Hibiscus
19 июня 2026 г., 11:38
Объект встретил их тишиной, которая сразу не понравилась Юнги.
Снаружи всё выглядело именно так, как должно было выглядеть место, о котором давно забыли нормальные люди. Старое здание стояло в стороне от основной дороги, наполовину скрытое за глухим забором и полосой голых деревьев. Окна архивного крыла были тёмными, часть стёкол заклеена изнутри мутной плёнкой, у бокового входа висела камера, которая по документам должна была работать, но на деле уже несколько лет числилась неисправной. Если бы Юнги увидел это место случайно, он бы решил, что оно идеально подходит для хранения старых грехов: достаточно заброшенное, чтобы не вызывать интереса, и достаточно живое, чтобы через него всё ещё проходили нужные бумаги.
Тэхён, наоборот, выглядел почти довольным. Он остановил машину не у главного въезда, а дальше, как и договаривались, затем несколько секунд смотрел на здание через лобовое стекло с тем выражением, которое Юнги ненавидел сильнее всего. В нём не было страха. Даже осторожности в привычном смысле не было. Тэхён смотрел на тёмные окна так, будто там его ждали не вооружённые люди, а долгожданное развлечение после недели скуки.
— Не улыбайся так, — сказал Юнги, проверяя планшет и связь с внешними камерами. — У тебя лицо человека, который уже мысленно испортил нам план.
— У меня лицо человека, который наконец вышел из квартиры, — ответил Тэхён, открывая дверь машины. — Это разные вещи. Не переживай, гений, я сегодня постараюсь сначала послушать тебя, а уже потом испортить план.
Юнги хотел сказать, что именно это его и беспокоит, но промолчал. Спорить сейчас было бессмысленно, да и не оставалось времени. Окно доступа действительно совпадало с тем, что он видел в системе: через двадцать минут внутренние двери старого крыла должны были разблокироваться для машины подрядчика, а ещё через сорок часть архива, если данные не врали, начнут переносить в другое помещение. Всё выглядело слишком хорошо, но уже слишком долго держалось на проверках, чтобы просто развернуться у входа.
Они вошли через боковую дверь, которую Юнги открыл за несколько секунд. Замок оказался старым, но не мёртвым, и это само по себе было первым неприятным знаком. Заброшенные здания редко хранят такую аккуратную середину между гнилью и рабочим состоянием. Дверь не сопротивлялась слишком сильно, коридор за ней был тёмным, но не пыльным настолько, насколько должен был быть, а где-то в глубине тихо гудела вентиляция. Юнги задержался у порога дольше, чем планировал, прислушиваясь к этому гулу, и Тэхён сразу заметил.
— Уже не нравится? — спросил он тихо, но голос звучал не насмешливо. Когда дело доходило до настоящей опасности, Тэхён умел становиться внимательным, просто делал это не так, как нормальные люди.
— Слишком аккуратно, — ответил Юнги, сверяясь с картой на планшете. — Не чисто, а именно аккуратно. Будто кто-то очень старался оставить здесь ровно столько грязи, сколько нужно, чтобы мы поверили в запустение.
Тэхён ничего не сказал. Он только достал пистолет и проверил коридор впереди, двигаясь легко, почти лениво, но Юнги видел, как изменились его плечи. Вся расслабленность осталась на поверхности. Внутри Тэхён уже был готов сорваться в любую сторону, и именно это сейчас давало хоть какое-то ощущение безопасности. Юнги не любил драки, не любил запах крови и особенно не любил ситуации, в которых приходилось надеяться на чужую скорость, но рядом с Тэхёном это хотя бы имело смысл.
Первые десять минут всё шло почти слишком гладко. Они прошли один коридор, затем второй, свернули к старому административному блоку и нашли помещение, которое по схеме должно было вести к архивному крылу. Камеры молчали. Датчики не реагировали. На планшете Юнги связь иногда шумела, но не настолько, чтобы считать это тревогой. И всё же с каждым шагом он всё сильнее чувствовал, что их не просто пропускают внутрь, а ведут по маршруту, который кто-то заранее счёл правильным.
Он понял это окончательно, когда увидел план эвакуации на стене. Старая бумага под стеклом пожелтела, углы отклеились, но красная линия выхода не совпадала с тем, что показывала его карта. Не сильно. Всего один поворот. Обычный человек даже не обратил бы внимания. Но Юнги слишком много времени провёл в чужих системах, чтобы не заметить, как незаметно их маршрут начинает сужаться.
— Тэхён, назад, — сказал он тихо, уже открывая новое окно на планшете. — Мы уходим. Сейчас.
Тэхён повернулся мгновенно. Не стал спрашивать почему, не закатил глаза, не попытался доказать, что они уже почти дошли. В этом была странная особенность их доверия: он мог спорить часами до входа, мог беситься, смеяться и рваться вперёд, но если Юнги говорил таким голосом, Тэхён слушал. Они развернулись почти одновременно, но в конце коридора, через который пришли, уже опустилась металлическая решётка. Не громко, без драматичного лязга, а мягко и деловито, будто здание просто вспомнило, что должно быть закрытым.
— Конечно, — протянул Тэхён, глядя на решётку с почти оскорблённым интересом. — Я же чувствовал, что вечер слишком вежливый.
Юнги резко развернулся к другой двери, но та тоже не открылась. На планшете карта продолжала показывать свободные проходы, хотя прямо перед ними система уже врала в лицо. Связь с внешними камерами умерла не сразу, а слоями: сначала пропали два угла периметра, потом боковой вход, потом изображение из коридора застыло на старом кадре. Юнги выругался почти беззвучно, потому что понял всё слишком поздно. Их не окружили в классическом смысле. Их просто отсекли от всех путей, кроме одного.
Тэхён посмотрел в сторону оставшегося прохода и усмехнулся. Коридор впереди был тёмным, но не пустым. Где-то там, за поворотом, кто-то ждал, и ждал не толпой, а правильно. Чонгук оказался не настолько глуп, чтобы набить здание людьми и дать Тэхёну пространство для хаоса. Он использовал меньше человек, блокировал отходы и оставил им единственный путь туда, где преимущество будет уже не на их стороне.
— Он всё-таки учится, — сказал Тэхён, и в голосе прозвучало почти удовольствие. — Смотри-ка, не стал звать половину города. Понял, что много людей — это не всегда хорошо.
— Я сейчас не в настроении оценивать его развитие, — процедил Юнги, убирая планшет в сумку и доставая небольшой пистолет. — Нам нужно выйти до того, как они загонят нас туда, куда хотят.
Они не успели. Первый выстрел ударил в стену рядом с Юнги, выбив крошку бетона, второй заставил Тэхёна толкнуть его в сторону и самому уйти вниз, почти скользнув по полу. Ответный выстрел Тэхёна погасил свет в конце коридора, но не остановил тех, кто ждал дальше. Их не пытались убить сразу. Это Юнги понял быстро и от этого стало только хуже. Стреляли так, чтобы двигать их, заставлять отступать в нужную сторону, отсекать углы и не давать вернуться к заблокированным дверям.
В старое помещение архива их почти втолкнули. Комната оказалась большой, с высоким потолком, ржавой металлической конструкцией наверху и несколькими рядами пустых стеллажей, которые когда-то держали коробки с документами. В центре висела тяжёлая старая люстра или, скорее, промышленный светильник на металлической раме, слишком большой для такого места и слишком старый, чтобы внушать доверие. У противоположной стены уже стояли люди Чонгука. Их было немного, всего шестеро, но размещены они были так, чтобы перекрывать углы и не подпускать Тэхёна близко.
Юнги заметил это сразу. Они знали, кто из них технарь. Знали, что Чимина нет. Знали, что Тэхён опасен, но понимали его опасность неправильно. Для них он был стрелком, быстрым, резким, безумным, но всё ещё человеком, которого можно держать на расстоянии. Поэтому первым делом один из них выстрелил не в Тэхёна, а в Юнги. Пуля прошла вскользь, разорвав ткань на боку и оставив горячий, резкий порез, от которого у Юнги на секунду потемнело в глазах.
Тэхён изменился мгновенно. До этого он улыбался, двигался, считал расстояние и искал выход. После выстрела улыбка исчезла. Он посмотрел на кровь на боку Юнги так, будто кто-то в комнате только что подписал себе приговор, и даже люди Чонгука почувствовали перемену, хотя ещё не поняли, что именно произошло.
— Оружие на пол, — сказал старший из них, не повышая голоса. Он был крепким альфой с лицом человека, привыкшего выполнять приказы и выживать после них. — Технарь нам нужен живым. Красноволосый тоже, если не будет дёргаться. Но если дёрнется, нам разрешили оставить от него только то, что можно будет опознать.
Тэхён медленно поднял руки, но в его движении не было покорности. Скорее насмешка. Пистолет он бросил на пол, как будто делал им одолжение, и один из людей тут же оттолкнул оружие ногой в сторону. Юнги прижал ладонь к боку, чувствуя, как кровь быстро пропитывает пальцы, и заставил себя не смотреть на Тэхёна слишком долго. Ему нужно было дышать ровно. Нужно было думать. Нужно было выиграть хотя бы несколько секунд.
— Вы правда думаете, что это хорошая идея? — спросил Юнги, и голос прозвучал хриплее, чем хотелось бы. — Загнать его в комнату, отобрать пистолет и решить, что на этом проблема закончилась?
