Thistle
20 июня 2026 г., 15:51
Чимин вышел во двор вместе с Намджуном, но первые несколько минут почти ничего не слышал. Охрана докладывала спокойно, ворота были закрыты, внешние камеры работали, дополнительные люди уже заняли позиции у дороги и за домом, но всё это проходило где-то рядом, не внутри. Внутри всё ещё стоял образ Юнги на медицинском столе. Бледное лицо, кровь на ткани, рука Тэхёна на его плече и голос врача, который слишком спокойно говорил о швах, снотворном и том, что рана не смертельная. Не смертельная. Чимин ненавидел это выражение, потому что когда-то уже слышал почти такое же, только тогда человек всё равно не выжил.
Снаружи он выглядел нормально. Даже слишком нормально. Намджун разговаривал с охранниками, отдавал короткие распоряжения, проверял слепые зоны и иногда бросал на Чимина быстрые взгляды, но не трогал его сразу. Он знал этот вид спокойствия. Чимин мог быть тихим, собранным, почти мягким, мог стоять рядом с Сокджином и говорить так, что тот переставал дрожать, мог улыбнуться Лии, чтобы она перестала злиться, и через минуту обсуждать маршруты отхода так, будто внутри него нет ничего, кроме холодной логики. Но это было только одной половиной. Вторая обычно сидела глубже. Сидела тихо, пока что-то не попадало точно в старую рану.
Сегодня попало.
— Ты уже третий раз проверяешь один и тот же сектор, — сказал Намджун, когда они отошли от охраны к боковой дорожке. — Камера работает. Люди стоят. Никто не подойдёт к дому незамеченным.
— Я знаю.
— Тогда почему ты смотришь туда так, будто сейчас из темноты выйдет человек, которого ты ждёшь уже много лет?
Чимин медленно повернул голову. На лице не изменилось почти ничего, только взгляд стал другим. Не злым ещё. Пустым. Намджун видел такой взгляд у людей после перестрелок, после похорон, после того, как им приходилось пережить то, что невозможно нормально объяснить словами. Но на Чимине это всегда выглядело хуже, потому что в обычные дни он умел казаться живым.
— Его ранили в бок, — сказал Чимин. — Не в живот. Не так глубоко. Не так плохо.
Намджун помолчал. Он понял, куда ушла мысль, ещё до того, как Чимин произнёс следующее.
— Но кровь была там же, — добавил Чимин тише. — Почти там же.
Намджун не стал сразу отвечать. Ветер прошёл по двору, качнул ветви деревьев, где-то у ворот коротко переговаривались люди. Дом за их спинами выглядел тёплым, освещённым и слишком хрупким для всего, что пыталось подойти к нему снаружи. В одной из комнат наверху Сокджин, вероятно, всё ещё не спал. В боковом корпусе Юнги лежал под снотворным, а Тэхён сидел рядом с ним так, будто одним своим присутствием может запретить смерти даже думать в эту сторону.
— Юнги не твой отец, — сказал Намджун наконец. — И его судьбу он не повторит.
Чимин едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. Она появилась и исчезла, как трещина на стекле. Он хотел ответить резко, хотел сказать, что Намджун не имеет права говорить об этом так спокойно, но не сказал. Потому что Намджун имел право. Слишком многое в жизни Чимина начиналось именно с него, даже если в детстве он этого не понимал.
До восьми лет у Чимина была нормальная жизнь. Настолько нормальная, что потом она казалась выдумкой, чужой красивой историей, которую он однажды услышал и зачем-то присвоил себе. Отец носил его на плечах, покупал сладости после работы, поправлял шарф зимой и называл его слишком нежным для этого мира. Мама смеялась, когда Чимин прятался за её юбкой от громких гостей, и говорила, что нежность — не слабость, если у человека есть кому её доверить. Тогда он верил. Тогда мир был маленьким, тёплым и держался на руках отца, которые всегда поднимали его легко, будто Чимин вообще ничего не весил.
Отец работал на Намджуна. Не рядом с ним каждый день, не за одним столом, но достаточно близко, чтобы иногда приносить домой запах чужих сигарет, дорогого алкоголя и того напряжения, которое мама сразу замечала, хотя делала вид, что нет. Чимин тогда не понимал, чем именно занимается отец. Знал только, что он уходит рано, возвращается поздно и всегда улыбается ему у двери, даже если устал так сильно, что едва стоит на ногах.
Потом была стрельба. Ошибка. Чужая паника. Пуля в живот. Слова взрослых о том, что врачи старались, но крови было слишком много.
Намджун пришёл к ним после похорон. Чимин помнил не всё, но помнил его лицо: молодое ещё, слишком серьёзное, с виной, которую он пытался спрятать за спокойствием. Он предлагал помощь. Деньги, дом, охрану, врачей, всё, что тогда могло удержать их от падения. Мама слушала долго, очень прямо, не плакала и не кричала. Потом сказала, что не возьмёт ничего от людей, из-за которых её муж не вернулся домой. Она не хотела знать Намджуна, не хотела слышать его имя и не хотела, чтобы Чимин вырос рядом с теми, кто называет смерть рабочими случаями. Намджун ушёл. Не потому что ему стало всё равно. Просто тогда он ещё не умел спасать людей, которые не хотели, чтобы их спасали.
Потом появился отчим.
Сначала он был вежливым. Приносил продукты, говорил с мамой мягко, обещал помочь с деньгами и не смотреть на прошлое. Чимин уже тогда ему не верил, но ему было девять, потом десять, потом одиннадцать, и детское недоверие никто не принимал за серьёзное предупреждение. Мама хотела жить дальше. Хотела доказать себе, что может построить что-то без прошлого, без Намджуна, без денег человека, которому она так и не простила смерть мужа. Поэтому она закрывала глаза на первые крики, потом на первые синяки, потом на то, что боль после очередного удара не проходила неделями.
К четырнадцати Чимин уже знал, где проходят подпольные бои. Сначала его туда не хотели пускать. Слишком маленький, слишком красивый, слишком похожий на ребёнка, которого случайно занесло туда, где взрослые мужчины ломают друг другу лица ради ставок. Потом он выиграл первый бой. Не потому что был сильнее. Он был быстрее и злее. В нём тогда уже жило что-то второе, что появлялось, когда кто-то смеялся над его ростом, лицом или мягким голосом. Это второе не боялось боли. Оно било туда, куда учили не бить, вставало после ударов и смотрело так, что противник на секунду понимал: перед ним не мальчик. Перед ним чужая беда, которой дали ноги и руки.
Деньги он носил домой не все. Часть прятал на лекарства для матери. У неё часто болело внутри после побоев, иногда она не могла встать, иногда дышала так, будто каждый вдох цеплялся за сломанное место. Чимин покупал таблетки, мази, платил врачу, который не задавал вопросов, и всё равно каждый раз понимал, что этого мало. Он дрался снова. Потом снова. Сначала говорил себе, что это временно, что нужно накопить и забрать её. Потом понял, что мама не уйдёт. Не потому что не хотела жить, а потому что в ней самой что-то давно было сломано так тихо, что никто снаружи этого не видел.
Намджун нашёл его именно там, на подпольных боях. Не сразу узнал. Чимин был уже не тем занеженным мальчиком, которого отец когда-то поднимал на руки у двери. У него были разбитые губы, чужая кровь на костяшках и взгляд, от которого взрослые мужчины отворачивались первыми. Намджун смотрел с края зала, а Чимин после боя увидел его и сразу понял, кто это. Не по лицу даже. По тому, как вокруг него расступались люди. Так ходят те, кто привык входить туда, где другим не рады, и всё равно становиться центром комнаты.
— Я хотел забрать вас тогда, — сказал Намджун сейчас, и голос вернул Чимина во двор. — Тебя и твою мать. Не после. Раньше. Когда увидел тебя на боях. Я понял, что упустил вас, но ещё думал, что это можно исправить.
Чимин посмотрел на него спокойно. Слишком спокойно.
— Она бы не пошла.
— Я знаю.
— Нет, — тихо сказал Чимин. — Тогда ты ещё не знал. Ты думал, что если предложишь достаточно безопасное место, нормального врача и деньги, она согласится. А она смотрела на тебя и видела не спасение. Она видела день, когда ей сказали, что отец не вернётся.
Намджун принял эти слова без возражений. В этом тоже была его особенность: он мог спорить с целым миром, но не спорил с чужой болью, если знал, что она заслужена. Тогда, много лет назад, он действительно пришёл поздно. Попытался дать помощь так, будто помощь можно вручить человеку в руки и заставить принять. Мать Чимина отказалась. А потом исчезла из его поля зрения почти полностью, переехала, сменила контакты, спряталась рядом с человеком, который убивал её медленнее любой болезни.
Когда отчим наконец убил её, Чимин не помнил себя полностью. Помнил дверь, которая была приоткрыта. Помнил тишину, слишком плотную для дома, где обычно всегда что-то скрипело, падало или разбивалось. Помнил мать на полу, и отчима, который стоял рядом как победитель, он не жалел, абсолютно, он хотел убить и он это сделал. Её бездыханное тело лежало на полпути в коридор, губы так и остались открытыми, в уже в немом крике. Она кричала, она хотела чтобы ее спасли, хоть кто-то, хоть кто-нибудь. Но помощи не было, всем было плевать. Потом внутри Чимина что-то выключилось. Не сломалось — именно выключилось. Тот спокойный мальчик, который когда-то доверял отцовским рукам, исчез окончательно, а второй вышел наружу без разрешения. Он напал на него с глазами, что казалось вот вот вылезут наружу, их залило кровью до такой степени, что он сам почти ничего не видел, но ему и не нужно было видеть. Он стирал кулаки об лицо убийцы его матери. Он не помнил себя, не помнил как проломил ему череп, как буквально, дубасил уже по голому мясу и костям. Чимин остановился лишь тогда, когда рука проскользнула мимо из-за большого количества крови.
Намджун нашёл его уже после. Чимин сидел на полу, руки дрожали, но лицо было почти пустым. Отчим лежал неподалёку, и впервые за много лет в доме было тихо не потому, что кто-то прятался от удара. Тихо было потому, что ударить больше было некому. Чимин тогда поднял глаза на Намджуна и сказал, что не жалеет. Ему было четырнадцать, может, почти пятнадцать, и голос у него был спокойнее, чем у многих взрослых убийц после первого тела.
Намджун помог ему избежать всего. Не потому что считал случившееся правильным, а потому что слишком хорошо понимал: если государство положит руку на этого ребёнка, оно не спасёт его. Оно просто передаст его из одной клетки в другую. Он забрал Чимина к себе, закрыл старые следы, похоронил мать так, чтобы у неё наконец было место, куда можно прийти, и впервые за много лет сказал ему, что теперь он может не драться за еду, лекарства или чужое выживание.
Чимин тогда не поверил.
Первые месяцы он не верил никому. С Намджуном держался ровно, почти вежливо, потому что вежливость была удобной бронёй. С Юнги они сначала не ладили так, что Намджун несколько раз всерьёз думал развести их по разным зданиям. Юнги называл его маленьким молчаливым взрывом, который делает вид, что умеет думать. Чимин в ответ однажды сломал ему клавиатуру о стол, потому что Юнги слишком спокойно сказал, что если он продолжит бросаться на людей при каждом резком звуке, долго не проживёт.
Они дрались часто. Не как враги, скорее как два человека, которым слишком тесно рядом с чужими ранами. Юнги раздражал Чимина тем, что видел больше, чем говорил. Чимин раздражал Юнги тем, что мог улыбаться мягко, а через секунду бить так, будто хочет не победить, а стереть человека с пола. Потом однажды всё изменилось почти глупо. Чимин сорвался после задания, когда они убили мужчину и обнаружили, что у него осталась жена и маленький ребенок.
