Срочное включение из другого мира

Приближался день моего возвращения. Я чувствовал это по тому, как Зельда всё чаще запиралась наверху, обложившись фолиантами и исчертив мелом рунические схемы. Грунт, поглядывая на ведьмины приготовления, лишь качал головой и подливал мне эля бесплатно — «за всё хорошее». Феликс при встречах говорил чуть тише, Остин задерживал на мне взгляд на мгновение дольше. И Маркус смотрел на меня — тревожно, вопросительно, полными невысказанных слов глазами. Иногда он порывался заговорить, но осёкался и прятал взгляд в бумагах. Иногда просто сидел рядом, и его молчание было густым и тяжёлым. Я не торопил. Знал: заговорит, когда будет готов. И однажды вечером это случилось. Мы сидели на ступенях «Старой Крысы», выходивших в тихий внутренний дворик. Ночь опустилась на Халз ясная и на удивление тёплая; над остроконечными крышами Нижнего города рассыпались крупные, непривычно яркие звёзды — совсем не такие, как блёклые точки над Сеулом, размытые световым загрязнением. Здесь небо было глубоким, бархатным, и я различал незнакомые созвездия: Драконий Хвост, Чашу Единорога, Корону Предков, которым меня научил Феликс. От реки тянуло прохладой и запахом ночных цветов из дворцовых садов. Вдалеке лаяли собаки, из соседнего трактира доносился приглушённый смех. Город, недавно замерший в страхе, понемногу оживал, оттаивал. Новый король отменил самые жестокие указы, распустил тайную полицию, и в глазах людей уже загоралась робкая надежда. Маркус сидел рядом, поджав ноги и обхватив колени руками. Потрёпанная шапка лежала на ступенях. В звёздном свете его лицо казалось совсем юным. — Господин Хеншик, — тихо произнёс он. — М? — Вы скоро вернётесь домой. В свой мир. — Это был не вопрос, а утверждение, похожее на приговор, который он сам себе вынес. — Да. Зельда почти закончила подготовку портала. Ещё пара дней — и, если всё получится, я вернусь в Каннам. Он кивнул, не поворачивая головы. Пальцы машинально теребили край рубахи — верный признак волнения. — Я рад за вас. Правда. Вы вернётесь к своей работе, к своей жизни. Это правильно. — Но? — я повернулся к нему всем телом. Маркус долго молчал, затем выпалил: — Но я не хочу, чтобы вы уходили. Голос сорвался. Он попытался сжать губы, но слёзы уже блестели в его глазах, и в звёздном свете они казались расплавленным серебром. — Вы первый человек, который отнёсся ко мне как к кому-то важному. Не как к связному, не как к мальчику на побегушках, которому можно сунуть пару медяков и забыть. Вы учили меня читать карты и записывать показания, рассказывали о своём мире, сидели со мной по вечерам и говорили как с равным. Вы назвали меня братом. И я… — он всхлипнул, — я не хочу снова остаться один. Я знаю, что это эгоистично. У вас там своя жизнь, работа, обязательства. Но я боюсь проснуться и понять, что всё это было сном. Что вы исчезли, как исчезало всё хорошее в моей жизни. Он замолчал, плечи дрожали, пальцы, вцепившиеся в рубаху, побелели. Я смотрел на него — худого, взъерошенного мальчишку, который за несколько недель стал роднее многих, кого я знал годами, — и решение, зревшее во мне с того момента, как он впервые склонился над картами с горящими от любопытства глазами, наконец оформилось в слова. — Маркус, — я положил руку ему на плечо. — Когда мы только познакомились, ты спросил: «Правда ли, что в вашем мире дети могут учиться бесплатно, что там нет королей, а правителей выбирает народ?» — Я помню. — Хочешь увидеть это своими глазами? Он замер. Даже дыхание остановилось. — Вы предлагаете мне… пойти с вами? — Да. Если ты захочешь. Я не могу заменить тебе потерянную семью, не могу стереть прошлое. Но я могу дать тебе будущее. Могу стать тебе братом — настоящим. Если ты позволишь. Он не ответил — он просто бросился ко мне, обхватив так, что хрустнули кости, и уткнулся лицом в плечо. Его худые плечи вздрагивали от беззвучных рыданий — так плачут те, кто слишком долго был один. — Конечно, я хочу, — прошептал он сквозь слёзы. — Конечно. Я думал, вы уйдёте, и всё станет как раньше. А вы правда хотите взять меня с собой? — Правда, — я гладил его по взъерошенным волосам. — Я бы не предлагал, если бы не хотел. Так мы и сидели на выщербленных ступенях под незнакомыми звёздами, и в маленьком дворике старого трактира рождалась семья. Наутро я рассказал о решении Зельде. Она долго сверлила меня взглядом, потом вздохнула: — Сентиментальный дурак. Понимаешь, что портал на двоих — вдвое больше расчётов, вдвое больше рисков? Межмировой переход — не общественный транспорт, Хеншик! — Я заплачу, — улыбнулся я. — Чем? У тебя и медяка нет. — Отработаю. Возьму у вас интервью, вы будете выглядеть героически. — Я и так героическая, — фыркнула она. — Ладно. Сделаю. Но если мальчишка возненавидит твой Сеул, обратно я его не поведу. Я поблагодарил и вышел, заметив краем глаза, как она украдкой поднесла рукав к глазам. Феликс и Остин выслушали новость молча. Феликс улыбнулся понимающе, пообещал подготовить все документы и королевскую рекомендацию. Остин, помедлив, добавил: — Мальчишка будет в безопасности с вами. А если нет — я всегда смогу открыть портал и проверить лично. — Угроза или обещание? — улыбнулся я. — И то, и другое, — ответил он с тенью улыбки. А Маркус, ещё не знавший, что его судьба уже решена, вошёл в зал с очередной стопкой пергаментов и улыбнулся мне — робко, гордо, — и я понял, что принял самое правильное решение в жизни.