Один из людей Чонгука коротко усмехнулся. Остальные держали оружие уверенно, но в их лицах появилась та опасная самоуверенность, которая часто приходит к людям за секунду до катастрофы. Они видели раненого технаря, разоружённого красноволосого и закрытые выходы. В их голове картина уже сложилась в победу.
— Нам сказали, что ты умный, — ответил старший. — Вот и веди себя как умный. Твой друг быстрый, но против пуль это работает плохо.
Юнги вдруг тихо рассмеялся. Смех вышел слабым, почти болезненным, но именно поэтому заставил нескольких человек насторожиться. Тэхён не повернул головы, но Юнги видел, как едва заметно дрогнули его пальцы. У него всё ещё был нож. Маленький, плоский, спрятанный там, где обычный обыск ничего бы не нашёл. Люди Чонгука забрали очевидное оружие и решили, что знают о Тэхёне достаточно.
— Когда я впервые его увидел, он сидел на полу рядом с трупами, — сказал Юнги, медленно выпрямляясь настолько, насколько позволяла боль. — Комната была маленькая, воняла железом и мокрой тканью, а стены выглядели так, будто кто-то долго пытался выбраться и не смог. Людей там было больше, чем вас сейчас. Намного больше. Их порезали так, что даже Чимин тогда несколько секунд молчал, а он просто сидел рядом и смотрел на дверь. Тихий такой. Почти спокойный.
— И что? — фыркнул один из людей, не выдержав. — Нашёл мальчишку среди трупов и решил, что это страшная история?
Юнги поднял на него глаза. В боли его лицо стало ещё бледнее, но взгляд оставался ясным и злым. Он не рассказывал эту историю ради драматизма. Он рассказывал её потому, что люди перед ним уже сделали последнюю ошибку, и ему почему-то захотелось, чтобы они хотя бы на секунду поняли это до конца.
— Я просто забыл сказать одну вещь, — произнёс он тише. — Всех их убил он.
Тишина продержалась меньше секунды.
Тишину перебил громкий крик боли.
Потом Тэхён сорвался.
Он двигался не как человек, которому только что разрешили драться. Скорее как что-то, что слишком долго держали на цепи и наконец сняли замок. Первый альфа даже не успел поднять оружие выше груди: Тэхён оказался рядом, вбил ему локоть в горло, выдернул спрятанный нож и ударил так быстро, что движение больше напоминало вспышку, чем атаку. Второй успел выстрелить, но пуля ушла в стеллаж, а Тэхён уже был ниже, ближе, внутри расстояния, где пистолет становится почти бесполезным.
Комната взорвалась шумом. Кто-то заорал, кто-то выстрелил слишком рано, кто-то попытался отступить и наткнулся спиной на стеллаж. Юнги упал на одно колено, зажимая бок, и сквозь рваное дыхание видел только куски происходящего: красные волосы, металлический блеск ножа, рука, выбитая в сторону, тело, рухнувшее на пол, ботинок Тэхёна, скользнувший по крови, и его лицо — оскал буд-то тигра спустили с голодухи.
Тэхён убил первых двоих ножом, потому что они стояли слишком близко и слишком поздно поняли, что расстояние уже проиграно. Третий попытался схватить Юнги, видимо, решив использовать его как щит, но это оказалось худшим решением из возможных. Тэхён развернулся на звук, метнул нож коротким движением и почти сразу подхватил пистолет у упавшего альфы. В тот момент люди Чонгука наконец поняли, что их план был рассчитан на неправильного человека.
Дальше всё стало быстрее и громче. Тэхён стрелял не красиво, не как на тренировке, а так, как стреляют те, кто заранее знает, куда человек попытается уйти. Первый выстрел остановил альфу у двери, второй выбил оружие из руки другого, третий заставил последнего отступить в угол, где ему уже некуда было двигаться. Одна из пуль прошла слишком близко к Юнги, оставив на плече горячую царапину поверх старой ткани, и Тэхён на секунду повернул голову так резко, что Юнги понял: если бы в комнате ещё оставались живые враги, за этот промах их убивали бы отдельно.
Когда всё закончилось, тишина вернулась не сразу. В ушах звенело после выстрелов, с потолка сыпалась пыль, где-то в углу жалобно трещала повреждённая лампа. Юнги сидел на полу, прижимая ладонь к боку, и пытался не сползти окончательно. Тэхён стоял посреди комнаты с пистолетом в руке, тяжело дышал и смотрел на дверь так, будто ждал следующую волну.
Дверь распахнулась через несколько секунд.
Чонгук вошёл быстро, но не неосторожно. За его спиной мелькнул Хосок и ещё двое, но именно Чонгук первым увидел комнату целиком: тела на полу, разбитые стеллажи, кровь, раненого Юнги у стены и Тэхёна, который уже разворачивался к нему с чужим пистолетом. На долю секунды между ними повисло молчание, очень короткое, но слишком ясное. Чонгук всё понял. Не детали, не весь ход драки, но главное: его люди ошиблись в оценке красноволосого, и эта ошибка стоила им жизней.
Тэхён посмотрел на него так, будто ждал этой встречи с самого начала. Он не выстрелил сразу. Вместо этого сделал шаг назад, ближе к Юнги, одновременно прикрывая его корпусом и удерживая Чонгука на линии прицела. В другой ситуации это могло бы выглядеть почти красиво, но сейчас слишком много крови на полу мешало любой красоте.
— Мы ещё встретимся, — сказал Тэхён, и голос прозвучал спокойно, почти ласково. — Только в следующий раз не присылай людей, если хочешь посмотреть сам.
Чонгук не успел ответить. Тэхён поднял пистолет выше и выстрелил не в него, а в металлическое крепление над дверью. Старый ржавый узел, державший тяжёлую раму светильника, лопнул с таким звуком, будто здание само вскрикнуло. Конструкция сорвалась вниз, ударила по краю стены, обрушила кусок потолочной панели и рухнула прямо между Чонгуком и комнатой, заставив его отступить на полшага назад. Ещё немного — и железо задело бы его голову, но даже это «немного» не выглядело промахом. Скорее предупреждением.
Пыль поднялась плотным облаком. Хосок выругался где-то за спиной Чонгука, люди снаружи начали двигаться, но Тэхён уже схватил Юнги и рывком поднял его на ноги. Юнги зашипел от боли, вцепился пальцами в его куртку, но устоял. Уходить через основной выход было невозможно, зато за разбитыми стеллажами оставалась старая служебная дверь, которую Юнги заметил ещё до того, как всё сорвалось окончательно. Тогда она казалась тупиком. Теперь стала единственным шансом.
— Я говорил, что тебе не стоит наслаждаться процессом слишком сильно, — прохрипел Юнги, когда Тэхён почти потащил его к двери.
— Я правда пытался, — ответил Тэхён, даже не оборачиваясь. — Но они были очень невежливы и их кровь пахла слишком маняще.
Они исчезли в служебном проходе до того, как пыль осела.
Чонгук перешагнул через упавшую конструкцию, но задержался всего на секунду, и этой секунды хватило, чтобы понять: гнаться прямо сейчас будет ошибкой. Узкий проход, раненый технарь, красноволосый, который только что вырезал комнату людей и всё ещё был достаточно бодр, чтобы шутить, — это не было ситуацией для слепой погони. Особенно теперь, когда Чонгук увидел своими глазами, кого всё это время недооценивали. Он остановился посреди разрушенной комнаты, медленно оглядывая тела, пустые гильзы и открытую служебную дверь. Внутри больше не было раздражения от сорванной ловушки. Было что-то другое, холоднее и глубже. Чонгук хотел поймать технаря, но получил ответ на вопрос, который задал слишком поздно: почему эти люди до сих пор живы.
Хосок подошёл сбоку, тоже посмотрел на комнату и на несколько секунд потерял привычную улыбку.
— Теперь понятно, почему он смеялся на камерах, — сказал он тихо. — Он не безумный, потому что не понимает опасность. Он безумный, потому что она ему нравится.
Чонгук ничего не ответил. Он смотрел на дверь, за которой исчезли Тэхён и Юнги, и впервые за всю охоту отчётливо понял: красноволосый был не просто стрелком рядом с технарем. Он был причиной, по которой ловушки нужно строить иначе. Намного иначе.