Он тогда заперся в комнате и разбил зеркало, потому что в отражении увидел лицо, слишком похожее на отчима в тот последний день: пустое, спокойное, страшное. Юнги пришёл не сразу. Сначала постучал, получил в дверь ножом, выругался так, что Чимин даже через панику удивился разнообразию, потом сел прямо в коридоре и сказал, что не уйдёт, потому что у него тут розетка, а внутри комнаты, судя по звукам, находится идиот, которому нельзя оставаться одному. Он просидел там до утра. Не задавал вопросов. Не просил открыть. Просто был рядом и иногда сообщал через дверь новости, которые не имели никакого смысла: что кофе закончился, что Намджун зол, что ему нужен новый комп.
Утром Чимин сам открыл дверь. Юнги сидел на полу с ноутбуком на коленях, бледный от недосыпа и злой, как всегда. Он посмотрел на кровь на руках Чимина, потом на разбитое зеркало за его спиной и сказал, что если тот решил умирать от драматизма, пусть делает это после завтрака, потому что Намджун купил нормальную еду. Чимин тогда впервые рассмеялся после смерти матери. Очень тихо. Почти без звука. Но Юнги услышал и сделал вид, что нет.
После этого они не стали близкими сразу. Просто драки стали реже. Юнги начал оставлять для него обезболивающее после тренировок, а Чимин перестал ломать его технику, когда злился. Потом они научились работать вместе: Юнги видел механизмы, Чимин видел людей. Юнги понимал, где ловушка в данных, Чимин — где ловушка в голосе. Постепенно оказалось, что они оба умеют ждать, просто по-разному. И где-то между чужими заданиями, ночными разговорами через закрытые двери и общей привычкой не говорить вслух о важном Юнги стал для Чимина тем, кого нельзя терять.
Поэтому сегодня, увидев кровь на его боку, Чимин испугался за Юнги. Он испугался за восьмилетнего себя, который снова услышал выстрел в живот и узнал, что врачи не успели. Он испугался, что снова его близкий человек может умереть, потому что его не было рядом. Испугался за четырнадцатилетнего себя, который слишком поздно понял, что не все люди, которых любишь, дождутся помощи. Испугался так сильно, что внутри поднялся тот второй, который не плачет, не просит, не дрожит. Тот, который просто убирает всё живое между собой и угрозой.
— Я знаю, что Юнги не мой отец, — сказал Чимин после долгого молчания. — Именно поэтому это так бесит. Я всё понимаю. Рана не смертельная. Доктор хороший. Тэхён привёз его быстро. Ты прав, судьбу он не повторит. Но внутри у меня всё равно будто кто-то открывает старую дверь, и я снова вижу кровь там, где она уже однажды была.
Намджун подошёл ближе, но не коснулся. Он давно выучил: Чимина нельзя удерживать, когда он балансирует между двумя своими частями. Можно только стоять рядом, чтобы он видел, что падать необязательно.
— Ты не обязан быть спокойным каждую секунду, — сказал Намджун. — Ты слишком долго выживал так, будто любое чувство делает тебя слабее. Но с нами тебе не нужно каждый раз становиться тем, кто убивает первым, чтобы никто не умер рядом.
Чимин усмехнулся устало.
— Красиво говоришь.
— Я много лет тренируюсь говорить красиво людям, которые всё равно меня не слушают.
На этот раз Чимин почти улыбнулся. Почти. Напряжение не исчезло, но немного сдвинулось, стало не таким острым. Он посмотрел на окна бокового корпуса, за которыми спал Юнги, и впервые за всё время позволил себе выдохнуть полностью. Не потому что стало безопасно. Просто потому что Намджун был рядом, Юнги был жив, а прошлое, каким бы громким оно ни было, всё-таки не смогло забрать у него настоящее этой ночью.
— Я пойду к нему, — сказал Чимин.
— Тэхён там.
— Я знаю. Поэтому и пойду. Если Юнги проснётся, они начнут перекидываться оскорблениями, и Тэхён сделает вид, что всё нормально. Мне нужно увидеть это своими глазами, чтобы поверить.
Намджун кивнул. Когда Чимин уже направился к дому, он всё же остановил его голосом:
— Чимин.
Тот обернулся.
— Твой отец умер не потому, что ты был маленьким и не смог его спасти. Твоя мать умерла не потому, что ты недостаточно дрался. А Юнги выжил не потому, что ты вовремя испугался. Иногда люди остаются живы не из-за твоего контроля над всем миром, а потому что рядом есть другие, кто тоже держит их.
Чимин долго смотрел на него. В его глазах снова мелькнуло что-то болезненное, но уже не разрушительное. Потом он кивнул, едва заметно, как человек, который не готов поверить полностью, но хотя бы услышал.
— Тогда держите лучше, — сказал он тихо. — Потому что я не уверен, что в следующий раз смогу не сорваться.
Намджун не ответил сразу. Он посмотрел на дом, на охрану, на тёмный двор и на дорогу за воротами, где где-то далеко уже наверняка начинал шевелиться Чонгук. Потом сказал спокойно, почти жёстко:
— В следующий раз мы сделаем так, чтобы тебе не пришлось выбирать между спокойствием и взрывом.
Чимин ничего не сказал, но пошёл к боковому корпусу уже чуть медленнее. Внутри всё ещё жили двое: тот, кто умел говорить мягко, и тот, кто мог разорвать комнату, если кто-то снова попытается забрать у него семью. Но сейчас, хотя бы на несколько минут, между ними появилась узкая полоска тишины.
За этой тишиной он и пошёл к Юнги.
Чимин подошёл к медицинской комнате тише, чем собирался. Сначала он хотел просто проверить, спит ли Юнги, потом уйти и дать Тэхёну выполнять приказ Намджуна, но у самой двери остановился. Внутри кто-то говорил. Голос был хриплый, слабый, раздражённый, но живой, и этого оказалось достаточно, чтобы Чимин на секунду забыл, как дышать.
— Если ты ещё раз назовёшь меня спящей принцессой, я попрошу доктора зашить тебе рот, — донеслось из комнаты.
— Ты слишком жесток к человеку, который сидел у твоей кровати и героически не ел блины, — ответил Тэхён. — Между прочим, это почти подвиг. Лия готовит так, будто пытается подкупить всех богов сразу.
— Ты не ел блины только потому, что боялся, что Чимин вернётся и прибьёт тебя за оставленный пост.
— Неправда. Я ещё боялся, что ты умрёшь и мне придётся объяснять всем, почему я ел, пока ты драматично уходил из жизни.
Юнги что-то пробормотал в ответ, слишком тихо, чтобы Чимин разобрал слова, но интонация была прежней. Колючей. Недовольной. Родной до боли. И только тогда что-то внутри Чимина наконец отпустило. Не полностью, нет. После такой ночи ничего не отпускало до конца. Но узел под рёбрами, который держал его с того момента, как он увидел кровь на боку Юнги, ослаб настолько, что Чимин смог открыть дверь и войти без ощущения, что сейчас снова окажется в старом коридоре, где взрослые говорят о пуле, животе и том, что врачи не успели.
Тэхён сидел рядом с кроватью, развалившись на стуле так, будто это не он несколько часов назад вырезал комнату людей, тащил Юнги через служебный проход и привёз его к врачу на скорости, от которой у машины должны были отвалиться колёса. На самом деле расслабленным он не был. Чимин увидел это сразу: плечи напряжены, взгляд всё время возвращается к повязке, пальцы на подлокотнике двигаются слишком нервно. Юнги лежал бледный, с тяжёлыми веками и раздражением на лице, но глаза были открыты. Живой. Злой. Способный ругаться. Чимину этого почти хватило, чтобы не сорваться прямо на пороге.
— Лия приготовила вторую порцию своих шедевро-блинов, — сказал он, посмотрев на Тэхёна. — Иди, ты успеешь их поесть пока другие не разобрали.
Тэхён поднял голову медленно, с подозрением.
— Ты меня прогоняешь блинами?
— Да.
— Это низко даже для тебя.
— Я могу прогнать тебя угрозами, но блины приятнее.
Тэхён посмотрел на Юнги, потом снова на Чимина. Обычно он бы начал спорить дольше, обязательно сказал бы что-нибудь про то, что его нельзя купить едой, после чего всё равно ушёл бы есть первым. Сейчас он понял быстрее. В комнате было что-то, что не требовало лишних свидетелей. Не тайна, не слабость, не разговор для драматичных признаний. Просто момент, который Чимин, возможно, не сумел бы прожить, если бы рядом остался кто-то ещё.
— Если он попытается встать, бей, — сказал Тэхён, поднимаясь.
— Я раненый, а не мебель, которую можно переставлять силой, — хрипло возмутился Юнги.
— Именно поэтому я и говорю бить. Мебель хотя бы стоит тихо.
Тэхён задержался на секунду у двери, уже почти ушёл, но всё-таки обернулся. На лице снова появилась привычная усмешка, только усталость под ней была слишком заметной.
— Не плачьте без меня, это невежливо.
— Выйди, — одновременно сказали Чимин и Юнги.
Тэхён фыркнул, будто именно такого ответа и ждал, и наконец ушёл. Дверь за ним закрылась не до конца, оставив узкую щель света из коридора, но в комнате всё равно стало иначе.
Тише.
Чимин подошёл к кровати, остановился рядом и несколько секунд просто смотрел на Юнги. Слишком долго. Так смотрят не на рану, не на пациента, не на человека, которого нужно проверить. Так смотрят на того, кто мог исчезнуть, но почему-то остался. Юнги выдержал этот взгляд недолго.
— Ты сейчас прожжёшь во мне вторую дыру, — сказал он. — Доктор будет недоволен.
Чимин не ответил сразу. Он взял стакан с водой, проверил, не слишком ли далеко он стоит, потом поправил край одеяла, хотя тот и так лежал нормально. Движения были точными, почти спокойными. Только пальцы выдали его: на секунду задержались на ткани рядом с повязкой и тут же отдёрнулись, будто боль могла перейти на него через прикосновение.
— Ты не должен был попадать туда, — сказал Чимин тихо.
— В ловушку?
— Под пулю.
Юнги посмотрел на него внимательнее. Снотворное всё ещё тянуло его обратно, лицо было бледным и усталым, но взгляд стал яснее. Он понял. Может, не всё, но достаточно. Чимин ненавидел эту его способность понимать без подробностей. Иногда она спасала. Иногда хотелось ударить его за то, что он видит слишком много.
— Я не планировал, — сказал Юнги. — У меня вообще был другой список дел на вечер.
— Не шути.
— Я не умею не шутить, когда ты выглядишь так, будто собираешься тихо развалиться на части и потом извиниться за беспорядок.
Чимин резко вдохнул, хотел сказать что-то холодное, аккуратное, правильное, но не успел. Слеза появилась внезапно. Не красивая, не мягкая, не похожая на облегчение из чужих историй. Одна-единственная, скупая и почти злая, она скользнула по щеке так быстро, будто Чимин сам не разрешил ей задержаться. Он тут же отвернулся, но Юнги уже увидел. Конечно увидел. Юнги всегда замечал то, что Чимин предпочёл бы спрятать глубже всего.
— Чимин, — сказал он спокойно.
— Не надо.
— Я ещё ничего не сказал.
— Ты собирался.
Юнги чуть повернул ладонь на одеяле, но не поднял руку. Видимо, сил было мало, а может, он просто понимал, что к Чимину сейчас нельзя тянуться резко. Тот мог выдержать ножи, кровь, чужие крики и собственные сломанные воспоминания. А вот простое сочувствие иногда било точнее любого удара.
— Я жив, — сказал Юнги.
Чимин тихо усмехнулся, но это прозвучало почти больно.
— Я вижу.
— Тогда смотри лучше. Не туда, где кровь была. Смотри сюда.
