Тёплый вересковый рай

Академия Дан-Ши.

Комната Тэхена, субботний вечер.

      Дождь барабанил по черепице, стекал по горгульям и собирался в лужи на внутреннем дворе. Субботние вечера в Дан-Ши были тихими: старшекурсники уходили в соседнюю деревушку, где был паб, где подавали тёмный эль и не задавали вопросов. Младшие курсы зубрили заклинания, а те, кто не относился ни к тем, ни к другим, просто сидели по комнатам.       Тэхён лежал на кровати и смотрел в потолок. В комнате было темно, так как свечи он не зажёг. Ему не требовался свет, чтобы видеть: пуки хорошо ориентировались в темноте. Но сегодня темнота была не другом. Она навевала воспоминания. Он думал о прошлой ночи, о каменном круге, о том, как Чонгук смотрел на него без льда, без отстранённости, и о том, как тёплая ладонь некроманта лежала под его пальцами до самого рассвета. Это было хорошо. Слишком хорошо. А всё хорошее в жизни Тэхёна имело обыкновение заканчиваться.       В дверь постучали — три коротких удара, пауза, ещё два. Их с Чимином условный стук.       — Открыто.       Чимин вошёл, встряхнул мокрые волосы. Он только что вернулся с отработки у Юнги и выглядел подозрительно довольным. Сияя, как начищенная монета, он сел на край кровати и уставился на друга.       — Ты опять в темноте, — сказал он. — Это значит, что ты думаешь. А когда ты думаешь в темноте, это значит, что ты думаешь о плохом.       — Я думаю о Чонгуке.       — Разве это плохое?       Тэхён вздохнул и сел, скрестив ноги.       — Это пугающее. Он начинает меня впускать, и я не знаю, что с этим делать.       Чимин помолчал. Потом скинул сапоги и забрался на кровать с ногами — совсем как в старые времена, когда они были младше, когда были живыми и жили в одном доме.       — Ты боишься, что он увидит тебя настоящего и передумает, — сказал Чимин негромко. — Так?       Тэхён не ответил, но его молчание было красноречивее слов.       — Тогда давай расскажем ему, — предложил Чимин. — Потому что если ты хочешь быть с ним по-настоящему, он должен знать.       — Знать, что я такое? — горько усмехнулся Тэхён. — Что мы такое?       — Именно.       В глазах обоих друзей пролетела застарелая боль. Сколько бы ни прошло лет, каждый из них помнил всё отчётливо, словно это было вчера.       В Ирландии говорили, что пуки — это духи-оборотни, которые водятся в холмах и на болотах. Они могли принимать облик коня, козла, огромного чёрного пса, а иногда даже человека. Они заманивали путников, сбивали их с дороги, пугали до полусмерти, но редко причиняли настоящий вред. Пуки были трикстерами, хаосом во плоти. Они жили на периферии — между миром людей, миром фейри и миром мёртвых.       Но то, о чём не говорили легенды и о чём Тэхён с Чимином почти никогда не рассказывали, это то, как становятся пуками.       Ими не рождались. Ими становились.       Давным-давно, в деревушке на западе графства Керри, жили два мальчика. Они дружили с детства, вместе пасли овец на холмах и вместе прятались от дождя в пещерах у моря. Однажды, когда им было по двенадцать, они забрели слишком далеко туда, где холмы становились странными, а небо над ними темнело даже днём. Там они встретили древнего пуку. Не злого, не доброго — просто старого, как сама земля. Он был последним из своего рода в тех краях. И он искал преемников.       Мальчики не поняли, что произошло, пока не вернулись домой. Вернее, попытались вернуться. Деревня была на месте, дома стояли те же, но люди… люди больше не видели их. Не узнавали. Смотрели сквозь, как сквозь туман. Потому что они стали духами. Частью холмов.       — Это было как умереть, — тихо говорил Тэхён, и его голос звучал глухо в темноте комнаты. — Нас не стало для всех, кого мы любили. Родители, братья, сёстры… Все забыли нас за одну ночь. Помнишь, как мы пытались говорить с ними, но они не слышали. Мы пытались прикоснуться, но руки проходили насквозь.       