***
Тэхён вывел машину с территории объекта так резко, что задние колёса на секунду сорвались на мокром асфальте, но уже через пару поворотов движение стало ровнее. Не спокойнее — именно ровнее. Он вёл так, будто заранее знал, где на дороге появится яма, где камера, где можно срезать, а где лучше не давать двигателю лишний звук. После всего, что произошло в архивном крыле, эта точность выглядела почти неестественно. На его руках ещё оставались чужие следы, на рукаве темнела кровь, а в зеркале заднего вида время от времени мелькали глаза, слишком живые для человека, который только что вырезал комнату людей и смеялся Чонгуку в лицо. Юнги сидел на пассажирском сиденье, прижимая ладонь к боку. Рана была не смертельной, он понял это почти сразу, но от этого не становилось легче. Пуля прошла вскользь, разорвав кожу и ткань, а второй ожог на плече пульсировал так неприятно, будто кто-то приложил к нему раскалённую проволоку. Он дышал медленно, стиснув зубы, и пытался не съезжать ниже, потому что знал: если Тэхён увидит, что он начинает терять сознание, машина поедет ещё быстрее, а этого их подвеска могла уже не пережить. — Не отключайся, — сказал Тэхён, не глядя на него. Голос был почти лёгким, но Юнги слишком хорошо слышал под ним напряжение. — Я очень плохо объясняю врачам, где именно тебя дырявили, если ты не участвуешь в разговоре. — Я не отключаюсь, — прохрипел Юнги. — Я страдаю молча. Цени, потому что обычно я страдаю вслух и очень раздражающе. Тэхён коротко усмехнулся, перестраиваясь в соседний ряд. На секунду в этой усмешке вернулся обычный он: наглый, живой, опасно довольный собой. Потом взгляд снова стал острым. Он проверил зеркало, ушёл с основной дороги и повёл машину через узкие улицы, которые должны были вывести их к дому Намджуна, а в данный момент Джина, не самым прямым, но самым безопасным маршрутом. Он знал, что один из докторов дежурит там на постоянной основе, мера предосторожности, но как же, сука, удачно. — Вообще-то их тогда было намного меньше, чем сегодня, — сказал Тэхён спустя несколько минут. — Ты соврал. Юнги сначала не понял, о чём речь, потому что боль и адреналин делали мысли вязкими. Потом вспомнил комнату, людей Чонгука, собственный голос и историю, которую он рассказал слишком громко для раненого человека. Тэхён говорил о первом разе. О тех трупах. О комнате, где Юнги увидел его не таким, каким он потом научился быть рядом с ними, а почти пустым, ободранным внутри, слишком тихим для того, кто должен был кричать. — Я блефовал для пущего эффекта, — ответил Юнги, прикрывая глаза. — Судя по результату, эффект получился нормальный. — Нормальный? — Тэхён повернул голову на долю секунды, и даже в полумраке машины было видно, как дёрнулся угол его губ. — Ты называешь нормальным то, что они на секунду поверили, будто перед ними сидит страшная легенда, а потом я подтвердил репутацию? — Я называю нормальным то, что ты подтвердил её быстро. У меня бок горел, настроение было плохое, а слушать их самоуверенные рожи дольше минуты я не собирался. Тэхён снова усмехнулся, но смех на этот раз не задержался. Он исчез так же быстро, как появился. В машине стало тише. Только двигатель, редкий шум шин по лужам и дыхание Юнги, которое тот всё ещё пытался выровнять. Тэхён какое-то время смотрел на дорогу, потом задал вопрос совсем другим голосом — ниже, тише, почти без привычной насмешки. — А как ты понял? Юнги открыл глаза. — Что именно? — Что тех людей в порту убил я. Тогда. Ты сказал им так уверенно, будто видел это своими глазами. Но ты же не видел. Юнги молчал дольше, чем требовалось для ответа. Не потому что не помнил. Как раз наоборот — помнил слишком хорошо. Такие вещи не стираются, даже если потом притворяться, что всё стало обычной частью жизни. Он помнил, как Тэхёна привезли спустя пару недель после той истории. Мокрого, худого, почти чёрноволосого, с одной красной прядью на затылке, слишком тихого и слишком странного даже для их мира. Он помнил, как тот первые дни почти не разговаривал, но мог часами смотреть в одну точку, будто там происходит что-то важное, чего остальные не видят. Помнил, как Лия однажды решила, что всех нужно нормально накормить, потому что «вы выглядите как люди, которых похоронили, но забыли закопать», и пожарила блины с черникой. — Ты тогда смотрел на блины так, будто они сейчас нападут, — сказал Юнги наконец. — Или будто они что-то тебе напомнили. Не еду. Не дом. Что-то другое. Тэхён нахмурился. Его пальцы чуть крепче легли на руль, но он ничего не сказал. Юнги повернул голову к окну, за которым проплывали тёмные здания, и продолжил уже тише. Боль помогала говорить ровно: когда тело занято тем, чтобы не развалиться, голосу проще не выдавать лишнего. — Лия обиделась, кстати. Решила, что тебе не понравилось. Намджун сказал ей не приставать, Чимин сделал вид, что вообще не замечает, а я заметил. Ты сидел и смотрел на чернику, как заворожённый. Даже немного испуганный. Потом ушёл раньше всех, а я, как идиот, забеспокоился и пошёл следом. Воспоминание вернулось слишком ясно. Коридор был тёмным, за окнами шумел дождь, а в комнате, куда положили Тэхёна, горела только маленькая лампа у кровати. Юнги тогда ещё не знал, что делать с этим мальчишкой, который улыбался страшнее взрослых убийц и при этом иногда смотрел на обычные вещи так, будто впервые видит мир без крови. Он собирался просто проверить, не стало ли ему плохо. Может, спросить, нужна ли вода. Может, развернуться у двери, если тот спит спокойно. Но Тэхён не спал спокойно. Он метался, сбивал простыню, пальцы сжимались так, будто он всё ещё держал нож, а из горла вырывался тихий смех. Не весёлый. Не человеческий в привычном смысле. Сонный, хриплый, рваный, от которого Юнги остановился у двери и на несколько секунд вообще забыл, зачем пришёл. Тэхён бормотал обрывками, не просыпаясь, и сначала Юнги не разобрал слов. Потом разобрал и пожалел. — Ты смеялся во сне, — сказал он, всё ещё глядя в окно. — И говорил, что они красиво умирали. Что кровь текла почти как черника, только теплее. Что они пытались ползти, но у них плохо получалось. Потом ты сказал, что в порту было красиво, потому что вода всё забирала, но сначала они успели понять. Тэхён больше не улыбался. Совсем. Лицо стало неподвижным, будто кто-то стёр с него всё лишнее. Только глаза в отражении лобового стекла оставались живыми и странно тёмными. Юнги не стал смотреть прямо на него. В тот раз, много лет назад, он тоже не стал. Просто стоял у двери, слушал жуткий сон чужого мальчишки и впервые понимал, что никто не привёл им жертву. Им привели катастрофу, которая по какой-то непонятной причине ещё умела дышать, есть блины и пугаться черники. — Почему ты никому не сказал? — спросил Тэхён после долгой паузы. — Кому? Намджуну? Чимину? Тебе? — Юнги тихо усмехнулся, но усмешка вышла усталой. — Намджун и так всё понял достаточно быстро. Чимин понял ещё раньше меня. А тебе тогда это было не нужно. Ты и так плохо спал, плохо ел и смотрел на ножи слишком нежно для человека, который должен был учиться жить дальше. Я решил, что если ты захочешь рассказать сам, расскажешь. А если не захочешь, значит мне лучше не лезть. Тэхён молчал. Машина выехала на более широкую дорогу, и впереди уже начали появляться знакомые повороты к району, где находился дом Намджуна. В обычной ситуации Тэхён обязательно сказал бы что-нибудь грубое, смешное или слишком резкое, чтобы закрыть разговор. Сейчас он ничего не сказал. Только через пару минут его губы всё-таки дрогнули, но улыбка вышла совсем не такой, как обычно. — Блины правда были хорошие, — произнёс он наконец. — Просто черника выглядела подозрительно. Юнги фыркнул и сразу пожалел об этом, потому что боль прострелила бок. — Идиот. — Раненый дядя Юнги сейчас меня оскорбляет? Очень смело. — Я пользуюсь тем, что тебе нужно довезти меня живым. Тэхён хотел ответить, но в этот момент на дорогу перед ними вышли фары другой машины. Не поперёк, не блокируя, а аккуратно обозначая себя у поворота. Юнги напрягся первым, но Тэхён почти сразу узнал сигнал: два коротких мигания, пауза, ещё одно. Люди Намджуна. Значит, Чимин успел предупредить. Дом встретил их уже не тишиной, а напряжённой готовностью. Ворота открылись до того, как машина остановилась перед ними, один охранник стоял у въезда, второй у крыльца, оба держались собранно и слишком внимательно. На веранде мелькнула Лия, закутанная в тёплый кардиган, с лицом человека, которого разбудили плохими новостями и который теперь собирается ругаться на всех подряд, как только убедится, что они не умирают прямо на пороге. Чимин вышел из дома первым. Он увидел машину, увидел Тэхёна за рулём, потом Юнги, и его лицо сразу стало холоднее. — Насколько плохо? — спросил он, открывая пассажирскую дверь. — Жить будет, — сказал Тэхён, выходя и обходя машину. — Но будет драматично стонать, чтобы все оценили его страдания. Юнги попытался