Чимин медленно повернулся. Юнги лежал перед ним измотанный, с тёмными кругами под глазами и лицом человека, который после пробуждения уже успел поругаться с половиной комнаты. Но он дышал ровно. Говорил. Злился. Был здесь. И от этого становилось не легче сразу, а тяжелее, потому что теперь страху больше некуда было деваться. Он не мог прятаться за действиями, приказами и проверками. Оставалось только признать, что он был.
— Когда я увидел кровь, — начал Чимин и замолчал. Слова не хотели выходить нормально. Они царапали горло, как что-то ржавое. — Я понял, что всё знаю. Что рана не такая. Что ты не он. Что врач рядом. Я всё это понимал, Юнги. Но внутри… внутри всё равно что-то умерло в момент.
Юнги не перебивал. Не говорил, что понимает, хотя, возможно, действительно понимал. Не пытался утешить той дешёвой мягкостью, которую Чимин не вынес бы. Просто лежал и слушал так внимательно, будто каждое слово важно, даже если Чимин произносил их с паузами и с такой злостью на самого себя, будто в слезе было что-то постыдное.
— Намджун сказал, что ты не мой отец, — продолжил Чимин тише. — Что ты не повторишь его судьбу. Я знаю. Правда знаю. Но иногда знание ничего не меняет. Тело помнит быстрее головы.
— Тело часто тупее головы, — сказал Юнги. — Моё вот сейчас считает, что я должен спать, а я с ним не согласен.
Чимин посмотрел на него так, будто собирался возмутиться, но вместо этого вдруг слабо выдохнул — почти смех, почти рыдание, что-то между. Юнги заметил и чуть смягчился взглядом.
— Слушай меня, — сказал он спокойнее. — Я не твой отец. Я не собираюсь умирать в чужой истории. И если вдруг когда-нибудь соберусь, ты, Тэхён и Намджун испортите мне весь драматизм ещё на стадии подготовки.
— Тэхён точно испортит.
— Тэхён устроит из моих похорон перестрелку и скажет, что я сам виноват, потому что плохо выбрал день.
Чимин всё-таки улыбнулся. Очень слабо, краем губ, но Юнги выглядел почти довольным, будто добился маленькой победы. Несколько секунд они молчали, и на этот раз молчание не давило. Чимин сел на стул, где до этого сидел Тэхён, и провёл ладонью по лицу, стирая след слезы так резко, будто ругался сам с собой.
— Ненавижу это, — сказал он.
— Что именно?
— Когда меня так выносит. Когда я вроде нормальный, спокойный, всё понимаю, а потом что-то щёлкает, и внутри появляется другой человек. Тот, который не хочет думать. Только рвать.
Юнги закрыл глаза на секунду, потом снова открыл. Видимо, сон тянул его сильнее, но он упрямо держался.
— Этот другой человек тоже ты, — сказал он. — Не весь ты. Но часть. И, насколько я помню, эта часть не раз спасала нам жизнь.
— И ломала тебе технику.
— Вот за технику я до сих пор обижен.
— Ты тогда назвал меня маленьким молчаливым взрывом.
— Ты сломал мне клавиатуру.
— Ты сказал, что я долго не проживу, если буду бросаться на людей при каждом резком звуке.
— И оказался прав. Ты стал бросаться реже и живёшь дольше.
Чимин покачал головой, но теперь в нём уже не было того жесткого напряжения, с которым он вошёл. Он смотрел на Юнги и постепенно позволял себе верить: всё действительно не повторилось. Этот человек не исчез. Его не вынесли из комнаты под белой тканью, не сказали тихим голосом, что врачи старались. Он лежал здесь, спорил, шутил и был достаточно живым, чтобы раздражать.
— Я сначала тебя ненавидел, — признался Чимин после паузы.
— Взаимно.
— Ты был слишком умный и слишком спокойный.
— А ты был слишком вежливый для человека, который мог сломать челюсть за неправильный взгляд.
— Ты меня бесил.
— Ты меня тоже. Особенно когда делал вид, что с тобой всё нормально, а потом ночью ходил по дому так тихо, будто собирался кого-то убить или исчезнуть.
Чимин опустил взгляд на свои руки. Юнги говорил без обвинения, и именно поэтому слова попадали глубже. Он помнил те ночи. Помнил коридоры, где воздух казался слишком тесным, помнил собственные попытки быть удобным, бесшумным, полезным, не требующим слишком много места. Помнил, как Юнги однажды сел за его дверью и всю ночь делал вид, что работает из-за розетки, хотя оба знали: розетка была в трёх других комнатах.
— Ты тогда остался, — сказал Чимин.
— У меня был незаконченный файл.
— Юнги.
— Ладно. Ты выглядел так, будто если я уйду, утром Намджуну придётся чинить не только зеркало.
Чимин медленно кивнул. Слова были грубыми, почти сухими, но в них было больше заботы, чем в любом мягком утешении. Может, именно поэтому они с Юнги и сдружились. Не потому что стали похожи. А потому что оба не умели просить, но научились оставаться рядом, когда другой молчит слишком громко.
— Сегодня я снова почувствовал то же самое, — сказал Чимин. — Будто если моргну, кто-то не доживёт до утра.
Юнги посмотрел на него устало, но твёрдо.
— Тогда не моргай. Сиди здесь и мешай мне спать своим трагичным лицом. Я привык.
Чимин тихо рассмеялся. Уже больше похоже на себя. Не полностью, но достаточно, чтобы Юнги едва заметно улыбнулся в ответ. В коридоре послышались шаги, потом голос Тэхёна, который кому-то возмущённо доказывал, что блины с черникой морально обязаны принадлежать ему после пережитого стресса. Лия ответила что-то резкое, и Юнги закрыл глаза с выражением человека, который даже под лекарствами страдает от чужого шума.
— Он правда пошёл за блинами, — пробормотал Юнги.
— Я же сказал ему идти.
— Ты использовал еду как инструмент манипуляции. Я горжусь тобой.
— Учился у лучших.
— У Лии?
— У тебя. Ты тоже всегда приносил еду вместо разговоров.
Юнги на секунду замолчал, потом устало фыркнул.
— Значит, я всё-таки оказывал дурное влияние.
Чимин посмотрел на него, уже спокойнее. Слеза высохла, но след от неё будто всё ещё оставался где-то внутри, не как слабость, а как доказательство: он испугался, и мир не рухнул от того, что кто-то это увидел. Юнги увидел и не отвернулся. Не пожалел его мерзко, не стал делать вид, что ничего не было. Просто остался собой. Колючим, живым, невозможным.
— Спи, — сказал Чимин тихо. — Я посижу.
— Если я проснусь, а ты всё ещё будешь смотреть на меня как на умирающую святыню, я пожалуюсь Намджуну.
— Жалуйся. Он поставил меня старшим по твоему неумиранию.
— Ужасная должность. Зарплата хотя бы есть?
— Блины с черникой.
Юнги открыл один глаз.
— Тогда я тоже хочу повышение.
Чимин улыбнулся уже почти нормально и аккуратно поправил одеяло у его плеча.
— Заслужи. Для начала не умри до завтрака.
Юнги хотел ответить, но снотворное наконец снова утянуло его глубже. Веки опустились, дыхание стало ровным, а лицо постепенно потеряло напряжение. Чимин остался рядом, слушая этот тихий, живой ритм. Сейчас не нужно было рвать, бить или спасать весь мир голыми руками. Сейчас нужно было просто сидеть рядом.
И не дать Юнги пропустить блины.
***
Намджун не ушёл спать даже после того, как дом наконец затих. Снаружи уже начинало светать, но ночь всё ещё держалась за углы комнат, за закрытые окна, за людей у ворот и за тишину бокового корпуса, где под снотворным спал Юнги. Все остались здесь. Это было опасно само по себе: слишком много машин, слишком много людей, слишком много движения вокруг дома, где должен был прятаться Сокджин. Но разъезжаться сейчас было ещё опаснее. Любой новый маршрут мог оставить след, любая попытка перевести Сокджина в другое место могла дать Чонгуку то, чего он пока не получил, — подтверждение, где именно находится омега. Намджун сидел на краю кровати в гостевой комнате, не включая верхний свет. Только настольная лампа у стены давала мягкое жёлтое пятно, в котором лежали телефон, ключи и несколько коротких отчётов от охраны. Он уже сменил людей у ворот, поставил дополнительные машины на дальние подъезды, запретил любые лишние выходы из дома и велел Лии не спорить, хотя прекрасно понимал, что Лия всё равно будет спорить, просто позже. Всё было сделано правильно. Разумно. Холодно. Но внутри всё равно оставалось неприятное чувство, будто Чонгук этой ночью не проиграл, а только открыл для себя новую дверь. Просто так оставить произошедшее было нельзя. На рожон лезть — тоже. Чонгук увидел Тэхёна, почти поймал Юнги, понял, что Чимина можно вывести из общей схемы, если ударить достаточно тонко, и теперь наверняка перестраивал охоту. Ответить сразу хотелось. Намджун слишком хорошо знал это желание: собрать людей, найти ближайший объект Чонгука, ударить так, чтобы тот почувствовал цену. Но такие решения нравились только злости. А злость редко строила хорошие планы. В дверь тихо постучали. Намджун поднял взгляд не сразу. Первым движением он потянулся к телефону, проверяя, не пришло ли новое сообщение от охраны, потом только сказал: — Войдите. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Сокджин. Он всё ещё был в той же мягкой кофте, накинутой поверх домашней одежды, волосы немного растрепались, а лицо выглядело уставшим, но сонным он не был. В глазах держалась тревога, слишком живая для человека, который последние часы пытался делать вид, что верит чужим словам о том, что всё нормально. Намджун не удивился. После такой ночи нормально не спал бы никто. — Можно? — спросил Сокджин тихо. — Я не буду мешать. Просто… я хотел узнать, как Юнги. — Доктор сказал, что рана не смертельная. Его зашили и дали снотворное, — ответил Намджун. — Если он уже проснулся и начал ругаться, значит, ему действительно лучше. Сокджин вошёл и прикрыл за собой дверь. Несколько секунд он стоял у порога, будто не знал, можно ли подходить ближе, потом всё-таки сделал пару шагов к кровати. Намджун видел, как его взгляд скользнул по телефону, по ключам, по напряжённым пальцам, лежащим на колене. Сокджин вообще замечал больше, чем показывал. И, кажется, именно это делало его присутствие таким неудобным: рядом с ним трудно было долго притворяться, что всё под контролем. Запах появился почти незаметно. Очень тонкий, тёплый, мягкий, похожий не столько на аромат, сколько на ощущение — будто воздух в комнате стал менее острым. Намджун понял это не сразу, а через пару вдохов, когда напряжение в плечах чуть отпустило без его разрешения. Он поднял глаза на Сокджина, и тот сразу побледнел, будто его поймали за чем-то постыдным. — Зачем ты это делаешь? — спросил Намджун спокойно. Сокджин замер. Запах тут же стал слабее, почти исчез, а сам он судорожно сжал пальцы на рукаве кофты. — Простите, — быстро сказал он. — Я не хотел… то есть хотел, но не так. Я просто увидел, что вы очень напряжены. Мне раньше говорили, что если часто напрягаться, потом голова болит, и я подумал… Это глупо. Простите. Я не должен был без спроса. Он говорил всё быстрее, явно ожидая раздражения, приказа выйти или холодного замечания. Намджун смотрел на него несколько секунд и вдруг почувствовал не злость, а усталую нежность, от которой стало ещё сложнее. Сокджин выпустил феромоны не как оружие и не как попытку управлять им. Он сделал это так же, как кто-то другой мог бы принести воды или поправить одеяло. Неловко. Осторожно. Из желания помочь. Намджун поднялся и подошёл ближе. Сокджин напрягся, но не отступил. Тогда Намджун осторожно положил ладонь ему на голову, совсем легко, почти невесомо, и провёл по волосам так, как успокаивают человека, который уже успел наказать себя сам. — Спасибо, — сказал он тихо. — Но не используй это часто. Особенно случайно или из жалости. Мы пока не знаем, как это влияет на твоё здоровье, если ты выпускаешь феромоны