Чимин молчал, глядя в стену. Его раскосые глаза блестели то ли от воспоминаний, то ли от дождя за окном.       — Старый пука сказал, что это цена, — продолжил Тэхён. — Ты получаешь магию холмов, свободу, практически бессмертие. Но теряешь свою человеческую жизнь. Всех, кого любил. Всё, к чему привязан.       — И зачем мы согласились? — одними губами прошептал Чимин.       — Нам было двенадцать, — горько усмехнулся Тэхен. — Мы не понимали, на что соглашаемся. Этот старый проныра просто предложил игру, поймать его. А мы хотели приключений. Мы хотели быть особенными.       И они поймали. Конечно, поймали, потому что старый пука сам дал себя поймать. С этого момента они стали теми, кто они есть.       — Я всё думаю, мы почти бессмертны, — сказал Чимин, возвращаясь из воспоминаний. — А тот старый пука был последним. Почему?       — Потому что быть пукой — это одиночество, — ответил Тэхён. — Века проходят, а ты всё тот же. Люди старятся и умирают, фейри уходят в свои холмы, другие пуки встречаются всё реже. Ты можешь быть окружён толпой, но никто не знает тебя настоящего. Никто не помнит твоего имени — того, первого, человеческого. И в какой-то момент ты устаёшь. И растворяешься в холмах. Становишься просто ветром, дождём, эхом.       Чимин слушал. Он знал эту историю — они прожили её вместе, — но каждый раз, когда Тэхён рассказывал её, в его голосе звучала та же старая боль. Боль двенадцатилетнего мальчика, который однажды пришёл домой и обнаружил, что его больше нет.       — Вот чего я боюсь, — сказал Тэхён, поворачиваясь к другу. — Не того, что Чонгук меня отвергнет. А того, что он меня примет. Что я позволю себе привязаться. А потом… я переживу его. Я переживу всех. Такова природа пуки, Чимин. Мы теряем всех, кого любим.       — Но мы же есть друг у друга, — тихо сказал Чимин.       — Потому что мы стали пуками вместе. В этом наше проклятие и наше спасение. Мы связаны, как два дерева из одного корня. Но Чонгук… он смертен. Даже некроманты живут не вечно. И я не знаю, готов ли я снова пережить потерю.       Дождь за окном усилился. Где-то далеко прогремел гром, редкий гость для ноября в Керри. Чимин протянул руку и сжал плечо Тэхена.       — Я понимаю, — сказал он. — Но подумай вот о чём: ты боишься потерять его в будущем, поэтому не позволяешь себе иметь его в настоящем. Но разве это не та же самая потеря? Просто растянутая во времени?       Тэхён поднял на него взгляд, и в его тёмных глазах отразилась молния.       — Ты стал слишком мудрым, Пак Чимин. Это профессор Мин тебя научил?       — Может быть, — Чимин слабо улыбнулся, но его глаза оставались серьёзными. — Или, может быть, я просто вижу, как ты смотришь на Чонгука, и не хочу, чтобы ты отказывался от счастья из-за страха.       Они замолчали. Дождь барабанил по крыше, заполняя паузу.       — Я расскажу ему, — сказал наконец Тэхён. — Когда придёт время. Когда пойму, что он готов услышать.       — Он готов, — ответил Чимин. — Это просто ты ещё не готов в это поверить.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