ответить, но Чимин уже наклонился к нему и аккуратно отнял руку от раны. Кровь успела пропитать ткань, но пульсации, которая говорила бы о совсем плохом, не было. Это не мешало Чимину выглядеть так, будто он мысленно уже выбирает, кого убьёт первым за то, что Юнги вообще оказался в таком состоянии. — В дом его нельзя, — сказал Намджун от крыльца. Он появился почти бесшумно, уже одетый не как человек, которого подняли среди ночи, а как тот, кто ждал, что ночь закончится именно так. — В боковой корпус. Доктор там. Тэхён поднял Юнги почти без предупреждения. Тот зашипел, вцепился пальцами ему в плечо и выругался так, что Лия на веранде на секунду остановилась, а потом всё-таки сорвалась вниз по ступеням. — Вы оба ненормальные! — сказала она, идя рядом, пока Тэхён и Чимин вели Юнги к боковому входу. — Нет, даже не спорьте, я не спрашиваю, я утверждаю. Уехать вдвоём ночью, вернуться в крови и ещё шутить по дороге — это не храбрость, это какая-то болезнь. — Мы привезли пациента вашему подпольному врачу, а не на семейный ужин, — пробормотал Юнги. — Можно ругать меня после обезболивающего? — Нет, я хочу, чтобы ты всё чувствовал и запоминал. Несмотря на злость, Лия тут же придержала дверь, а потом быстро пошла вперёд, показывая дорогу. Боковой корпус раньше, видимо, был хозяйственной пристройкой, но Намджун превратил его в маленький медицинский блок без вывесок и лишних вопросов. Внутри пахло антисептиком, металлом и свежим кофе. Доктор уже ждал у стола — немолодой бета с усталым лицом и глазами человека, которого давно ничем не удивить. Он даже не спросил, что случилось. Только коротко посмотрел на Юнги, потом на Намджуна. — На стол. — Какой гостеприимный дом, — пробормотал Юнги, когда Тэхён помог ему лечь. — В следующий раз просто поставьте табличку: «Раненых складывать сюда». Доктор разрезал ткань на боку и наконец оценил рану нормально. Чимин стоял рядом, молча, с напряжённой челюстью. Тэхён устроился у стены, но не расслабился ни на секунду. Он смотрел на руки врача так внимательно, что тот через минуту поднял глаза и сухо сказал, что если красноволосый продолжит сверлить его взглядом, он начнёт работать хуже исключительно из принципа. Намджун, стоявший у двери, впервые за всё время почти незаметно усмехнулся. Сокджин появился на пороге чуть позже. Видимо, Лия не успела его остановить или не захотела. Он был бледный, в накинутой на плечи кофте, с растрёпанными после сна волосами и таким выражением лица, будто уже успел представить худшее. Его взгляд сразу нашёл кровь, потом Юнги на столе, потом Тэхёна у стены. Тэхён попытался улыбнуться так, будто всё под контролем, но вышло плохо: слишком много на нём было чужой крови, слишком острыми оставались глаза. — Всё нормально, — сказал Юнги раньше всех. — Это выглядит хуже, чем есть. — Ты лежишь на столе у подпольного врача, — тихо ответил Сокджин. — Обычно это не называется нормально. — В нашей среде это почти бытовая ситуация. Лия, стоявшая рядом с Сокджином, тут же ткнула пальцем в сторону Юнги. — Вот именно из-за таких фраз я считаю, что вам всем нужна не медицина, а воспитание. Доктор велел лишним выйти. Намджун не стал спорить, только коротко кивнул Чимину, чтобы тот остался, если понадобится держать Юнги во время обработки раны. Тэхён не двинулся с места, и все присутствующие одновременно поняли, что выгонять его сейчас бессмысленно. Он мог шутить, улыбаться и делать вид, что просто наблюдает, но стоял так, будто между Юнги и всем остальным миром провели черту, и пересекать её никому не стоит. Намджун подошёл к Сокджину и мягко увёл его от двери, не касаясь лишний раз, просто встав рядом так, чтобы закрыть обзор на стол. Сокджин позволил, но взгляд всё равно оставался тревожным. — Его зашьют, — сказал Намджун тихо. — Рана неприятная, но не смертельная. — А Тэхён? — спросил Сокджин ещё тише. Намджун на секунду посмотрел обратно в медицинскую комнату. Тэхён стоял у стены, всё ещё покрытый кровью, и смотрел не на врача, не на инструменты, не на собственные руки, а на Юнги. В этом взгляде было слишком много всего, чтобы назвать его просто беспокойством. Там была злость, вина, остатки адреналина и что-то старое, тёмное, что редко поднималось на поверхность полностью. — Тэхён жив, — ответил Намджун. — Остальное будем разбирать, когда убедимся, что все остальные тоже. Сокджин кивнул, но не ушёл. Лия тоже осталась рядом, хотя минуту назад грозилась всех выгнать и уложить спать силой. В доме снова было слишком много людей, слишком много крови и слишком много вопросов, на которые никто не хотел отвечать посреди ночи. Но Юнги был у врача, Чимин держал ситуацию под контролем, Намджун уже отдавал тихие распоряжения охране, а Тэхён впервые за вечер молчал без улыбки. И именно это молчание пугало сильнее всех его шуток. Юнги заштопали почти молча, если не считать его редких, злых комментариев в адрес врача, стола, Тэхёна, Чонгука и всей человеческой цивилизации сразу. Доктор оказался человеком терпеливым, но не мягким: он спокойно обработал рану, поставил несколько швов, проверил порез на плече и только один раз поднял глаза на Юнги так, что даже тот на пару секунд замолчал. Пуля прошла вскользь, не задев ничего жизненно важного, но крови было достаточно, чтобы заставить Чимина стоять у стены с совершенно неподвижным лицом. И чем спокойнее он выглядел, тем меньше Тэхёну хотелось шутить. Тэхён всё равно пытался. Сначала тихо, почти машинально, потому что иначе в комнате становилось слишком слышно, как врач тянет нить через кожу. Потом замолчал сам, когда Юнги слишком резко вдохнул и пальцами вцепился в край стола. На лице Тэхёна в этот момент не было ни улыбки, ни привычного сумасшедшего блеска. Только пустой, злой взгляд, направленный на чужие руки, будто врач лично виноват в том, что Юнги больно. — Если ты продолжишь так на меня смотреть, я начну нервничать, — сухо сказал доктор, не прекращая работу. — А если я начну нервничать, твой друг получит шов, который будет выглядеть как работа пьяного сапожника. — Он смотрит не на вас, — пробормотал Юнги сквозь зубы. — Он мысленно убивает всех, кто уже умер. У него иногда проблемы с тем, чтобы вовремя остановиться. — Заткнись и лежи, — сказал Тэхён тихо. Юнги хотел ответить, но доктор как раз затянул последний шов, и вместо язвительности вышел только короткий, злой выдох. Чимин шагнул ближе, почти незаметно, но Юнги сразу повернул к нему голову. Они не сказали друг другу ничего, и всё равно в этом молчании успело пройти слишком много: злость, облегчение, страх, который никто не собирался называть страхом, и привычное раздражение от того, что один из них снова оказался на столе у подпольного врача. Когда доктор закончил, он заставил Юнги выпить воду, проверил зрачки и сказал, что тот должен спать. Юнги, разумеется, решил спорить. Он попытался приподняться на локте и сказать, что у него ещё есть данные, которые нужно проверить, что Чонгук видел слишком много и что они не могут просто лечь спать после того, как их так аккуратно провели через настоящую приманку. Доктор слушал это ровно до того момента, пока Юнги не попытался сесть окончательно, после чего спокойно взял шприц со снотворным. — Нет, — сразу сказал Юнги, увидев иглу. — Даже не думайте. Я ненавижу, когда меня выключают насильно. — Тогда считай, что это не насильно, а из милосердия к окружающим, — ответил доктор и посмотрел на Намджуна. — Он сейчас будет спорить ещё минут сорок, потом потеряет сознание сам и сорвёт мне половину работы. Я предпочитаю порядок. Намджун даже не стал притворяться, что сомневается. Он коротко кивнул, и Юнги возмущённо повернул голову к нему, явно собираясь обвинить в предательстве. Чимин оказался быстрее: он положил ладонь ему на плечо, не сильно, но достаточно твёрдо, чтобы Юнги понял — вставать ему всё равно не дадут. Тэхён стоял рядом и молчал, но по его лицу было видно, что если Юнги продолжит спорить, он сам поможет врачу, а потом будет делать вид, что это была забота. — Я вас всех ненавижу, — сказал Юнги, когда препарат уже начал действовать. Голос становился глуше, веки тяжелели, но раздражение держалось до последнего. — Особенно тебя, Тэхён. Ты сегодня слишком доволен собой. — Я сегодня спас твою тощую задницу, — ответил Тэхён, наклоняясь ближе. — Так что ненавидь с благодарностью. Юнги попытался закатить глаза, но получилось неуверенно. Через минуту он уже дышал ровнее, тело наконец расслабилось, а пальцы перестали сжимать край стола так, будто он собирался встать и снова куда-то поехать. Доктор накрыл его лёгким одеялом, проверил повязку и велел не будить минимум несколько часов, если они не хотят получить кровотечение и очень злого пациента, который будет прав в своей злости. Разговор перенесли в соседнюю комнату. Это была небольшая кухня при боковом корпусе, явно переделанная из хозяйственного помещения: старые шкафы, лампа над столом, металлическая раковина и