слишком часто или когда сам устал. Мне не нужна ещё одна проблема в виде тебя, падающего в обморок от желания сделать всем немного легче. Сокджин поднял на него глаза. В них всё ещё было смущение, но к нему добавилось что-то растерянно-тёплое. Он кивнул, затем чуть отвёл взгляд, будто не знал, как принять простое «спасибо» без наказания после. — Я правда не хотел вами пользоваться. — Я знаю. — Просто вы выглядели так, будто сейчас начнёте думать ещё сильнее и сломаете себе голову. Намджун почти улыбнулся. — Такое со мной иногда случается. Обычно Лия говорит примерно то же самое, только громче и с угрозами. Сокджин слабо улыбнулся в ответ, но улыбка быстро исчезла. Он сел на край кресла у стены, всё ещё держа руки на коленях, и какое-то время молчал. Намджун не торопил. После всего, что произошло за последние дни, у Сокджина накопилось слишком много вопросов, и некоторые из них явно требовали больше смелости, чем обычное любопытство. — Почему вы так за меня беспокоитесь? — спросил он наконец. — Не только вы. Все. Юнги, Чимин, Тэхён, Лия. Это же просто заказ, правда? Вас попросили меня спрятать и охранять. Но я не думаю, что вам заплатили столько денег, чтобы кто-то рисковал жизнью вот так. Намджун посмотрел на него внимательнее. Вопрос был честный. Не обвиняющий, не капризный, не наивный. Сокджин действительно пытался понять, где заканчивается работа и начинается то, что уже нельзя объяснить контрактом. И Намджун неожиданно решил не уходить от ответа. Не полностью, конечно. Некоторые вещи Сокджину ещё рано было знать. Но достаточно, чтобы перестать чувствовать себя чужим грузом. — Во-первых, заказ сделал племянник Юнги, — сказал он, возвращаясь на кровать и садясь напротив. — Для Юнги это уже не просто чужая просьба. Он может делать вид, что всё оценивает холодно, но если дело касается своих, он становится гораздо упрямее, чем признаёт. А если Юнги считает задание важным, остальные тоже начинают относиться к нему иначе. Сокджин медленно кивнул, но по лицу было видно: одного этого объяснения ему мало. Намджун и не собирался останавливаться. — Во-вторых, Тэхён, — продолжил он и сам невольно усмехнулся. — Это, пожалуй, самая странная часть. Он ни к кому чужому не проявляет такой заботы. Вообще. Если человек ему не нравится, он может наставить на него пистолет за неправильную фразу или приставить нож к горлу просто потому, что решил проверить реакцию. Видел шрам у глаза Юнги? — Видел, — осторожно ответил Сокджин. — Это сделал Тэхён. Не в красивой драматичной истории, а потому что Юнги слишком резко подошёл к нему в первый раз. Тэхён тогда вообще на многое реагировал ножом. На неправильный взгляд, на слишком близкий шаг, на попытку помочь, на попытку не помочь. И всё же сейчас он смотрит на тебя так, будто весь мир должен сначала спросить у него разрешения, прежде чем подойти ближе. Сокджин опустил глаза. Щёки едва заметно порозовели, но тревога никуда не исчезла. Скорее стала тише. Он явно вспомнил Тэхёна — его улыбки, резкость, странную мягкость, которая иногда прорывалась совершенно неожиданно, ну и конечно то предложение в квартире, от воспоминания которого, у омеги сразу загорались щеки. Для Сокджина это, возможно, тоже было непонятно. Человек, который мог казаться кошмаром, вдруг закрывал его собой так естественно, будто давно решил, что иначе быть не может. — Мы не спрашиваем его почему, — сказал Намджун мягче. — Не потому что нам всё равно. Просто у Тэхёна не спрашивают такие вещи, пока он сам не решит сказать. Но для нас его отношение к тебе многое значит. Если он решил, что тебя нельзя отдавать, значит, для него ты уже не заказ. Сокджин молчал. Его пальцы сжались на коленях, и Намджун вдруг понял, что тот сейчас борется не только с вопросом, но и с желанием поверить. Быть кому-то важным после всего, что с ним сделали, было не легче, чем быть добычей. Иногда даже страшнее. — А в-третьих? — спросил Сокджин тихо. Намджун посмотрел на лампу, потом на тёмное окно, где отражалась часть комнаты. В этом ответе было меньше политики и больше личного, чем он хотел бы признавать. Но именно поэтому его стоило сказать. — В-третьих, это уже не работа, — произнёс он. — Я не хочу, чтобы мерзкие люди заграбастали такого человека. В их руках ты будешь не человеком, Сокджин. Ты будешь оружием. Успокоить, сломать сопротивление, управлять чужим состоянием, продавать влияние, заставлять людей становиться мягче там, где им нельзя становиться мягкими. Они не будут смотреть на тебя и видеть тебя. Они увидят функцию. Сокджин побледнел. Не сильно, но достаточно, чтобы Намджун пожалел о прямоте и одновременно понял, что иначе нельзя. Сокджин должен был знать, почему вокруг него столько крови и страха. Не для того, чтобы винить себя. Для того, чтобы понимать цену людей, которые охотятся за ним. — Мы тоже не ангелы, — продолжил Намджун после паузы. — Я не собираюсь строить из нас хороших людей. Мы убиваем. Торгуем оружием. Держим связи с теми, с кем нормальный человек не сел бы за один стол. Иногда делаем вещи, за которые нас вполне заслуженно ненавидят. Но есть границы, которые мы не переходим. Мы не строим бизнес на обычных людях, которые просто хотят жить. Не лезем в чужие города и страны, чтобы подгрести под себя всё, что шевелится. Не превращаем людей в инструмент только потому, что можем. — Но вы всё равно преступники, — тихо сказал Сокджин. — Да. Ответ прозвучал просто. Без оправданий. Без обиды. Намджун не стал говорить, что мир сложнее, что власть всегда грязная, что иногда выбора не бывает. Всё это было бы правдой лишь наполовину, а полуправда сейчас звучала бы хуже лжи. — Мы преступники, — повторил он. — Просто даже среди преступников есть те, кто понимает разницу между властью и жадностью. Чонгук её понимает, но выбирает второе чаще, чем первое. Люди, которые стоят за ним, возможно, вообще не считают эту разницу важной. Поэтому ты не должен попасть к ним. Не из-за заказа. Не из-за денег. А потому что если кто-то вроде тебя окажется у них в руках, пострадает гораздо больше людей, чем ты сам. Сокджин долго смотрел на него. В комнате снова стало тихо, но теперь эта тишина была другой. Не такой тяжёлой, как до его прихода. Намджун всё ещё чувствовал напряжение, всё ещё думал о Чонгуке, Юнги, Тэхёне, периметре, старых связях и будущих ответах. Но рядом с Сокджином всё это впервые за ночь перестало казаться бесконечным шумом. Оно стало набором задач. Тяжёлых, опасных, но решаемых. — Я не хочу быть оружием, — сказал Сокджин почти шёпотом. Намджун посмотрел на него и вдруг снова увидел не омегу из отчётов, не цель заказа, не человека с опасными феромонами, а просто Сокджина. Уставшего, напуганного, слишком доброго для мира, который уже пытался сделать из него вещь. — Тогда не будешь, — ответил он. Сокджин слабо улыбнулся, но глаза блестели тревожно. Он сделал вдох, будто хотел снова выпустить феромоны, но остановил себя и виновато посмотрел на Намджуна. Тот заметил и едва заметно качнул головой, не строго, скорее напоминая. Сокджин кивнул, принял это молча и, кажется, даже немного выпрямился, будто простое «не сейчас» помогло ему почувствовать границу, которую он сам тоже мог держать. — У вас правда от напряжения болит голова? — спросил он вдруг, совсем тихо. Намджун не ожидал такого поворота и на секунду даже растерялся. Потом всё-таки усмехнулся. — Иногда. Особенно когда Тэхён стреляет в несущие конструкции, Юнги пытается работать с зашитым боком, Чимин держится так спокойно, что хочется спрятать от него все ножи, а Лия готовит блины в пять часов утра как форму психологического давления. Сокджин улыбнулся уже по-настоящему. Не широко, не беззаботно, но живо. И от этого в комнате стало немного теплее даже без феромонов. — Тогда вам всё-таки нужно поспать. — Мне нужно думать. — Можно думать после сна. — Ты сейчас звучишь как Лия. — Это угроза? — Скорее предупреждение. В этом доме подобные фразы быстро становятся опасной привычкой. Сокджин тихо рассмеялся, и Намджун неожиданно поймал себя на том, что слушает этот смех внимательнее, чем стоило бы. Потом взял телефон, выключил экран и впервые за последние часы отложил его в сторону. Не потому что опасность исчезла. Не потому что план появился полностью. Просто на несколько минут можно было позволить себе не держать весь дом на плечах так, будто если он моргнёт, всё рухнет. — Хорошо, — сказал он. — Пятнадцать минут. Потом я снова буду думать. — Двадцать. — Не торгуйся со мной в моём же доме. — Вы сами сказали, что я не оружие. Значит, могу быть занудой. Намджун посмотрел на него и не сразу сдержал улыбку. Это было, пожалуй, самое опасное в Сокджине: рядом с ним даже после ночи крови и выстрелов вдруг становилось возможно спорить о двадцати минутах сна, будто мир ещё не окончательно сошёл с ума. — Двадцать, — согласился он наконец. — Но если Лия узнает, что ты победил меня в переговорах, она станет невыносима. Сокджин поднялся с кресла, уже спокойнее, чем вошёл, и направился к двери. На пороге он задержался и обернулся. — Я никому не скажу. Намджун усмехнулся. — Вот теперь я точно знаю, что ты опасен. Омега уже взялся за ручку двери, но так и не вышел. Несколько секунд он стоял спиной к комнате, будто спорил сам с собой, потом медленно обернулся. Намджун всё ещё сидел на краю кровати, с выключенным телефоном рядом и тем выражением лица, которое упрямо пыталось доказать, что двадцать минут отдыха — это не сон, а часть стратегического плана. — Я останусь, — сказал Сокджин тихо. — Чтобы проследить, что вы точно легли спать. Намджун посмотрел на него с усталой, почти недоверчивой усмешкой. — Сокджин. — Что? — Не выдумывай. — Я не выдумываю. Я выполняю важную задачу. — Следить за мной? — Следить, чтобы вы не открыли телефон через две минуты и не начали снова думать так сильно, что у вас заболит голова. Намджун хотел возразить. По привычке. Потому что он вообще плохо умел позволять кому-то заботиться о себе, особенно так прямо, без выгоды и без просьбы взамен. Но Сокджин стоял у двери с таким серьёзным лицом, будто действительно собирался охранять его сон от всех мировых угроз, включая самого Намджуна. И это было настолько нелепо, что спорить стало сложнее, чем согласиться. — Хорошо, — сказал он наконец. — Только не сиди здесь весь день. — Не буду. Намджун лёг не сразу. Ещё раз проверил экран телефона, хотя прекрасно знал, что новых сообщений нет, потом наконец выключил лампу. Комната погрузилась в мягкий полумрак, где оставался только слабый свет из окна и тёмная фигура Сокджина в кресле у стены. Намджун закрыл глаза, но сон не пришёл сразу. Он слышал собственное дыхание, далёкие шаги охраны внизу, едва заметный шум дома, который после тяжёлой ночи всё ещё не мог полностью успокоиться. Сокджин, кажется, решил, что он уснул. Намджун почувствовал это по тому, как изменилось его дыхание. Омега сидел очень тихо, почти не двигаясь, но в этой тишине было столько осторожности, что её невозможно было не заметить. Потом матрас едва заметно прогнулся сбоку, не от веса, а от движения воздуха рядом, и через пару секунд тёплая ладонь коснулась его спины. Неуверенно. Очень аккуратно. Так, будто Сокджин боялся сделать что-то неправильно, но всё равно не мог просто уйти. Намджун не открыл глаза. Прикосновение было странным. Слишком мягким