      В воскресенье утром Чонгук сидел в библиотеке. Он искал книги о пуках. Не те детские сказки, что рассказывают у камина, а серьёзные трактаты по магической этнографии. Библиотекарь-друид смерил его подозрительным взглядом, но книги выдал.       Чонгук читал три часа. Он узнал про превращение, про связь с холмами, про почти полное бессмертие пук. Узнал, что пуки не размножаются естественным путём — они создают новых пук из смертных, и это всегда акт одновременно дара и кражи. Узнал, что единственная привязанность, которая удерживает пуку от растворения в дикой магии, — это связь с другим живым существом. Без неё пука медленно теряет себя.       И ещё он узнал, что пуки чувствуют всё острее смертных. Их радость ярче. Их страх глубже. А их боль невыносимей.       Когда он закрыл последнюю книгу, его руки дрожали. Он вспомнил, как Тэхён улыбался после битвы с духом, бледный, раненый, но улыбающийся. Вспомнил, как Тэхён сказал: «Ты мне нравишься», — просто и прямо, словно это не стоило ему ничего. А на самом деле за этим стояло столетие одиночества.       Он вспомнил, как назвал Тэхёна балластом. И ему стало стыдно.       Тем же вечером Чонгук постучал в дверь Тэхёна. Впервые. Тот открыл не сразу. Он был без мантии, в простой белой рубашке с расстёгнутым воротом, босой и взлохмаченный. Вид у него был такой, словно он не спал несколько ночей.       — Чонгук? — в его голосе звучало искреннее удивление. — Что-то случилось?       — Я читал о пуках, — сказал Чонгук прямо. — В библиотеке. Я хотел понять.       Тэхён напрягся.       — И что ты понял?       — Что я вёл себя как идиот.       Тэхён моргнул. Потом коротко, нервно рассмеялся.       — Это уже второй раз за неделю. Ты ставишь рекорды.       — Можно войти?       Тэхён посторонился, и Чонгук вошёл в его комнату. Здесь пахло травами, немного болотной тиной и чем-то ещё, тем самым дымным и тёплым, что всегда сопровождало Тэхёна. На столе лежала флейта, деревянная, старая, явно ручной работы. На подоконнике стояли банки с сушёным вереском. Никаких учебников. Никаких свитков.       — Ты не боишься экзаменов? — спросил Чонгук, кивнув на стол.       — Боюсь, — ответил Тэхен. — Просто готовлюсь иначе. Мы, пуки, запоминаем через чувства, а не через зубрёжку. Если я сыграю тему на флейте, она останется в пальцах. Так меня учили.       — Кто?       — Старый пука. Тот, кто создал нас.       Чонгук повернулся к нему.       — Расскажи мне.       Тэхён долго молчал. Потом сел на кровать, скрестив ноги, и начал говорить. Он рассказал всё: про деревню, про игру в холмах, про то, как они с Чимином вернулись и обнаружили, что их больше не существует для мира. Про страх, который они носили в себе десятилетиями, маскируя его шутками и хаосом. Про то, что каждая привязанность для пуки — это риск, потому что терять они будут всегда, а помнить — вечно.       Когда он закончил, Чонгук молчал. Потом подошёл и сел рядом.       — Я не могу обещать тебе вечность, — сказал он тихо. — Я некромант, а не бог.       — Я не прошу вечности.       — Но я могу обещать тебе сейчас. — Чонгук повернулся к нему, и его глаза были серьёзны, как никогда. — Я не уйду. Я не забуду. Я не назову тебя балластом снова. И если тебе нужно, чтобы кто-то помнил твоё имя настоящее, человеческое, я буду помнить.       Тэхён смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы.       — Ким Тэхён, — прошептал он. — Меня звали Ким Тэхён. И в деревне говорили, что у меня была самая заразительная улыбка на всём побережье.       — Она и сейчас такая, — сказал Чонгук.       И впервые за долгое время Тэхён заплакал не от боли, а от облегчения. Чонгук не обнял его (некроманты вообще неловки в таких вещах), но он остался рядом. Сидел, пока тот плакал, и его плечо было достаточно близко, чтобы при необходимости опереться. А когда слёзы кончились, он достал из кармана старый, но чистый платок и протянул пуки.       — Завтра у нас сдвоенные Тёмные чары, — сказал он буднично. — Не опаздывай.       — Ты невыносим.       — Знаю. Но ты сам выбрал.       — Да, — Тэхён посмотрел на него долгим взглядом.       Они сидели в комнате Тэхёна, пока дождь не стих и луна не выглянула из-за туч. И где-то глубоко в холмах Ирландии старый пука — тот, что давно растворился в ветре, возможно, улыбнулся, сам не зная почему.