окно, выходящее на тёмный двор. Лия увела Сокджина наверх почти силой, хотя тот сопротивлялся взглядом и несколько раз оборачивался к двери медицинской комнаты. Намджун ничего не сказал ему при Юнги, только пообещал, что утром всё объяснит. Сокджин не поверил полностью, но ушёл, потому что Лия держала его за руку так, будто не оставляла выбора. На кухне остались Намджун, Чимин и Тэхён. Первым несколько минут никто не говорил. Намджун налил себе воду, но пить не стал, только поставил стакан перед собой и посмотрел на Тэхёна с таким спокойствием, от которого у большинства людей появлялось желание сразу признаться во всём. Тэхён стоял у стены, всё ещё в грязной одежде, с чужой кровью на рукаве и своей — тонкой полосой у виска, которую он, кажется, даже не заметил. — Рассказывай с начала, — сказал Намджун. — Без украшений. Мне не нужны красивые версии, мне нужно понять, что именно сделал Чонгук. Тэхён усмехнулся, но усмешка получилась пустой. Он коротко рассказал про подъезд к объекту, про слишком аккуратное запустение, про карту, которая начала расходиться с реальностью, про решётку, закрывшую выходы, и про то, как их не окружили толпой, а постепенно загнали в архивное помещение. Когда он дошёл до выстрела в Юнги, голос стал ниже. Он не начал оправдываться, не смягчил ситуацию и не стал делать вид, что всё было под контролем. Просто сказал, что один из людей Чонгука стрелял не в него, а в Юнги, потому что они поняли, кто из них слабее. Чимин до этого слушал молча. Он сидел за столом почти неподвижно, сцепив пальцы перед собой, и выглядел совершенно нормальным. Спокойным. Собранным. Даже слишком. Если бы Сокджин увидел его в этот момент, он мог бы решить, что Чимин просто внимательно анализирует ситуацию, как всегда. Намджун же видел другое: тишина вокруг него становилась плотнее, как воздух перед грозой. — Они знали, что меня нет, — сказал Чимин наконец. Голос был ровный, почти мягкий, но Тэхён сразу посмотрел на него внимательнее. — Они не просто подготовили ловушку на технаря. Они рассчитали, что Юнги будет с тобой, а не со мной. Значит, они уже начали понимать, как мы распределяемся . — Или им повезло, — сказал Тэхён. — Не говори глупостей. Фраза прозвучала тихо. Даже не резко. Но в комнате будто что-то щёлкнуло. Чимин поднял глаза, и привычная мягкая собранность исчезла так быстро, что Намджун в очередной раз подумал: в этом человеке действительно живут двое. Один мог сидеть рядом с Сокджином, говорить спокойно, проверять периметр и казаться самым нормальным среди них. Второй появлялся редко, но когда появлялся, всем вокруг становилось тесно. — Не говори мне про везение, Тэхён, — продолжил Чимин уже другим голосом. Не громким, но таким, от которого Лия за стеной наверняка замолчала бы сразу. — Юнги лежит за стенкой со швами и снотворным, Чонгук видел тебя своими глазами, его люди поняли, что технаря нужно бить первым, а ты стоишь здесь и пытаешься сделать вид, что это просто ещё один весёлый вечер. Тэхён медленно выпрямился. На его лице мелькнуло что-то опасное, но не злость на Чимина. Скорее инстинктивная реакция на удар туда, где и так болело. Он мог выдержать угрозы, кровь, выстрелы и чужие ножи. Ему было намного сложнее стоять под взглядом Чимина, когда тот говорил не как напарник, а как человек, которому действительно страшно потерять их обоих. — Я не делаю вид, — сказал Тэхён тише обычного. — Я просто не собираюсь разваливаться у тебя на глазах. — А я не прошу тебя разваливаться, — Чимин резко поднялся, и стул скрипнул по полу так громко, что Намджун наконец поставил стакан. — Я прошу тебя хоть на минуту перестать улыбаться так, будто если ты достаточно безумный, пули будут обходить тебя стороной. Они не будут. Сегодня они не попали в тебя только потому, что сначала били по Юнги. В следующий раз Чонгук уже будет знать, что ты делаешь, когда тебя загоняют в комнату. Тэхён молчал. Он мог ответить. Мог вспыхнуть, огрызнуться, ударить по столу или сказать что-нибудь настолько жестокое, что разговор закончился бы дракой. Но не сделал этого. Потому что Чимин был прав, а самое неприятное в правде заключалось в том, что она не становилась мягче от чужой злости. Намджун наблюдал за ними несколько секунд, затем наконец вмешался. Не потому что боялся, что они подерутся. Если бы дело дошло до драки, он дал бы им пару минут, а потом остановил бы обоих. Просто сейчас им нужно было не выплеснуть адреналин, а понять, что делать дальше. — Чимин прав в главном, — сказал он спокойно. — Чонгук увидел больше, чем мы хотели показать. Он понял, что Юнги важен не просто как человек за компьютером. Он понял, что Тэхён не только стрелок. И он понял, что без тебя их всё равно можно заставить зайти туда, куда ему нужно. Чимин повернулся к нему, и несколько секунд в его глазах всё ещё стояла та холодная, почти звериная вспышка. Потом он вдохнул, медленно, глубоко, и словно вернулся обратно в себя. Плечи опустились, пальцы разжались, голос снова стал ровнее. Именно это резкое возвращение пугало иногда сильнее взрыва: будто человек за секунду сам запирал внутри то, что ещё мгновение назад готово было снести комнату. — Значит, мы меняем схему, — сказал Чимин уже спокойно. — Юнги больше не работает один даже из квартиры. Все точки, которые он использовал последние две недели, считаем сгоревшими. Все контакты — под вопросом. Сокджина утром переносим или усиливаем дом так, чтобы Чонгук не мог использовать его как второй рычаг. — Переносить сейчас опаснее, чем усиливать, — ответил Намджун. — Если они действительно смотрят на дом, любое движение даст больше следов. Я оставлю здесь ещё людей, сменю охрану и закрою внешние маршруты. Лия останется с Сокджином, но теперь без прогулок по участку и без открытой веранды. — Он возненавидит это, — тихо сказал Тэхён. — Пусть ненавидит меня, — сказал Намджун. — Живым. Эта фраза ненадолго вернула в комнату тишину. Тэхён отвёл взгляд к окну. За стеклом двор выглядел спокойно, но теперь это спокойствие уже никого не обманывало. Чонгук научился ждать, научился не давить грубо, научился строить ловушки из настоящих данных, и хуже всего было то, что он ещё только начинал понимать их. — Я видел его, — сказал Тэхён после паузы. — В комнате. Когда балка почти упала. Он не испугался так, как должны пугаться люди, которым чуть не размозжило голову. Он смотрел на меня так, будто наконец получил ответ. — Получил, — сказал Намджун. — До сегодняшней ночи ты был для него красноволосым исполнителем, опасным, но понятным. Теперь ты стал отдельной задачей. Чимин снова сел, но взгляд с Тэхёна не убрал. В нём уже не было взрыва, только усталость и то самое упрямое беспокойство, которое он обычно прятал за спокойствием. Он протянул руку и, не спрашивая, стер большим пальцем кровь с края лица Тэхёна. Жест был коротким, почти грубым, но после их спора от него в комнате стало немного легче дышать. — В следующий раз, когда Юнги говорит уходить, ты уходишь раньше, — сказал Чимин. — Не потому что я сомневаюсь в тебе. А потому что теперь они будут ждать именно того момента, когда ты решишь, что можешь сломать ловушку изнутри. Тэхён хотел усмехнуться, но передумал. Вместо этого поймал его руку на секунду, сжал и отпустил почти сразу, будто подобная мягкость могла обжечь сильнее раны. Намджун сделал вид, что не заметил, хотя, конечно, заметил всё. — А что с Юнги? — спросил Тэхён. — Когда он проснётся? — Через несколько часов, если снотворное удержит его дольше получаса, — ответил Намджун. — Но к работе его никто не подпустит до утра. — Он всё равно попытается. — Поэтому ты будешь сидеть рядом и не дашь ему встать. Тэхён посмотрел на него с подозрением. — Это наказание? — Это единственная задача, которую ты сейчас точно не провалишь. Чимин тихо фыркнул, и напряжение в комнате наконец чуть треснуло. Не исчезло, конечно. Ночь всё ещё была тяжёлой, Юнги спал за стеной с зашитым боком, Сокджин наверху наверняка не спал вовсе, а Чонгук где-то в городе уже перестраивал охоту после того, что увидел. Но на несколько секунд они снова стали собой: не фигурками на чужой доске, а людьми, которые слишком давно держались друг за друга, чтобы позволить кому-то одному молча утащить их в темноту. Намджун первым поднялся из-за стола. Ему нужно было отдать новые распоряжения, проверить охрану и поговорить с Лией до того, как та начнёт командовать всем домом вместо него. У двери он остановился и посмотрел на Тэхёна с Чимином уже без обычной строгости, но всё ещё слишком серьёзно. — Сегодня Чонгук выиграл больше, чем нам хотелось бы, — сказал он. — Но не всё. Юнги жив. Вы оба вернулись. Сокджин здесь. Значит, утром будем думать, как сделать так, чтобы следующий его ход стоил ему дороже. Когда он ушёл, Чимин и Тэхён ещё некоторое время сидели молча. Потом из соседней комнаты донёсся слабый, сонный голос Юнги, который, несмотря на снотворное, попытался кого-то оскорбить за слишком громкие разговоры. Тэхён первым поднялся, и на этот раз улыбка у него была почти настоящей, хоть и усталой. — Пойду охранять нашу спящую принцессу, — сказал он. — Скажешь это при нём — получишь по лицу, — спокойно предупредил Чимин. — Знаю. Поэтому скажу, когда он снова уснёт. Чимин покачал головой, но пошёл следом. В коридоре пахло антисептиком, кровью и ночным холодом из приоткрытого окна. За дверью Юнги лежал слишком бледный и слишком тихий, чтобы это нравилось кому-то из них. Тэхён сел рядом первым, как ему и велели, а Чимин остановился у стены и снова стал спокойным. Почти нормальным. Только теперь Тэхён слишком хорошо помнил, как быстро этот спокойный человек может превратиться в того, кому действительно лучше не оставлять места для взрыва.***