для его жизни. Слишком простым для человека, привыкшего к тому, что любое касание обычно означает угрозу, просьбу, власть или желание что-то получить. Сокджин не требовал ничего абсолютно. Он просто осторожно провёл ладонью по его спине, большой и напряжённой, будто пытался разгладить усталость, которую нельзя было увидеть руками. Потом ещё раз. Тише. Медленнее. Намджун лежал неподвижно и позволял ему делать то, что он хочет. Он знал Сокджина совсем недолго. Слишком недолго, чтобы подобное казалось нормальным. Слишком недолго, чтобы чужая ладонь на спине могла успокаивать сильнее, чем охрана за дверью, оружие в доме и люди, готовые выполнить любой приказ. Но почему-то именно это прикосновение оказалось тем, что наконец добралось туда, куда не доставали ни разум, ни контроль, ни привычка всё держать на себе. Сокджин ничего не говорил. Не выпускал феромоны, не пытался воздействовать, не просил его спать. Просто сидел рядом и гладил его по спине так осторожно, будто Намджун не был человеком, который мог приказом сломать чужую жизнь, а был кем-то уставшим, кому сейчас можно просто дать немного тепла. И в какой-то момент Намджун действительно уснул. Не резко, не провалившись в темноту от изнеможения, как это бывало после тяжёлых суток, а спокойно. Почти незаметно. Мысли, которые ещё недавно цеплялись за Чонгука, Юнги, Тэхёна, старые маршруты и будущие решения, постепенно разошлись, потеряли остроту и перестали требовать немедленного ответа. Последним, что он почувствовал перед сном, была ладонь Сокджина на спине — лёгкая, тёплая и невозможная в своей простоте. Сокджин посидел рядом ещё немного. Он дождался, пока дыхание Намджуна стало глубоким и ровным, потом осторожно убрал руку. Некоторое время просто смотрел на него в темноте, будто хотел убедиться, что даже такие люди действительно могут спать, если им позволить. Потом тихо поднялся, поправил край одеяла, почти невесомо, чтобы не разбудить, и вышел из комнаты так же бесшумно, как вошёл. На этот раз Намджун не проснулся.***
Чонгук вернулся не в кабинет, а в нижний архив. Это помещение открывали редко. Не потому что в нём лежало что-то особенно ценное — ценное Чонгук хранил иначе, ближе, под охраной, которую можно было проверить лично. Здесь лежало старое. Бумаги его отца, закрытые записи, копии сделок, имена людей, которых уже давно нельзя было вызвать и спросить напрямую. Это был не архив власти, скорее архив грязи, оставленной на всякий случай. Отец всегда говорил, что в их деле память стоит дороже верности: верный человек может умереть, предать или испугаться, а правильно сохранённая запись будет молчать, пока её не откроют. После объекта Чонгук должен был отдать приказы, наказать виновных, заставить людей двигаться быстрее и показать всем, что провал не останется без последствий. Он всё это сделал бы позже. Сейчас его тянуло не к живым людям, а к старым папкам, потому что раненый альфа сказал слишком мало, но именно этого оказалось достаточно. Комната с трупами. Красноволосый, который сидел рядом. Фраза технаря о том, что всех убил он. Порт. Порт не давал ему покоя. Чонгук не был уверен. Он вообще не любил строить выводы на обрывках чужого страха, особенно когда этот страх принадлежал человеку, потерявшему кровь и половину рассудка после встречи с красноволосым. Выживший альфа мог перепутать детали, мог достроить историю сам, мог услышать только то, что хотел услышать перед смертью. Технарь тоже мог блефовать. Красиво, точно, в нужный момент, чтобы напугать людей и сорвать их внимание. Умные люди часто используют чужие легенды, если легенда работает лучше ножа. И всё же мысль о похищенных детях зацепилась слишком крепко. Она не была логичной до конца. Скорее неприятно узнаваемой. Слишком старое дело, слишком грязная организация, слишком много людей, которые тогда делали вид, что ничего не знают. Чонгук помнил не факты, а тени фактов: голос отца за закрытой дверью, фразу про детей, которые уже не дети, если смогли выбраться из порта, и злость человека, пришедшего с запросом на поиск. Тогда это казалось обычным делом взрослых. Сейчас каждая мелочь начинала менять форму, будто под пылью вдруг проступал рисунок. Он открыл первую коробку сам. Пальцы прошлись по старым маркировкам, по датам, по фамилиям посредников, которые когда-то работали с портовыми складами. Нужные папки нашлись не сразу. Отец не называл такие дела прямо; слишком опасные записи всегда прятались под чужими названиями. “Поставка медицинского оборудования”. “Конфликт на третьем причале”. “Запрос южных партнёров”. Чонгук перелистывал страницы быстро, но не небрежно, отмечая каждое имя, каждую дату, каждую странность в пустых местах. Фотографий не было. Это стало первой настоящей зацепкой. В делах такого уровня фотографии всегда были: лица людей, машины, склады, номера контейнеров, хотя бы снимки места. Здесь не осталось ничего. Ни одного лица. Ни одного ребёнка. Только сухие заметки, будто кто-то заранее вычистил всё, что могло ожить при взгляде. “Четверо несовершеннолетних покинули территорию объекта”. “Двое ранены, состояние неизвестно”. “На месте обнаружены тела сотрудников организации”. “Запрос на неофициальный возврат активов”. Последнее слово было подчёркнуто рукой отца, а рядом стояла короткая пометка: “Не наши активы. Не лезть напрямую”. Чонгук задержался на этой строке дольше, чем на остальных. Отец редко писал эмоционально. Если он подчёркивал слово, значит, оно его раздражало. Не “дети”. Не “свидетели”. Не “потерпевшие”. Активы. Кто-то пришёл к нему и назвал сбежавших детей активами, которые нужно вернуть до того, как они начнут говорить. Отец не был добрым человеком, и Чонгук никогда не пытался переписать его память в более красивую сторону. Но отец хорошо понимал границы чужой жадности. Иногда не вмешивался именно потому, что участие в таком деле делало человека должником тех, от кого потом невозможно отмыться. В другой папке нашлось больше. Не отчёт, а короткая внутренняя запись с перечислением тех, кого опрашивали после случая. Два портовых охранника, один водитель, медик без лицензии, женщина, державшая ночлежку недалеко от доков. Почти все имена были перечёркнуты позже другим цветом. Умер. Исчез. Уехал. Не найден. Чонгук усмехнулся без радости. Такие дела не исчезали сами. Их выжигали. Аккуратно, по одному человеку, чтобы через годы остались только даты и ощущение, что когда-то здесь лежала правда. Ни имени, ни описания, ни фотографии, ничего, что позволило бы сказать: да, это он. Чонгук и не ожидал такого подарка. Но один фрагмент заставил его остановиться. На обороте листа с опросом медика кто-то записал: “Один из сбежавших был нестабилен. Следы сильной агрессии. Вероятно, альфа”. Последнее слово позже зачеркнули и сверху написали: “Не подтверждено”. Рядом стояла другая пометка, уже от руки отца: “Запросившие сами не знают, кого потеряли”. Вот это было интереснее. Чонгук медленно откинулся на спинку стула. В нижнем архиве пахло пылью, бумагой и холодным металлом стеллажей. После ночи в объекте этот запах казался почти чистым, но где-то под ним память всё равно пыталась вернуть другое: порох, кровь, ржавое железо и тот нелепый, тонкий аромат, который он успел уловить среди разрушенной комнаты. Роза. Он не знал, принадлежал ли запах красноволосому, технарю, Сокджину, чужой ткани или просто застрял в воображении после слишком длинной ночи. Но теперь даже это раздражало. Слишком много деталей не хотели расходиться по своим местам. Телефон завибрировал на столе. Чонгук посмотрел на экран и не сразу взял трубку. Номер был скрыт, но такие номера не нужно было узнавать. Заказчик не любил ждать, и ещё меньше любил, когда от него что-то скрывали. Чонгук провёл пальцем по экрану только после третьего сигнала. — Слушаю. На том конце несколько секунд было тихо. Потом раздался голос, сухой, низкий, с той ленивой уверенностью человека, который привык платить достаточно, чтобы чужое время принадлежало ему. — Мне сказали, ночью у тебя были проблемы. Чонгук закрыл папку, не спеша. Он не любил, когда заказчики знали о его проблемах раньше, чем он сам решал о них сообщить. Но раздражение не попало в голос. — Небольшие осложнения. — Осложнения — это когда машина задержалась на дороге. У тебя погибли люди. — Люди погибают, когда работают. Заказчик тихо усмехнулся, но в смехе не было веселья. — Меня не интересуют твои люди. Меня интересует мой товар. Слово легло в тишину неприятно даже для Чонгука. Не потому что он внезапно стал чувствительным. Просто “товар” было слишком точным для тех старых записей, которые он только что читал. Активы. Товар. Люди, которые не видят разницы между телом, запахом, способностью и человеком, всегда говорят одинаково, даже если живут в разных годах и носят разные костюмы. — Сокджин всё ещё вне вашего доступа, — сказал Чонгук. — Я и без тебя знаю, что он вне моего доступа. Вопрос в том, насколько ты приблизился. — Достаточно, чтобы понять: его охраняют не случайные люди. — Это я тоже знал. — Тогда вы могли сказать больше в начале. Пауза стала плотнее. Чонгук не повысил голос, не позволил себе открытой угрозы, но фраза всё равно прозвучала так, как должна была. Заказчик платил, но это не делало его хозяином разговора. Особенно сейчас, когда Чонгук начинал подозревать, что ему дали не задание, а кусок чужой старой истории, обрезанный так, чтобы он видел только нужную сторону. — Осторожнее, Чонгук, — произнёс заказчик мягко. — Ты берёшь хорошие деньги за результат, а не за вопросы. — Деньги не отменяют информацию. — Информация будет, когда она понадобится. — Мне она понадобилась вчера. На другом конце снова замолчали. Возможно, заказчик улыбался. Возможно, злился. Чонгуку было всё равно. Он уже решил, что не скажет всей правды. Ни про красноволосого, ни про старые портовые записи, ни про то, что технарь мог знать куда больше, чем обычный взломщик. Заказчик хотел Сокджина как товар. Значит, всё остальное могло оказаться для него либо угрозой, либо собственностью. Чонгук не собирался отдавать новую информацию человеку, который слишком рано начал требовать отчёта. — Сокджин пока не найден, — сказал он ровно. — Но его круг сузился. У него есть защита, медицинский доступ и люди, которые готовы рисковать без оплаты. Это значит, что он не просто спрятан. Его приняли. — Мне плевать, кто его принял. Забери. — Я заберу. — Когда? Чонгук посмотрел на пометку отца: “Не лезть напрямую”. — Когда это перестанет быть рискованной попыткой и станет операцией с гарантированным выходом. — Ты тянешь время. — Я не трачу людей дважды на одну и ту же ошибку. На этот раз заказчик не усмехнулся. Дыхание в трубке стало тише, холоднее, и Чонгук почти видел, как человек на другом конце меняет выражение лица. — Не забывай, что будет, если товар испортят до передачи. — Не забывайте, — сказал Чонгук так же спокойно, — что если вы продолжите называть живого омегу товаром при людях, которые его уже защищают, они будут драться не как охрана. Они будут драться как те, у кого пытаются отнять своё. Это увеличивает цену операции. — Ты стал слишком осторожным. — Нет. Я просто начал понимать противника. Он отключился первым. Это было невежливо. Почти демонстративно. Но иногда невежливость полезна, если человек на другом конце начинает путать