которого не вырвалось ни звука, и подняло хвост, отчего над водой показался веер плавника. — У меня еще есть. Покрасивее, — прошептал Эд и в безрассудном порыве стянул рубашку, повернувшись к существу спиной. За годы жизни он успел расписать свое тело всевозможными узорами, в том числе морскими существами, волнами и рыбами, и само собой, сиренами. Самая большая из них расположилась как раз посреди спины, вдоль позвоночника, и именно ее он хотел продемонстрировать, с бешено колотящимся сердцем, повернувшись спиной к существу, которое с легкостью могло его прикончить.  К существу, которое его спасло — произнес откуда-то из самых глубин подсознания успокаивающий голос. Ты что, никогда не слышал о живой приманке — ответил другой, подозрительно смахивающий на голос Иззи. Его краткий внутренний монолог резко прервался, когда он ощутил тепло ладони на уязвимой коже своих плеч, деликатное, как лучи солнца. Эдварда пробрала дрожь до самых корней волос; он не сдержал тихого стона, и контакт мгновенно прекратился. Он повернулся и увидел, что существо отшатнулось, в его взгляде читались замешательство и вина. — Нет, э-м-м… — не раздумывая, Эд в свою очередь протянул к нему руку, но все же не решился прикоснуться к чуть покрасневшей на солнце белоснежной коже. — Все в порядке, — прошептал он и, надеясь, что жест покажется убедительным, разжал пальцы правой руки и поднес их к сердцу. После этого он на коленях придвинулся к существу, и, собрав все свое мужество, осторожно взял его все еще приподнятую руку, поднося ее так же к своей груди, туда, где беспорядочно билось сердце. — Все в порядке, — повторил он немного сорванным от смешанных чувств голосом. Глаза существа сделались огромными, и даже когда Эд отпустил его ладонь, та осталась лежать на груди, согревая теплом замирающее сердце. Долгое время — как ему показалось — ни один из них не шевелился, а потом существо медленно убрало руку с груди Эда и, сжав его ладонь, зеркальным жестом поднесло ее к собственной груди. И Эд ощутил под пальцами ровное глубокое сердцебиение, медленное, как дыхание самого океана, и такое же сильное.