Тэхён остался возле Юнги так, будто это было не решение, а что-то само собой разумеющееся. Чимин ушёл проверять периметр вместе с Намджуном, доктор после короткого осмотра оставил строгие указания и исчез в соседнем помещении, Лия наконец увела Сокджина наверх, хотя тот ещё несколько раз оборачивался на дверь. В боковом корпусе стало тихо. Не спокойно, нет. После крови, швов, чужих выстрелов и запаха антисептика спокойствие сюда не возвращалось так быстро. Просто шум разошёлся по углам, оставив Тэхёна один на один с ровным дыханием Юнги и настенной лампой, от которой лицо спящего казалось ещё бледнее. Юнги спал плохо даже под снотворным. Не метался, не говорил, не пытался вскочить, но пальцы иногда едва заметно дёргались на одеяле, будто где-то внутри он всё ещё держался за клавиатуру, за чужую систему, за ниточку информации, которую нельзя отпустить. Тэхён сидел рядом на стуле, вытянув ноги и скрестив руки на груди, но расслабленным не выглядел. Он смотрел на повязку на боку Юнги так долго, что в какой-то момент сам понял: если бы взглядом можно было убить пулю задним числом, она давно бы умерла второй раз. Ему не нравилось видеть Юнги таким. Вообще никак не нравилось. Юнги должен был сидеть за ноутбуком, ругаться, пить отвратительный кофе, спорить с Намджуном, обвинять весь мир в идиотизме и делать вид, что ему всё равно, хотя ему никогда не было всё равно. Юнги должен был щуриться на экран и говорить Тэхёну, что тот опять собирается устроить катастрофу из ничего. Он не должен был лежать слишком тихо, слишком бледно и слишком неподвижно, как человек, которого кто-то посмел сделать слабым. Наверное, именно это и злило Тэхёна сильнее всего: Юнги никогда не был слабым в его глазах. Не потому что умел стрелять лучше всех или драться до последнего. В этом как раз нет ничего особенного. Драться может любой, если достаточно долго бить его по лицу. Юнги был сильным иначе. Он мог смотреть на хаос и видеть в нём порядок, мог сидеть рядом с самым опасным человеком в комнате и раздражённо просить его не капать кровью на провода, мог не уходить даже тогда, когда любой нормальный человек давно бы решил, что Тэхён не стоит таких усилий. В первые месяцы Тэхён почти всё время пытался его убить. Не по-настоящему, как потом объяснял Юнги, хотя сам Тэхён не был до конца уверен, что это правда. Иногда действительно хотелось. Иногда просто тело реагировало раньше головы. Юнги подходил слишком тихо — Тэхён разворачивался с ножом. Юнги смотрел слишком долго — Тэхён улыбался и спрашивал, хочет ли тот лишиться глаза. Юнги оставлял еду рядом с дверью — Тэхён сначала проверял, не отравлена ли она, потом мог швырнуть тарелку в стену, а через час всё равно съесть остывшее, потому что голод был сильнее гордости. Юнги бесился. Конечно бесился. Он называл его дикарём, бешеной кошкой, ходячей аварией с красивыми волосами и самым неблагодарным куском проблем из всех, что они когда-либо тащили домой. Но при этом каждый раз возвращался. Не лез с жалостью, не говорил мягких глупостей, не пытался гладить по голове и объяснять, что всё будет хорошо. Юнги вообще был последним человеком на земле, от которого стоило ждать подобной нежности. Он заботился так, будто ругался: ставил возле кровати воду и говорил, что если Тэхён умрёт от обезвоживания, это будет очень глупо; приносил чистую одежду и заявлял, что от него пахнет подвалом и плохими решениями; чинил замок на двери, которую Тэхён сам сломал, а потом спокойно говорил, что следующий ремонт тот оплатит своим поведением. И почему-то именно это сработало. Не сразу. Тэхён долго не понимал, что с этим делать. Хорошее отношение казалось подозрительным, если не требовало ничего взамен. Забота казалась ловушкой, если не заканчивалась болью. Он привык, что любая протянутая рука хочет удержать, ударить или забрать что-то важное. Юнги же протягивал руку редко, зато оставался рядом даже после того, как Тэхён пытался эту руку откусить. В этом не было красивой доброты. Скорее упрямство. Злое, сухое, раздражающее упрямство человека, который однажды решил: этот невозможный, поломанный, опасный мальчишка теперь их, и пусть только попробует доказать обратное. Тэхён не знал, в какой именно момент Юнги стал для него близким. Наверное, такие вещи вообще редко происходят в одну секунду. Это складывалось из мелочей: из чашки кофе, которую Юнги отодвигал от края стола, потому что Тэхён постоянно задевал её локтем; из бинтов, которые он бросал ему в лицо вместо того, чтобы спрашивать, где болит; из ночей, когда Юнги сидел за дверью и делал вид, что просто работает там, потому что в комнате удобная розетка, хотя Тэхён тогда плохо спал и просыпался от любого шума. Он никогда не говорил «я останусь, потому что тебе страшно». Он говорил: «Не ори, я пытаюсь сосредоточиться». И Тэхён почему-то верил именно этому. Сейчас Юнги лежал перед ним под тонким одеялом, и Тэхёну хотелось одновременно смеяться, злиться и разнести весь город до основания. Он наклонился ближе, поправил край одеяла так осторожно, будто сам злился на собственную осторожность, и тихо выдохнул. — Ты только попробуй сдохнуть из-за какого-то недострелянного придурка, — сказал он почти шёпотом. — Я тебя найду там, куда попадают задроты, и лично верну обратно, чтобы добить за неуважение. Юнги не ответил. Только дыхание на секунду стало чуть глубже, будто организм решил поспорить даже во сне. Тэхён усмехнулся и откинулся на спинку стула, продолжая смотреть на него. В комнате опять стало тихо, и в этой тишине слишком громко звучали все мысли, которые он не собирался никому говорить. Юнги проснулся ближе к рассвету. Не резко, как обычно, а медленно, тяжело, будто выбирался из липкой воды. Сначала дрогнули ресницы, потом он чуть нахмурился, словно сон уже раздражал его одним фактом своего существования. Тэхён заметил это сразу, но не сказал ничего. Просто подался вперёд, наблюдая, как Юнги пытается открыть глаза и одновременно понять, почему тело отказывается слушаться. — Если это ад, — прохрипел Юнги, едва сфокусировав взгляд, — то у него отвратительное освещение. Тэхён улыбнулся. По-настоящему, почти облегчённо, хотя тут же спрятал это за привычной насмешкой. — Нет, это медицинский сарай. Разница небольшая, но в аду хотя бы не заставляют пить воду по расписанию. Юнги медленно повернул голову и посмотрел на него. Взгляд был мутным от снотворного, но раздражение в нём уже жило, упрямое и родное. Это почему-то почти успокоило Тэхёна. — Ты выглядишь ужасно, — сказал Юнги. — Ты лежишь с дыркой в боку, а критикуешь мой внешний вид. Вот за это тебя все и любят. — Меня никто не любит. Меня терпят, потому что я полезный. Тэхён фыркнул, но сразу стал тише. Юнги попытался пошевелиться, и лицо у него на секунду исказилось от боли. Тэхён мгновенно положил ладонь ему на плечо, удерживая на месте. Движение вышло слишком быстрым и слишком мягким одновременно, из-за чего оба на секунду замолчали. — Лежи, — сказал Тэхён. — Доктор сказал не вставать. Чимин сказал не вставать. Намджун сказал не подпускать тебя к технике. Впервые в истории все умные люди в доме согласны друг с другом. — А ты среди умных людей теперь числишься охраной кровати? — Я среди умных людей числюсь угрозой, если пациент начнёт геройствовать. Юнги несколько секунд смотрел на него, потом устало прикрыл глаза. На лице снова появилась боль, но теперь не только физическая. Тэхён знал это выражение. Юнги уже начал вспоминать всё: ловушку, выстрел, Чонгука, проваленную проверку, цепочку, которую они не увидели до конца. Он проснулся всего пару минут назад, а мозг уже пытался вернуться туда, где его почти убили. — Не начинай, — сказал Тэхён, словно прочитал мысли. — Данные никуда не денутся до утра. Если попытаешься встать, я сяду на тебя. Ты слабый, я красивый и тяжёлый морально. — Физически ты тоже не подарок. — О, значит зрение вернулось. Отлично. Юнги тихо усмехнулся и тут же пожалел, потому что смех отдал в боку. Он зажмурился, переждал боль, а когда снова открыл глаза, в них уже было меньше тумана. Несколько секунд он просто смотрел на Тэхёна. Не на кровь, не на чужую одежду, не на его руки, а