оплату с властью. Чонгук положил телефон рядом с папкой и несколько секунд смотрел на него, ожидая нового звонка. Его не последовало. Заказчик был умнее, чем хотел казаться. Давить он будет позже, через другие каналы, через сроки, через людей, через старые договорённости. Сейчас он получил достаточно, чтобы злиться, но недостаточно, чтобы понять, что Чонгук копает не только в сторону Сокджина. Дверь архива открылась без стука. Хосок вошёл с двумя стаканами кофе и выражением лица человека, который уже понял: его ждёт неприятная, грязная и очень долгая работа. Он поставил один стакан перед Чонгуком, второй оставил себе, потом без спроса взял верхний лист из раскрытой папки. Прочитал пару строк, приподнял брови и тихо присвистнул. — Старые дети из порта, значит, — сказал он. — Я думал, ты хотя бы до вечера сделаешь вид, что не зацепился за эту мысль. — Я не зацепился, — ответил Чонгук, не отрывая взгляда от записи. — Я проверяю направление. — Конечно. Ты всегда так проверяешь направления: спускаешься в архив после ночной бойни, сам роешься в папках отца и выглядишь так, будто готов вскрыть прошлое голыми руками. Чонгук поднял на него глаза, но Хосок только усмехнулся. Он умел ходить по краю чужого раздражения так, будто это было его личное развлечение. В отличие от остальных, он не боялся молчания Чонгука. По крайней мере, делал вид, что не боится, а иногда это почти одно и то же. — Мне нужны материалы, которых нет здесь, — сказал Чонгук. — Неофициальные. Всё, что не попало в папки или было вычищено позже. Кто запрашивал поиск, кто убирал фотографии, кто закрывал свидетелей, кто мог видеть детей живыми после порта. Особенно тех, кого не нашли. Хосок снова посмотрел на лист. Там было мало текста и слишком много пустоты между строками. Такие документы всегда неприятны: не потому что говорят много, а потому что видно, как тщательно из них вынимали всё живое. Фотографии исчезли. Описания были обрезаны. Имена заменены ролями. Дети стали “активами”, побег — “инцидентом”, а убийства — “последствием неконтролируемого выхода”. Даже спустя годы это пахло не пылью, а чужой попыткой закопать правду поглубже. — Если это та организация, о которой я думаю, люди начнут закрываться быстрее, чем мы будем задавать вопросы, — сказал Хосок. — Там не просто старые долги. Там люди, которые до сих пор предпочитают не помнить, чем именно торговали. — Поэтому спрашивать будешь ты. — Какая честь. — Ты умеешь заставить людей говорить даже тогда, когда они уверены, что молчат. Хосок улыбнулся шире. Это была не похвала, а рабочая характеристика, но он всё равно принял её почти с удовольствием. Он любил такие задания: старые связи, трусливые свидетели, полусгнившие секреты, которые годами лежали в чужих шкафах и ждали, пока кто-то снова откроет дверцу. В этом была его стихия. Не стрельба посреди коридора, не грубая облава, а медленное вытаскивание людей на свет. — Хорошо, — сказал он. — Я подниму портовые смены, старых перевозчиков, врачей без лицензии, управляющих ночлежками и тех, кто тогда обслуживал склады. Но тебе, братец, нужно сделать кое-что другое. Чонгук чуть прищурился. — Что? — Поехать в один из наших борделей. В архиве стало тихо. Чонгук смотрел на Хосока так, будто тот только что предложил ему лично станцевать на столе перед подчинёнными. Хосок же выглядел совершенно невозмутимо. Он сделал глоток кофе, поморщился от вкуса и поставил стакан обратно на край стола. — Ты не спал, почти попал под железку, потерял людей, поцапался с заказчиком и теперь сидишь среди старых детских дел с лицом человека, который вот-вот начнёт разговаривать с бумагами. Тебе нужно расслабиться. — Выйди. — Нет, серьёзно. Поезжай, выпей, потрахайся, вспомни, что тело у тебя существует не только для того, чтобы носить дорогие костюмы и создавать людям проблемы. У тебя же там есть любимчик. Как его… Минхо? Минсок? Мина? — Если ты продолжишь, я отправлю тебя искать портовые дела без языка. — Тогда точно не найду, — спокойно ответил Хосок. — Языком я как раз работаю лучше всего. Чонгук закрыл папку резче, чем собирался. Разговор раздражал его не потому, что Хосок говорил глупость. Глупость было бы легко отбросить. Раздражало другое: предложение имело смысл. Не в том виде, в каком Хосок его подал, конечно. Но бордель у порта действительно был местом, где до сих пор работали люди, помнившие старые смены, старые долги и старых посетителей. Там можно было услышать то, чего не скажут в кабинете. А ещё там был омега, к которому Чонгук иногда приезжал, когда не хотел ни разговоров, ни отчётов, ни чужих страхов. — Ты слишком много говоришь, — сказал Чонгук. — Зато иногда полезно. — Материалы по детям ищешь ты. Сам. Без шума. Без трупов, если получится. Мне нужны не слухи, а цепочка: кто попросил найти, кто чистил следы, кто видел сбежавших после порта. — А ты? — Я сам решу, что мне делать. Хосок посмотрел на него так, будто уже всё понял, но благоразумно не произнёс этого сразу. Только взял свой стакан, оттолкнулся от стола и направился к двери. У самого выхода он всё-таки остановился, потому что молчать до конца было не в его характере. — Если поедешь, не думай хотя бы час. — Хосок. — Всё, ухожу. Просто совет. Иногда голова работает лучше после того, как перестаёшь душить её собственным контролем. Дверь закрылась за ним тихо. Чонгук остался один среди папок, холодного кофе и записей о детях, которых когда-то пытались вернуть как потерянный товар. Несколько минут он действительно не двигался. Потом снова открыл папку, перечитал пометку отца, провёл пальцем по старым чернилам и понял, что больше ничего нового из этих листов сейчас не вытащит. Не без людей. Не без Хосока. Не без тех, кто всё ещё помнил порт изнутри. В бордель он поехал через час. Не потому что послушал Хосока. Так он сказал себе, когда машина свернула в сторону старого портового квартала. Ему нужно было поговорить с управляющим, посмотреть журналы посещений за старые годы, понять, кто из людей отца мог ещё держать связь с местными. Если после этого он поднимется наверх, в закрытую часть клуба, это будет не слабость и не бегство от мыслей. Просто удобная возможность сбросить напряжение там, где никто не задаёт вопросов. Портовый бордель выглядел не очень дорогим и старым ровно настолько, чтобы в стенах осталось больше чужих тайн, чем запаха духов. Альфа не ездил в бордель, что находился в центре, не хотел встретить своих клиентов, да и здесь его никто не знает, а своего омегу он поселил сюда, ведь так удобней. Управляющий встретил Чонгука лично, низко поклонился, сразу стал слишком услужливым и слишком бледным. Они говорили недолго. Чонгук задавал вопросы о старых сменах, людях, которые работали при его отце, ночи, когда по докам искали детей, и тех, кто тогда платил за молчание. Управляющий почти ничего не знал, но слишком быстро назвал два имени, а это уже было больше, чем “ничего”. Наверх Чонгук поднялся позже. Клуб к тому времени уже почти затих. Нижние этажи ещё жили приглушённой музыкой, редким смехом и звоном бокалов, но закрытая часть, куда пускали только своих, существовала в другом ритме. Здесь говорили тише, двигались мягче, не задавали лишних вопросов и умели исчезать до того, как их присутствие становилось заметным. В такую ночь это было почти удобно. Все, кто мог требовать отчётов, давно спали или делали вид, что спят. Заказчик после звонка молчал. Хосок уехал копать портовые связи. У Чонгука оставалось несколько часов до того, как город снова начнёт требовать решений. Омега ждал его в привычной комнате. Он был взрослым, красивым и достаточно умным, чтобы не встречать Чонгука радостью, будто они любовники, и не изображать страх, будто это могло понравиться. В этом Чонгук его и ценил. Между ними давно существовало простое соглашение без слов: омега давал тепло, тело и тишину, Чонгук давал деньги, защиту и отсутствие пустых обещаний. Никакой нежности, за которую потом приходится платить вниманием. Никакой драмы. Никаких вопросов, если Чонгук уходил раньше рассвета. — У вас был тяжёлый вечер, — сказал омега, помогая ему снять пиджак. — Это вопрос? — Нет. Наблюдение. Чонгук посмотрел на него через зеркало. Омега опустил глаза не испуганно, а уважительно, как человек, который знает границы и потому пока живёт хорошо. Чонгук позволил ему расстегнуть ворот рубашки, провести ладонями по плечам, задержаться пальцами на напряжённых мышцах. Тело отозвалось привычно: усталость, злость, недосып и остатки адреналина начали медленно уходить ниже, туда, где всё проще. Здесь не нужно было думать о детях из порта, старых папках, заказчике и красноволосом, который стоял среди трупов так, будто родился для этой комнаты. Сначала всё действительно стало проще. Омега целовал его осторожно, без попытки забрать больше, чем ему позволяли. Чонгук отвечал не сразу, потом резче, грубее, чем обычно, и тот принял это без лишнего звука, только выдохнул тише и послушно подстроился. В этом тоже было удобство: не надо объяснять, что именно сегодня в нём было сломано или заведено до предела. Достаточно движения, горячего дыхания возле уха и чужого тела, которое не спорит, не бросает вызов, не смотрит так, будто само выбирает, кому жить. Он взял его так, как обычно брал всё, что считал своим на этот час: уверенно, без просьб и без лишних слов. Брал грубо, без ласк, вгонял член не щадя. Омега держался за него, иногда тихо произносил его имя, и в другой день этого хватило бы, чтобы выжечь из головы всё ненужное. Чонгук знал этот ритм, знал эту комнату, знал, когда омега начнёт дрожать, когда потянется ближе, когда перестанет играть и на пару минут станет настоящим. Всё было знакомым. Контролируемым. Правильным. А потом омега поднял лицо. И на долю секунды Чонгук увидел не его. Красные волосы в пыли. Чужая кровь на коже. Пустая улыбка, слишком спокойная для человека, стоящего среди тел. Тот человек смотрел на него из памяти так же, как тогда в комнате: не просил, не боялся, не подчинялся. В его взгляде не было ни одного из привычных ответов, которые Чонгук привык получать от омег. Там было безумие, но не слабость. Вызов, но не глупость. И что-то ещё, что раздражало сильнее всего, потому что Чонгук никак не мог подобрать этому точное имя. Он замер всего на секунду. Омега заметил. — Господин? — осторожно выдохнул он. Чонгук моргнул, возвращая себе комнату, запах дорогих простыней, чужое тело под руками и мягкий свет у стены. Раздражение ударило почти сразу — не на омегу, не на его вопрос, а на сам факт, что красноволосый посмел появиться здесь. В месте, где Чонгук обычно ничего не вспоминал. В момент, когда память должна была наконец заткнуться. Он наклонился ближе, уткнулся губами в плечо омеги и тихо, почти беззвучно усмехнулся. — Я уже вкрай ебанулся. Омега не переспросил. Он был достаточно умён, чтобы понимать: если Чонгук говорит что-то не ему, лучше не делать вид, что это можно обсудить сразу. Вместо этого он осторожно провёл ладонью по его спине, не пытаясь успокоить, просто напоминая телу, где оно находится. Чонгук на секунду сжал пальцы сильнее, чем нужно, потом заставил себя отпустить. Дальше всё снова стало физическим. Горячим, тяжёлым, почти злым. Но теперь даже это не стирало образ до конца. Коасноволосый оставался где-то на краю сознания, как красная