Срочное включение из другого мира

Мы оказались на той самой стройке — мгновенно и вместе с тем будто через вечность. Лесной воздух исчез, уступив место запаху бетонной пыли, выхлопных газов и свежего асфальта. Солнце стояло в зените, заливая всё резким индустриальным светом. В уши ударил рёв экскаваторов, скрежет кранов, гудки автомобилей, обрывки музыки из приёмника. Я зажмурился на мгновение, оглушённый. Маркус вцепился в мою руку, прижимаясь всем телом. — Почему так громко? — Добро пожаловать в Каннам. Он поднял голову, и его глаза заметались, пытаясь охватить всё сразу: небоскрёбы, теряющиеся в дымке, башенные краны, рекламные щиты, сверкающие неоном даже днём, потоки машин на эстакаде. И люди — в костюмах, спецовках, яркой одежде, спешащие, говорящие по телефонам, жующие на ходу. Никто даже не взглянул на нас. — Это всё правда? Это ваш мир? — Теперь и твой, — я повёл его прочь от строительного забора. Тут же раздался знакомый голос: — Хеншик?! Ли Хеншик!!! Оператор Широн стоял у штабеля бетонных плит, выронив камеру. Его лицо выражало такой шок, словно он увидел призрака. — Где ты был?! Три дня! Три чёртовых дня! Полиция искала, мать звонила двадцать раз! Что за одежда?! — Широн, я всё объясню. Но не сейчас. Скажи начальству, что я нашёлся и пришлю им материал века. А сейчас — дай мне уйти. Он хотел возразить, но что-то в моём лице заставило его замолчать. — Ладно. Но завтра — всё. Понял? — Договорились. Я повёл Маркуса по улицам Каннама. Он молчал, но его голова вертелась, впитывая витрины, светофоры, гудки, экраны на фасадах. У одного из кафе он втянул носом запах жареного мяса и специй. — Что это? — Корейское барбекю. Понравится. Мы добрались до моей квартиры. Подъезд, лифт, ключ в замке — всё такое привычное и одновременно чужое. Я отпер дверь: — Заходи. Теперь это наш дом. Маркус вошёл медленно, оглядывая диван, телевизор, книжные полки, кухонный стол с ноутбуком, недопитую чашку кофе трёхдневной давности, фотографию родителей. Подошёл к окну и замер: с пятнадцатого этажа открывался вечерний Каннам — море огней, неоновые вывески, светящиеся окна небоскрёбов, бесконечные магистрали. — Красиво, — прошептал он. — Немного пугающе, но красиво. Первые дни были самыми трудными. Я оформил документы по легенде о дальнем родственнике-сироте. Маркус почти не разговаривал, только наблюдал и привыкал: к выключателю, к крану, к дивану, к рамёну, который он назвал «супом из другого мира, только острее». Когда зазвонил телефон, он схватился за кинжал — старую привычку, от которой ещё предстояло избавиться. Но через неделю он перестал вздрагивать от гудков, через две — изучал карту города на ноутбуке, а через три — читал корейскую книгу, запинаясь, но упрямо. — Я должен научиться, — сказал он. Школа стала настоящим испытанием: языковой барьер, культурный шок, непонимание простейших вещей. Он возвращался молчаливым и подавленным, но ни разу не пожаловался. А однажды вечером, когда я помогал ему с корейским, спросил: — Хён, как думаешь, у меня получится стать здесь своим? Я отложил учебник: — Уже получается. Ты самый упорный человек из всех, кого я знаю, а я знаю королей и герцогов. Он улыбнулся — робко, гордо, — и вернулся к тетради.