именно на лицо. — Ты испугался, — сказал Юнги тихо. Омега усмехнулся слишком быстро. — Я? Нет. Я был занят тем, что спасал твою тощую задницу и портил Чонгуку вечер. — Тэхён. Одного имени оказалось достаточно. Юнги произнёс его не строго, не устало, а так, как умел только он: будто снимал с Тэхёна все его шутки, улыбки, ножи и оставлял под ними того, кто всё ещё иногда не знал, что делать с собственным страхом. Тэхён отвёл взгляд первым. Долго молчал, потом провёл ладонью по волосам и тихо рассмеялся, но смех вышел кривым. — Ненавижу, когда ты делаешь вид, что знаешь меня. — Я не делаю вид. — Вот именно. Юнги смотрел на него спокойно. Слишком спокойно для человека, которого только что зашили и накачали лекарствами. В этом тоже был Юнги: полумёртвый, бледный, но всё равно видящий больше, чем нужно. — Я не собирался умирать, — сказал он после паузы. — Ты лежал очень убедительно. — Это называется потеря крови и медикаменты. Не драматизируй. — Я не драматизирую. Я планировал, кого убью, если ты не проснёшься. — Всех? — Для начала. Юнги едва заметно улыбнулся, но улыбка получилась грустной. Он повернул ладонь на одеяле, и Тэхён не сразу понял, что это почти приглашение. Не явное. Не мягкое. Просто движение пальцев, маленькое и неловкое, как всё настоящее между ними. Тэхён посмотрел на эту руку, потом на Юнги, будто собирался пошутить, но почему-то не смог. Вместо этого накрыл его пальцы своими и сжал осторожно, почти сердито. — Ты тогда тоже остался, — сказал Тэхён внезапно. — Когда я был совсем… не человеком. Юнги не перебил. Даже дышать, кажется, стал тише. — Я пытался тебя зарезать за то, что ты входил в комнату, — продолжил Тэхён, глядя куда-то в сторону. — Пытался укусить. Один раз чуть не сломал тебе нос. Ты принёс мне еду, а я кинул тарелку в стену. Ты дал мне чистую футболку, а я спросил, сколько мне придётся под тобой лежать. Ты смотрел на меня как на идиота, ругался, уходил… а потом всё равно возвращался. — Я был молод и плохо оценивал риски. — Нет, — Тэхён покачал головой и наконец посмотрел на него. — Ты просто не смотрел на меня так, как остальные. Даже когда боялся. Даже когда злился. Даже когда понимал, что я правда могу сделать что-то плохое. Ты всё равно приносил воду, закрывал дверь потише и сидел рядом, когда думал, что я сплю. Юнги молчал. Лицо у него стало странным, почти беззащитным, и Тэхён сразу понял, что попал туда, куда Юнги обычно никого не пускал. Поэтому захотелось отступить, сказать какую-нибудь гадость, разрушить момент, пока он не стал слишком настоящим. Но рука Юнги под его пальцами была тёплой и живой, а это почему-то не позволило спрятаться. — Ты первый показал мне, что хорошее отношение не всегда значит долг, — сказал Тэхён тише. — Что если кто-то остаётся, это не обязательно потому, что ему что-то нужно. Иногда человек просто остаётся. Даже если ты пытаешься сделать так, чтобы он ушёл. Юнги моргнул медленно. Снотворное всё ещё тянуло его обратно, но глаза оставались ясными. Он попытался сказать что-то, не смог сразу, потом всё-таки хрипло выдохнул: — Ты был ребёнком, который пережил многое. — Я был катастрофой. — Да, — согласился Юнги. — Но ещё ты был ребёнком. Тэхён сжал его пальцы чуть сильнее. В горле внезапно стало неприятно тесно. Он не любил такие разговоры. Они делали кожу слишком тонкой, а мир — слишком близким. Гораздо проще было смеяться над смертью, стрелять по балкам и обещать Чонгуку новую встречу. Гораздо проще быть кошмаром, чем человеком, который сидит у кровати брата и боится, что тот больше не откроет глаза. — Если скажешь кому-нибудь, что я говорил это, я убью тебя, — сказал Тэхён наконец. Юнги устало усмехнулся. — Я ранен, а не тупой. Хотя Чимину расскажу. Ему можно. — Юнги. — Ладно, не расскажу. Но только потому что ты выглядишь жалко. — Я выгляжу потрясающе. — Ты выглядишь как потрясающий нервный срыв. Тэхён тихо рассмеялся, и на этот раз в смехе было что-то живое, не острое. Юнги тоже улыбнулся, совсем немного, и от этого Тэхёну стало одновременно легче и больнее. Несколько секунд они просто молчали, держась за руки так, будто оба не замечают этого. Потом Юнги снова начал засыпать. Снотворное побеждало даже его упрямство. Веки опускались, дыхание становилось ровнее, но перед тем как окончательно провалиться, он всё-таки успел сказать: — Я возвращался не потому, что ты был мне должен. Тэхён замер. Юнги говорил уже почти сквозь сон, слова тянулись медленно, но каждое попадало слишком точно. — Просто ты… уже был наш. С самого начала. Даже когда шипел, кусался и делал вид, что тебе никто не нужен. Тэхён ничего не ответил. Не смог. Только сидел рядом, держа его за руку, и смотрел, как Юнги снова засыпает. В коридоре было тихо, за окном светало, где-то в доме Чимин, наверное, проверял охрану, Намджун отдавал распоряжения, а Сокджин пытался не думать о крови на пороге. Мир снова становился большим, опасным и слишком сложным. Но здесь, в маленькой медицинской комнате, Юнги дышал ровно. И Тэхён впервые за эту ночь позволил себе закрыть глаза.***
Чонгук остался на объекте дольше, чем требовалось. Хосок уже успел отдать распоряжения, люди разобрали завал у входа, тела вынесли из архивного помещения, а техническая группа проверяла камеры и остатки системы, которую неизвестный технарь успел обмануть, сломать и оставить после себя почти без следов. На полу всё ещё темнели пятна крови, в воздухе стоял запах пыли, металла и пороха, а старая рама светильника лежала поперёк прохода так, будто здание само пыталось перечеркнуть итог этой ночи. Чонгук смотрел на неё уже несколько минут и думал не о сорванной ловушке, не о потерянных людях и даже не о том, что технарь снова ушёл. Всё это было неприятно, но объяснимо. Гораздо сильнее его занимал красноволосый. До этой ночи Чонгук считал его опасным исполнителем. Быстрым, дерзким, неуравновешенным, возможно, талантливым, но всё ещё исполнителем. Таких людей он видел много: одни любили кровь, другие любили внимание, третьи просто слишком рано поняли, что умеют убивать лучше, чем разговаривать. Красноволосый вписывался в одну из этих категорий достаточно удобно, и именно в этом была ошибка. Он не вписывался. После того, что произошло в архивной комнате, Чонгук уже не мог позволить себе думать о нём как о стрелке при умном взломщике. Это было не оружие в чужих руках. Скорее зверь, который по какой-то причине согласился идти рядом с людьми и пока ещё не решил, стоит ли считать поводок оскорблением. Один из альф всё же выжил. Чонгук узнал об этом уже ближе к утру, когда собирался уехать. Сначала ему доложили коротко: тяжёлое состояние, потеря крови, возможно, не доживёт до нормального допроса. Обычно такой ответ означал бы, что человека нужно либо заставить говорить сразу, либо списать как бесполезный материал. Но сейчас Чонгук сам пошёл в помещение, где временно разместили раненого. Не потому что ценил его жизнь, а потому что тот видел то, что пока не видел никто другой. Видел красноволосого в моменте, когда ловушка перестала быть ловушкой и превратилась в бойню. Альфа лежал на старом медицинском столе, который привезли прямо на объект, чтобы не терять время. Лицо серое, губы потрескавшиеся, дыхание неровное. Врач что-то говорил Хосоку о том, что допрашивать его сейчас бессмысленно, но замолчал, когда Чонгук вошёл. В комнате сразу стало тише. Даже раненый, казалось, почувствовал это через боль и лекарства, потому что открыл глаза и попытался сфокусироваться на человеке у двери. — Рассказывай, — сказал Чонгук спокойно. Хосок стоял рядом и не улыбался. Это само по себе говорило многое. Обычно он любил подобные моменты: боль, страх, ответы, которые люди начинают отдавать, когда понимают, что торговаться уже не с чем. Сейчас веселья не было. В архивной комнате погибло слишком много людей слишком быстро, и даже Хосоку было интересно не только кто виноват, но и что именно они не учли. Альфа заговорил не сразу. Сначала попытался вдохнуть глубже, поморщился, затем закрыл глаза, будто собирался с силами. Когда голос наконец появился, он был хриплым и рваным, но в нём слышалось не только страдание. Там был страх. Настоящий, животный страх человека, который всё ещё не может поверить, что выжил после встречи с чем-то, чему вообще не положено оставлять свидетелей. — Мы думали, что держим его, — сказал он. — Оружие убрали, второй ранен, выходы закрыты. Всё было нормально. Он стоял и улыбался, будто ему смешно, но таких много. Психов много. Я видел психов. А потом технарь начал говорить. Чонгук чуть наклонил голову. Хосок рядом с ним едва заметно напрягся. — Что именно? — Про первую встречу. Про комнату. Про трупы. Сказал, что когда увидел его впервые, тот сидел рядом с телами. Мы подумали, он пугает. Ну, знаете… история для эффекта. Мол, страшный мальчик, плохое прошлое, все должны дрожать. Кто-то из наших даже засмеялся. Раненый замолчал и с трудом сглотнул. Чонгук