полоса на сером снимке, которую невозможно не заметить, сколько бы ни отворачивался. Позже омега лежал рядом тихо, не прижимаясь без разрешения. За закрытой дверью давно никто не ходил, музыка снизу стала ещё глуше, а за окном портовый квартал погрузился в ту предрассветную пустоту, когда город выглядит мёртвым, хотя на самом деле просто ждёт нового дня. Чонгук сидел у изголовья, уже почти одетый, но уходить не спешил. На тумбе стоял нетронутый стакан воды, рядом лежал телефон с несколькими сообщениями от Хосока, которые он пока не открывал. — Ты хотел что-то спросить, — сказал Чонгук. Омега чуть повернул голову. После секса он выглядел мягче, соннее, но не глупее. Именно поэтому Чонгук иногда возвращался к нему, а не к другим: этот умел молчать, но не становился пустым. — Я не хотел быть навязчивым. — Говори. Омега помолчал, выбирая слова. — Внизу сегодня шептались о порте. О старых делах. Я услышал не специально. — Конечно. Он чуть улыбнулся, но быстро убрал улыбку, когда понял, что Чонгук не в настроении для игры. — Один из старших охранников раньше работал не здесь. На складах у третьего причала. Он пьёт после смены и иногда говорит слишком много, если рядом те, кого он не считает важными Чонгук повернул голову. — Имя. — Кан. Все зовут его старик Кан, хотя он не такой старый. Он был там в ночь, когда искали детей. Не в сам момент побега, позже. Говорил, что тогда приезжали люди не из полиции и не из обычных банд. Они платили за молчание, но искали не всех одинаково. — Что значит не всех одинаково? — Он сказал, что двоих хотели вернуть живыми любой ценой. Ещё одного велели убить, если начнёт сопротивляться. А про последнего спорили. Кто-то сказал, что он “зверь, которого нужно немедленно вернуть в клетку”. Чонгук медленно поставил стакан на тумбу, хотя так и не выпил. Слова ложились рядом со старыми заметками слишком точно, чтобы быть случайностью. “Активы”. “Не подтверждено”. “Запросившие сами не знают, кого потеряли”. Так говорят не о ребёнке. Так говорят о вещи, которая перестала работать по инструкции. — Почему ты раньше об этом не говорил? Омега не испугался вопроса, но стал осторожнее. — Потому что раньше вы не спрашивали про это. Ответ был честным. Чонгук не любил честность в людях, которым платил за удобство, но именно сейчас она оказалась полезной. Он взял телефон, открыл сообщение Хосока, но отвечать не стал. Вместо этого снова посмотрел на омегу. — Где найти этого Кана? — Он приходит по пятницам, если не проигрывает деньги раньше. Иногда спит в подсобке у прачечной. Управляющий делает вид, что не знает, потому что Кан когда-то помог ему с долгами. — Сегодня он здесь? — Был. Но ушёл около часа назад. Чонгук усмехнулся. Не весело. Скорее так, как улыбаются люди, которые наконец видят следующую ступеньку в темноте. — Найдёшь способ, чтобы он пришёл завтра. Без упоминания о том, что я спрашивал. — Да. Омега чуть приподнялся на локте, простыня соскользнула с плеча, но Чонгук смотрел уже не на него. В голове снова складывалась схема, и раздражение, которое ещё недавно цеплялось за лицо стрелка, наконец получило направление. Это всё ещё не было доказательством, но уже переставало быть просто навязчивой мыслью. — И ещё, — сказал омега тише. Чонгук поднял взгляд. — Что? — Кан однажды говорил, что один из тех детей смеялся, так он услышал. Не плакал, не кричал. Смеялся так, что взрослые потом боялись заходить в помещение первыми. Комната на секунду стала слишком тихой. Чонгук ничего не ответил. Только в памяти снова возникла красная макушка: лицо безумца, кровь на полу и спокойный голос, обещающий новую встречу. Теперь этот образ уже не был просто раздражением. Он начинал обрастать корнями. Омега, видимо, понял, что сказал достаточно, и больше не добавил ни слова. Чонгук поднялся, застегнул рубашку до конца и взял телефон. На этот раз он всё-таки прочитал сообщение Хосока: “Ты всё-таки расслабился или работал?” Чонгук посмотрел на сообщение, затем на омегу, который всё ещё сидел на кровати и благоразумно делал вид, что не читает его лицо. На коже ещё оставались следы недавней близости, в комнате пахло сексом, дорогими духами и той странной пустотой, которая приходит после, если голова так и не отключилась. Он набрал коротко: “И то, и другое.” Почти сразу прилетело: “Горжусь тобой. Наконец-то многозадачность.” Чонгук заблокировал экран, не отвечая. Потом наклонился к омеге, коротко коснулся пальцами его подбородка, заставляя посмотреть на себя. — Никому ни слова. Ни про Кана, ни про разговор, ни про то, что я спрашивал. — Конечно. — Если вспомнишь ещё что-то — не через управляющего. Напрямую. Омега кивнул. В его глазах было любопытство, но он не позволил себе спросить, кто такой красноволосый и почему после одной ночи Чонгук выглядит так, будто обычное удовольствие только сильнее разозлило его. За это Чонгук и оставил на тумбе сумму вдвое больше обычной. Уже в машине он открыл окно, впуская холодный воздух. Портовый квартал оставался за спиной, но запах комнаты почему-то ещё держался на коже. Не помогло. Под ним всё равно будто проступали пыль, кровь, порох и роза. Чонгук закрыл глаза всего на пару секунд, и лицо стрелка снова оказалось перед ним — слишком яркое, слишком живое, слишком неправильное. Он не был влечением. Не в обычном смысле. Он был задачей, которая внезапно начала смотреть в ответ. И это бесило намного сильнее. Омега нашёл способ быстрее, чем Чонгук ожидал. Не через управляющего и не через охрану, потому что такие пути всегда оставляли слишком заметный след. Он сделал проще: отправил через одну из девушек записку в старую прачечную при клубе, где Кан иногда спал после смены, если напивался достаточно сильно, чтобы не хотеть идти домой, но недостаточно сильно, чтобы его выкинули на улицу. В записке не было имени Чонгука. Только короткая фраза о том, что в клубе появился человек, готовый выкупить старый долг Кана перед управляющим, если тот придёт поговорить сам. Кан пришёл ближе к ночи. Он не выглядел как человек, который когда-то мог охранять портовые склады и выполнять приказы людей, от которых нормальные мужчины отворачивались в коридорах. Невысокий, сухой, с осевшими плечами и лицом, где усталость давно стала частью кожи. Куртка на нём была чистой, но дешёвой, руки дрожали не от старости, а от привычки слишком часто держаться за стакан. В клуб он вошёл осторожно, почти боком, будто заранее готовился уйти, если запахнет неприятностями. У стойки его встретил тот самый омега, улыбнулся мягко и сказал, что человек уже ждёт. Кан понял, что ошибся, ещё до того, как вошёл в комнату. Чонгук сидел не за столом управляющего и не в кабинете, где люди обычно начинали говорить быстрее от одного вида кожаных кресел и закрытой двери. Он выбрал маленькую боковую комнату на втором этаже: низкий диван, круглый стол, две лампы под тканевыми абажурами, бутылка хорошего виски и окно, выходящее на тёмный двор. Никаких людей у стены. Никакого оружия на виду. Даже Хосока рядом не было. Кан остановился на пороге, посмотрел на всё это и побледнел ещё сильнее, потому что отсутствие угрозы иногда пугает больше самой угрозы. — Садись, — сказал Чонгук. Кан сел не сразу. Сначала осторожно посмотрел на омегу, который привёл его, но тот уже вышел и прикрыл дверь, оставляя их вдвоём. Только тогда старик сделал несколько шагов внутрь и опустился на край дивана так, будто боялся оставить на дорогой ткани след собственного присутствия. Чонгук видел этот страх и не давил. Перед ним сидел не человек из верхушки, не посредник с деньгами, не тот, кто принимал решения. Обычный охранник, которого когда-то использовали как пару глаз у нужной двери, потом запугали, заплатили и оставили стареть среди чужих секретов. С такими людьми нельзя было говорить как начальник. Начальников они боялись, ненавидели или обманывали из привычки. Чонгуку нужно было другое. — Виски? — спросил он. Кан моргнул. — Мне? — Здесь больше никого нет. Старик неуверенно кивнул. Чонгук налил немного, не слишком много, чтобы не развязать язык раньше головы, и поставил стакан перед ним. Кан взял его обеими руками, будто боялся расплескать, но пить сразу не стал. Он всё ещё ждал удара, приказа, вопроса, после которого начнётся обычная для таких комнат история: давление, обещания, угроза семье, напоминание о долгах. Чонгук дал ему несколько секунд тишины. — Ты работал у третьего причала, — сказал он наконец. — Давно. В ночь, когда по порту искали детей. Стакан в руках Кана дрогнул. Немного, почти незаметно, но Чонгук смотрел именно на руки. Лицо человек может удержать, руки чаще предают первыми. — Я много где работал, — ответил Кан хрипло. — Я не спрашиваю, где ещё ты работал. Я спрашиваю про ту ночь. Кан опустил взгляд в стакан. Виски был дорогим, янтарным, почти красивым под лампой, но он смотрел на него так, будто на дне могла лежать старая кровь. Чонгук не торопил. Хосок бы уже улыбался, обошёл бы вокруг, сел слишком близко, сказал бы что-нибудь мягкое и страшное. Чонгук выбрал не это. Кану не нужно было напоминать, что он слабее. Он и так знал. Ему нужно было дать почувствовать, что в этой комнате его хотят не сломать, а услышать. — Я не пришёл за твоей жизнью, — сказал Чонгук спокойнее. — Мне нужна память. То, что ты видел. Не больше. Кан усмехнулся слабо, без радости. — Люди вроде вас никогда не приходят только за памятью. — Люди вроде меня обычно не наливают виски тем, кого собираются убить. — Иногда наливают. Чтобы те меньше кричали. Чонгук впервые за разговор едва заметно улыбнулся. В старике всё ещё оставалась привычка огрызаться, даже через страх. Это было полезно. Совсем сломанные люди вспоминают плохо. Они повторяют то, что, как им кажется, от них хотят услышать. — Тогда считай, что сегодня тебе повезло, — сказал Чонгук. — Я не хочу, чтобы ты кричал. Я хочу, чтобы ты говорил. Кан поднял взгляд, и в нём впервые мелькнуло не только страх, но и злость. Старая, выцветшая, но живая. Видимо, за годы он слишком часто слышал намёки, будто был частью той грязи, хотя на самом деле просто сторожил соседний склад и делал вид, что не видит того, что происходит за общей территорией. В порту так жили многие. Смотришь на свой замок, свой обход, свой кусок бетона — и не задаёшь вопросов, если в соседний корпус ночью въезжает машина без номеров. — Я охранял склад напротив, — сказал Кан. — Не их. Наш стоял через двор. Между нами метров десять, может, пятнадцать. Там ещё старые ящики были и навес, под которым охрана курила, когда дождь шёл. Я вообще не должен был видеть, что у них внутри. — Люди, что работали напротив. Не знаю имён. Они называли друг друга по номерам или должностям. Один был врачом, наверное. Или делал вид, что врач. Руки у него были чистые, но пахло от него больницей. Другой всё время говорил по телефону и повторял, что “материал нельзя потерять”. Я тогда подумал, что речь про контейнеры. Там всегда что-то возили без бумаг. Потом понял, что не про контейнеры. Они искали детей и даже подходили ко мне, мол если что-то увижу сообщить. Чонгук не перебил. Кан говорил медленно, кусками, будто вытаскивал воспоминания из места, куда сам же много лет их заталкивал. Если поторопить, он закроется. Если спросить слишком резко, начнёт путаться. Чонгук умел ждать, когда ожидание давало больше, чем давление. — Сколько детей? — спросил он только тогда, когда пауза стала слишком длинной. — Четверо точно. Может, пятеро. Но искали четверых. Нам дали описания без фотографий. Это меня тогда и удивило. Когда ищут людей, дают лица. А они дали возраст, рост, пол, запахи… — Кан запнулся, будто понял, как это звучит спустя годы. — Понимаете? Не лица. Не имена. Запахи, реакции, особенности. Как собак ищут, господи прости. — Что было в описаниях? Кан снова отпил. Теперь больше. — Одного велели вернуть живым любой ценой. Второго тоже. Про третьего сказали: если начнёт сопротивляться, стрелять по ногам, но не убивать без приказа. А про четвёртого… — Он замолчал и посмотрел на дверь, будто проверял, точно ли она закрыта. — Про четвёртого спорили. Один сказал, что его нужно вернуть в клетку. Другой сказал, что если он снова сорвётся, дешевле будет пристрелить. Потом тот, что по телефону, сказал: “Вы не понимаете, сколько в нём вложено”. Кан наконец взял стакан и выпил. Немного, но достаточно, чтобы голос стал глуше. — В тот же день, позже, я кое что услышал. Дикий ор. Не один человек. Несколько. Я сначала подумал, что кого-то режут у ворот или грузчики опять сцепились. Но крик был не такой. Когда дерутся, орут зло. А там орали так, будто уже поняли, что не выберутся. Я вышел из-под навеса и посмотрел в сторону соседнего склада. Дверь у них была открыта настежь. Чонгук чуть подался вперёд. — Ты был снаружи? — Да. Я не подходил. Даже шагов лишних не сделал. Стоял у своего склада, возле ящиков. Оттуда было видно кусок комнаты через открытую дверь. Не всё, но достаточно. Кан замолчал. Глаза его стали мутнее, но не от виски. Он снова был там: мокрый бетон, ночной воздух, железные ворота, чужой склад с открытой дверью и крики, от которых взрослый мужчина не идёт ближе, а застывает на месте. — Там было четверо мужчин, — сказал он. — Живые тогда ещё. Один пытался добраться до двери, но упал почти сразу. Второй орал, закрывая лицо руками. Третий пятился к стене, а четвёртый… четвёртый замахнулся чем-то, может трубой, может ящиком, я не разобрал. И между ними был мальчик. Чонгук не перебил. — Маленький. Весь в крови. Не поймёшь, где его, где чужая. Он двигался так быстро, что я сначала не понял, что именно вижу. Не как ребёнок. Не как взрослый даже. Как будто его тело уже решило всё раньше головы. Он бросался на них снова и снова. Мужики были здоровые, вдвое больше него, но пятиться начали они. Понимаете? Они. От ребёнка. Кан сглотнул. — Он не просто бил. Он резал. Коротко, зло, туда, где больнее и где человек сразу теряет силу. Один упал и попытался закрыться руками, а мальчик всё равно добрался до него. Другой кричал так, что у меня потом этот звук месяцами в ушах стоял. Я стоял в десяти метрах и не мог пошевелиться. Думал, сейчас кто-то прибежит, сейчас его остановят, сейчас что-то произойдёт. Но ничего не происходило. Только крики становились тише. Чонгук медленно провёл пальцем по краю стакана. Красноволосый омега из архивной комнаты снова возник перед глазами сам собой. Пистолет в руке. Тела на полу. Улыбка, слишком спокойная для живого человека после бойни. Не факт. Пока ещё не факт. Но теперь в этой догадке появился звук — чужие дикие крики за открытой дверью. — Он тебя видел? — спросил Чонгук. — Не знаю. Наверное, нет. Он был занят ими. А я стоял сбоку, не прямо напротив двери. Там ящики закрывали половину тела. Может, если бы он повернул голову, увидел бы. Но он не повернул. Или мне так хочется думать. Кан усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего живого. — Потом стало тихо. Не сразу. Сначала один ещё хрипел, другой дёргался. Потом и это закончилось. Четверо легли. Все. А мальчик остался стоять посреди комнаты. Потом сел в угол. Медленно так, будто силы только тогда кончились. Нож или что у него там было, он не выпустил. Просто сел, подтянул ноги и посмотрел на них. На мёртвых. — И улыбнулся? — тихо спросил Чонгук. Кан поднял на него глаза. — Да. Откуда вы… — Говори дальше. Старик снова посмотрел в стакан. — Улыбнулся. Не широко. Не как безумец из дешёвых историй. Хуже. Тихо. Почти спокойно. Как будто увидел что-то красивое. Я тогда понял, что если он сейчас выйдет из той двери, я не успею даже повернуться. И ушёл за угол. — Куда? — За ящики, к боковому проходу между складами. Я не убежал далеко. Ноги не слушались. Просто отошёл так, чтобы меня не было видно из двери. Стоял там и слушал. В голове была одна мысль: не дыши громко. Глупо, да? Десять метров, открытый двор, шум порта, а я боялся дышать. — Не глупо. Кан посмотрел на него быстро, будто снова не ожидал такого ответа. Потом отвёл взгляд. — Через пару минут пришли двое. Чонгук не двинулся, но внимание стало острее. — Откуда? — С другой стороны. Не от ворот и не от моего склада. Из дальнего коридора, который вёл к старому лодочному проходу. Я их не сразу увидел, сначала услышал шаги. Тихие. Быстрые. Не как у тех, кто бежит на крики. Скорее как у тех, кто уже был внутри по своему делу и теперь понял, что дело изменилось. — Они были из организации? — Нет. Это сразу было видно. Люди организации шумели бы, орали, звали своих, пытались взять мальчика силой. Эти остановились у открытой двери. Первый заглянул внутрь и замер. Второй почти врезался в него плечом, потом тоже посмотрел. Они не ожидали этой комнаты. Точно не ожидали. — Опиши. Кан прикрыл глаза, вытаскивая из памяти не лица даже, а силуэты. — Молодые. Почти мальчишки. Один худой, спокойный до жути. Не высокий, но держался так, будто вокруг него всё уже посчитано. Он шёл первым. Второй был ниже, мягче лицом, красивый даже, если бы не нож в руке. Они были на задании, я это понял по тому, как двигались. Не пришли спасать детей. Не знали, что увидят. Просто зашли в чужой кошмар и почему-то не ушли обратно. Чонгук слушал, не перебивая. Худой. Спокойный. Второй ниже, красивый, с ножом. Пока только роли. Тени. Возможные линии к тем, кого он видел рядом с красноволосым уже сейчас. — Худой вошёл первым, — продолжил Кан. — Очень медленно. Не к трупам. Сразу к мальчику. Второй остался у двери, смотрел в коридор и держал нож так, чтобы если кто-то появится, ударить первым. Я тогда подумал, что они точно не знали, кто этот мальчик. Если бы знали, не растерялись бы так на первую секунду. — Но худой подошёл? — Да. Слишком близко. Кан провёл пальцем от брови и книзу глаза. — Мальчик ударил сразу. Не вскочил даже нормально. Просто рука мелькнула, и у худого кровь пошла отсюда. Тонкая полоса, прямо от глаза. Я думал, он отшатнётся, ударит его или выстрелит. Но он не ударил. Замер. Провёл пальцами по крови и посмотрел на неё так, будто это была не боль, а ответ. Чонгук вспомнил шрам у глаза технаря. До этого шрам был просто деталью. Теперь у него появилась возможная история. Не доказательство. Но слишком точная возможность, чтобы выкинуть её из головы. — Что он сделал потом? — Сел ниже. Почти на корточки перед мальчиком. Говорил с ним. Я не слышал слов, только голос. Тихий. Мальчик снова дёрнулся, будто хотел ударить, а второй шагнул внутрь. Видно было, что он готов его скрутить. Это было разумно: четыре трупа, ребёнок с ножом, времени нет. Но худой сказал ему что-то резко. Не громко, но так, что второй остановился. — Не дал трогать? — Да. — Они его вывели? — спросил Чонгук. — Да. — Куда? — Через старый лодочный проход. Они пришли оттуда же, наверное. Без схемы туда не выйдешь. Я рядом работал не первый месяц и всё равно путался. Эти шли уверенно. Значит, кто-то дал им путь заранее. Или они уже знали склад изнутри. Кан сделал ещё один глоток. Рука дрожала меньше, будто, начав говорить, он уже не мог остановиться. — Когда они проходили мимо моего угла, я даже дыхание задержал. Мальчик был ближе всех. Он шёл между ними, но не как спасённый. Как зверёк, который пока решил не кусать руку, потому что эта рука не бьёт. Худой держался рядом, второй прикрывал сзади. На секунду мне показалось, что худой повернул голову в мою сторону. Может, увидел. Может, нет. Если увидел, решил, что я не важен. — И ты ушёл? — Когда они скрылись — да. Вернулся в сторожку своего склада и сидел до утра. Чонгук медленно взял стакан, но пить не стал. В отчётах отца было написано: “покинули территорию объекта”. Как аккуратно. Как удобно. Никакой открытой двери. Никаких криков. Никакого случайного свидетеля в десяти метрах. Никакого худого мальчишки, уходящего со шрамом у глаза. — Почему тебя не убрали как свидетеля? — спросил он. Кан криво усмехнулся. — Потому что они не знали, что я видел. Я был охранником соседнего склада, не их человеком. В ту ночь там хватало хаоса без меня. А я молчал. Очень хорошо молчал. — Но чистка была? — Была. Среди своих. — Название организации? Кан покачал головой. — Настоящее не знаю. Такие, как я, настоящих названий не слышат. Между собой они иногда говорили “сад”. Странное слово для места, где детей держали хуже скота. Один тогда кричал: если сад узнает, что четвёртого увели, нас самих закопают. Сад. Чонгук не изменился в лице, но слово осталось внутри отдельной занозой. Сад. Роза. Сокджин. Порт. Слишком много красивых слов вокруг слишком грязных вещей. — Почему молчал столько лет? Кан посмотрел на него устало. — Потому что хотел жить. Потому что мне никто бы не поверил. Потому что в порту люди не бегают с правдой, если хотят дожить до утра. Потом я уже так долго молчал, что молчание стало кожей. Снимешь — и будто мясо наружу. Чонгук выдержал его взгляд. — Сегодня ты сказал достаточно. — И что теперь? Чонгук достал конверт и положил на стол. — Твой долг закроют. Это — за память. Не за молчание. Молчать ты и так умеешь. Старик долго смотрел на конверт, потом всё-таки взял. У двери остановился, не оборачиваясь сразу, будто решал, стоит ли говорить последнее. — Я не знаю, тот ли это человек, что вас интересует, — сказал он тихо. — Я тогда лица толком не видел. И взрослым его не видел. Но если это он… если это тот мальчик… не думайте, что сможете просто вернуть его в клетку. Чонгук посмотрел на его спину. — Я не собираюсь возвращать его в клетку. — Тогда что? Перед глазами снова возникло лицо из архивной комнаты. Взрослое, опасное, слишком живое. Не имя. Не разгадка. Пока только вопрос, который почему-то научился смотреть в ответ. — Понять, почему её вообще открыли, — сказал Чонгук. Кан ушёл. Через несколько минут в комнату вернулся омега. Он остановился у двери, не позволяя себе лишней близости, и посмотрел на Чонгука так осторожно, будто понимал: разговор оставил после себя не просто информацию, а грязь, которую нельзя смыть виски. — Он сказал что-то полезное? — Да. — Хорошо. Чонгук поднял на него взгляд. Омега не спрашивал дальше. Не лез, не пытался угадать, не делал вид, что ему всё равно. Просто стоял и ждал, нужен ли ещё. — Ты хорошо сделал, — сказал Чонгук. Омега моргнул, будто похвала оказалась неожиданнее приказа. — Я рад, что пригодился. Когда он вышел, Чонгук достал телефон и написал Хосоку про новую деталь, на что сразу получил ответ: “Порез у глаза? Вот теперь стало весело.” Чонгук посмотрел на экран, но отвечать не стал. Он подошёл к окну. Внизу темнел портовый двор, мокрый асфальт отражал вывеску клуба, за складами глухо дышала вода. Где-то в городе красноволосый омега, возможно, даже не знал, что старый порт снова начал говорить.