видел, как дрожат его пальцы на краю стола. Не от боли. Или не только от неё. Альфа снова открыл глаза, и теперь смотрел уже не на Чонгука, а куда-то мимо него, туда, где всё ещё стояла архивная комната, хотя стены между ними не позволяли ничего увидеть. — А потом технарь сказал, что забыл одну вещь. Что всех тех людей убил он. Красноволосый. Один. Я не успел даже понять, смеётся он или нет. Потому что потом началась резня. Хосок медленно выдохнул через нос. Чонгук ничего не сказал, но внутри что-то холодно щёлкнуло, как замок, в который наконец вставили правильный ключ. Чужой умник не просто рассказывал страшную историю. Он предупреждал. Не их даже. Возможно, самого красноволосого. Возможно, просто давал всем присутствующим последнюю возможность понять, что они заперлись в комнате не с человеком, которого обезоружили, а с тем, кого нельзя было загонять в угол вообще. — Он не дрался как человек, — продолжил альфа тише. — Люди дерутся с паузами. С ошибками. С попыткой защититься. Он двигался так, будто ему не нужно думать. Как зверь. Нет, хуже. Зверь хотя бы боится боли. Этот не боялся. Он будто вообще не находился там, где мы. Смотрел на нас, но видел что-то другое. Я выстрелил. Кажется, попал рядом с технарем. После этого он… изменился. Слово прозвучало глупо и беспомощно, но Чонгук понял его слишком хорошо. Он сам видел красноволосого уже после бойни, видел эту пустую улыбку, спокойствие, чужой пистолет в руке и взгляд, в котором не было обычной ярости победителя. Там не было даже адреналинового торжества. Он стоял среди трупов так, будто вернулся туда, где ему когда-то объяснили устройство мира, и ненадолго вспомнил старые правила. — Он говорил что-нибудь ещё? — спросил Чонгук. Альфа покачал головой, потом поморщился. — Нет. Почти нет. Только своему напарнику что-то. Он мог стрелять в вас. Хосок посмотрел на брата. Чонгук и сам думал об этом с той секунды, как увидел траекторию пули. Красноволосый мог стрелять в него. Расстояние позволяло, угол был не худшим, реакция после входа заняла бы меньше секунды. Но он выбрал не голову, не грудь, не попытку закончить охоту сразу. Он выбрал предупреждение. Почти демонстративное. Сбил железо так, чтобы заставить Чонгука отступить, выиграть себе время и оставить после себя фразу, которая звучала не как бегство, а как обещание. Это было интереснее. И опаснее. Через несколько минут раненого увезли. Врач снова начал говорить о состоянии, о риске потери сознания и о том, что допрос лучше продолжить позже, если человек вообще доживёт. Чонгук слушал вполуха. Его мысли уже ушли дальше. Комната с трупами. Порт. Мальчик, сидящий рядом с мёртвыми. История, которую технарь рассказал слишком уверенно. Всё это цеплялось за старое воспоминание, не сразу, не полностью, но достаточно настойчиво, чтобы он остановился посреди коридора. Отец когда-то упоминал похожее дело. Чонгук был тогда моложе и ещё не имел привычки внимательно слушать всё, что взрослые говорили между собой, но некоторые вещи запоминались даже без желания. Была организация, занимавшаяся детьми. Не сиротский приют, не обычная торговля людьми и не дешёвые банды, которые хватали омег ради перепродажи. Что-то сложнее. Закрытое. Слишком хорошо прикрытое деньгами и связями, чтобы обычные люди могли даже приблизиться к правде. Отец говорил о них редко, с тем особенным выражением лица, которое у него появлялось, когда дело было грязным даже по меркам их мира. Там похищали детей. Не всех подряд. Выбирали. Отслеживали. Забирали так, чтобы следы быстро гасли. Иногда омег, иногда альф, иногда тех, кто по какой-то причине подходил под их требования. Чонгук тогда не знал подробностей и не спрашивал. В их доме дети редко были темой, которую обсуждали как способ выгоды. Но одна история всё-таки застряла в памяти. Случай в порту. Несколько детей сбежали, подняли такой шум, что организация впервые за долгое время действительно испугалась последствий. Поступал запрос найти их раньше, чем они исчезнут окончательно. Отец тогда отказался от прямого участия, но людей наводили на следы, проверяли склады, доки, дешёвые ночлежки, больницы, старые маршруты перевозчиков. Никого не нашли. Или почти никого. Чонгук помнил фразу отца, сказанную однажды в кабинете после тяжёлого разговора с людьми, которые явно привыкли получать желаемое. «Если дети выжили после такого и смогли уйти из порта, они уже не дети», — сказал он тогда кому-то. «Они или умрут через неделю, или станут проблемой, которую вы сами создали». Тогда Чонгук не придал этим словам большого значения. В их мире каждый день кто-то создавал себе проблемы, а потом пытался переложить их на чужие руки. Теперь эта старая фраза вернулась слишком ясно. Хосок догнал его у выхода из архивного крыла и сразу понял, что брат думает уже не только о сегодняшней ночи. Он не стал спрашивать первым, но Чонгук видел любопытство в его взгляде. Хосок тоже слышал обрывки старых историй, хотя, возможно, помнил меньше. Или делал вид, что меньше. — Что? — спросил он наконец, когда молчание стало слишком длинным. Чонгук посмотрел на тёмный коридор, по которому несколько часов назад ушли технарь и красноволосый. На полу всё ещё оставались следы крови, но теперь они казались не просто последствиями драки. Скорее дорогой, ведущей назад, к истории, которая началась задолго до Сокджина, Чонгука и нынешней охоты. — Было одно дело в порту, — сказал он. — Давно. Отец рассказывал. Организация, дети, побег. Несколько человек исчезли после того, как там всё пошло не по плану. Хосок нахмурился не сразу. Сначала в его лице мелькнуло непонимание, потом узнавание. Медленное, неприятное. — Думаешь, красноволосый один из них? — Я думаю, что технарь рассказал не легенду. Хосок перестал улыбаться окончательно. Это происходило с ним редко, но сейчас даже привычная маска веселья выглядела бы лишней. Если Чонгук прав, их противник был не просто безумным убийцей с хорошими рефлексами. Он был человеком, которого когда-то сломали достаточно рано, чтобы смерть стала для него языком, а потом почему-то не добили. Человеком, который пережил место, где дети должны были исчезать без следа, и вырос в того, кто теперь сам оставляет за собой комнаты, в которые взрослые мужчины боятся смотреть. — Тогда запрос на них был? — спросил Хосок тихо. — Был. Найти. Вернуть. Убрать следы. Никто не справился. — А если он действительно один из тех детей? Чонгук медленно повернул голову к нему. В его взгляде не было жалости. Жалость вообще не имела к этой истории никакого отношения. Там был расчёт, интерес и зарождающееся понимание, что охота становится глубже, чем он предполагал. Красноволосый переставал быть случайной фигурой рядом с Сокджином. У него могло быть прошлое, которое связывало его с людьми, организациями и заказами старше нынешней игры. А значит, его можно было искать не только через настоящие следы, но и через старые раны. — Тогда отец когда-то не нашёл его, — сказал Чонгук спокойно. — А теперь он сам пришёл в мою игру, если это и правда он. Хосок посмотрел в сторону разрушенного помещения, будто снова видел перед собой результат этой встречи. — После сегодняшней ночи я бы не сказал, что он пришёл играть по твоим правилам. Чонгук едва заметно усмехнулся. В этом была правда, и именно поэтому она не раздражала его так, как могла бы раньше. Омега действительно не играл по его правилам. Он вообще, возможно, не признавал правил, если те не были написаны кровью и страхом. Но теперь у Чонгука появилось то, чего не было до этого: не имя, не адрес, не слабое место, а направление в прошлое. Иногда этого было достаточно, чтобы найти человека даже лучше, чем по свежим следам. — Подними старые дела, — сказал он. — Всё, что связано с портом, похищенными детьми, той организацией и запросом, который поступал отцу. Неофициальные архивы, личные записи, старые люди, которые ещё живы. И отдельно проверь, кто мог забрать сбежавших после порта, если они не умерли на улицах. — Думаешь, найдём? — Я думаю, что такие истории никогда не исчезают полностью. Они просто уходят туда, где никто не хочет копать. Хосок кивнул. Он уже понял, что работа снова меняет направление. Теперь они охотились не только на технаря и не только на красноволосого. Они начинали поднимать прошлое, которое, возможно, давно считало себя похороненным. Чонгук ещё раз посмотрел на архивную комнату. Там, среди крови, гильз и сломанного железа, он впервые увидел не просто поражение. Он увидел след, оставленный зверем, которого когда-то вырастили чужие руки. Безумцем, который научился улыбаться перед смертью. И Чонгук впервые подумал, что, возможно, именно это делало его по-настоящему опасным. Всё же была ещё одна деталь, которую Чонгук пока не произнёс вслух. Среди крови, пыли, пороха и ржавого железа он успел почувствовать запах розы. Слишком тонкий, чтобы принадлежать комнате. Слишком живой, чтобы раствориться в грязи.
