Тёплый вересковый рай

В глубинах Академии Дан-Ши, в сердце подземного яруса, находилась личная кузница магии профессора Мина.

      Чимин стоял перед дверью, отсчитывая в уме секунды до полного десятка. Дверь, черная, опоясанная полосами железа с рунами, источала пронизывающий холод — тот особый, сухой и покалывающий, что обитает лишь в недрах земли.       Он не боялся. Пак Чимин редко испытывал страх; природа пуки наделила его скорее неуемным любопытством, нежели трусостью. Но сейчас его охватило терзающее беспокойство, и эта слабость лишь распаляла его злость.       Всё началось с проклятой лекции по истории темных искусств. Профессор О’Брайен, полувампир с въедливым нравом и жгучей привычкой задавать коварные вопросы, вызвал его к доске, требуя объяснить грань между ритуальной и интуитивной некромантией. Чимин, погруженный в создание забавной карикатуры на самого О’Брайена в тетради (завораживающе смешной, надо признать), выдал первое, что пришло в его дурную голову:        — Ритуальная — это когда вы занудствуете, а интуитивная — когда у вас получается.       Класс взорвался хохотом. О’Брайен побагровел. А Чимин заработал неделю отработок у профессора Мина — ибо именно Юнги вершил правосудие за проступки студентов этого отделения.       И вот он стоял перед дверью его лаборатории.       — Заходи, Пак Чимин, — раздался голос изнутри. — Ты опоздал на четыре минуты.       Чимин толкнул дверь и вошел. Лаборатория Мин Юнги была отражением хозяина: сумрачная, исполненная утонченности и скрытых смыслов. Стены обрамляли стеллажи с банками, где в мутном растворе покоились редчайшие ингредиенты: от корня мандрагоры до чешуи василиска. В центре возвышался массивный стол из черного дуба, уставленный перегонными кубами, тиглями и свитками. Свечи здесь горели не восковые, а жировые, излучая синеватый свет и источая терпкий аромат, напоминающий ладан, смешанный с мятой.       Юнги сидел за столом, помешивая что-то в маленьком котелке. Он был без мантии, облаченный в темно-серую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Его предплечья, испещренные серебристыми шрамами, мерцали в отблесках свечей.       — Садись, — произнес он, не поднимая глаз.       Чимин опустился напротив. Стул был жестким, неудобным, словно специально подобранным, чтобы пресечь затяжные визиты.       — Твоя отработка на сегодня заключается в помощи в приготовлении зелья, — продолжал Юнги, все еще устремив взгляд в котелок. — Это зелье называется «Кровь и пепел». Знаешь, для чего оно?       — Слышал, — отозвался Чимин. — Его используют для усиления связи между магом и его фамильяром. Или… для привязки духа.       — Верно. — Юнги наконец поднял глаза, и его вертикальные зрачки слегка расширились. — А ещё его можно использовать наоборот. Не привязать духа к магу, а привязать мага к духу. Своего рода магические узы.       Чимин молчал, не в силах понять намерения Юнги.       — Вчера на лекции, — продолжил Юнги, помешивая зелье, — ты позволил себе неуважение к преподавателю. Ты думаешь, я вызвал тебя сюда, чтобы наказать?       — Именно так я и думаю.       — Наказание — это скучно, — Юнги отставил котелок и вытер руки льняной салфеткой. — Наказание ничего не меняет. Ты отсидишь часы, выйдешь отсюда и завтра снова будешь рисовать карикатуры. Я предпочитаю… другие методы.       Он поднялся и обошел стол. Остановился за спиной Чимина, и тот физически ощутил его присутствие, словно сгусток тепла в холодной комнате.       — Встань, — приказал Юнги тихо.       Чимин подчинился. Медленно. С вызовом.       — Твоя главная проблема, Пак Чимин, — Юнги обошел его, оказавшись лицом к лицу, — не в том, что ты дерзок. Дерзость можно уважать. Твоя проблема в том, что ты используешь ее как щит. Ты отталкиваешь всех раньше, чем они успевают подойти слишком близко.       — Это вы уже говорили, — Чимин вздёрнул подбородок.       — Да. Но ты не услышал. — Юнги шагнул ближе, и теперь между ними оставалось не больше ладони. — Поэтому сегодня мы попробуем иначе. Без слов.       Он вскинул руку, и воздух вокруг них сгустился. Свечи дрогнули, тени на стенах вытянулись. Чимин почувствовал, как чужая магия касается его собственной. Осторожно, но настойчиво, словно кошачья лапа, пробующая воду.       — Что вы делаете? — выдохнул он, но голос прозвучал ниже, чем ему хотелось бы.       — Пытаюсь понять тебя, — ответил Юнги, и его собственный голос стал глубже, интимнее. — По-настоящему. Не через слова — ведь ты слишком хорошо ими владеешь. Через магию. Через то, что ты прячешь под кожей.       Чимин попытался возвести ментальный щит. Пуки умели защищаться, их дикая природа не терпела вторжений. Но магия Юнги была иной. Она не давила, не ломилась. Она… приглашала. Словно открытая дверь, за которой таились тепло и нечто величественно опасное.       — Ты боишься, — произнес Юнги, и его желтые глаза потемнели. — Снова. Тот же страх, что я увидел на первом занятии. Но теперь он сильнее. Что изменилось?       — Ничего не изменилось, — прошептал Чимин, но его голос дрогнул.       — Лжешь. — Юнги поднял другую руку и почти коснулся щеки Чимина, замер в миллиметре. — Ты боишься не того, что я увижу твою пустоту. Ты боишься, что я увижу другое. То, что ты чувствуешь ко мне.       Чимин перестал дышать.       — Ты думаешь, я не замечаю? — продолжил Юнги, и теперь его голос звучал почти ласково. — Как ты задерживаешься после лекций. Как твои глаза ищут меня в толпе. Как ты дрожишь, когда я стою слишком близко. Ты можешь обмануть кого угодно, Пак Чимин. Но я — Кат Ши. Я чую желание так же ясно, как запах мяты.       Он наконец коснулся его. Кончики пальцев легли на скулу, даря легкое, почти невесомое прикосновение. Чимин вздрогнул всем телом, и его золотая, дикая аура вспыхнула в ответ, сплетаясь с темной, дымной аурой Юнги.       — Это неуместно, — выдохнул Чимин. — Вы мой преподаватель.       — Да, — согласился Юнги. — И поэтому я даю тебе выбор. Ты можешь уйти прямо сейчас. Я сниму отработку, закрою инцидент, и мы сделаем вид, что ничего не было. Или…       Он не закончил. Его рука скользнула ниже по шее, по плечу, замерла на воротнике мантии Чимина.       — Или? — голос Чимина был почти не слышен.       — Или ты останешься, и мы выясним, что из этого выйдет. Но тогда пути назад не будет. Я не умею наполовину. Если ты останешься, я не отпущу тебя, пока не пойму до конца. А я говорил тебе, ты сложный.       Чимин смотрел на него, на шрамы на предплечьях, на приоткрытые губы, на глаза, которые в полумраке горели, как два желтых солнца. В его голове пронеслась сотня мыслей. Правила академии. Последствия. То, что скажет Тэхён. То, что он сам будет чувствовать завтра.       А потом он подумал: какого черта. Он был пуки. Он жил хаосом. И если сама судьба предлагала ему встать на край и прыгнуть, разве мог он отказаться?       — Я остаюсь, — сказал он. Тихо. Твердо. Без тени улыбки.       — Тогда начнем, — сказал Юнги, и его магия сомкнулась вокруг них, отрезая от всего мира. — Зелье почти готово. Остался последний ингредиент, капля крови того, кто будет связан узами. Я хочу, чтобы ты добавил свою.       — Мою? — Чимин недоверчиво поднял бровь. — Вы собираетесь привязать меня?       — Я собираюсь показать тебе, что такое доверие, — ответил Юнги. — Ты боишься близости. Боишься, что кто-то увидит тебя настоящего. Узы крови — это самое интимное, что могут сделать два мага. Если ты доверишь мне свою кровь, я увижу тебя целиком. И ты увидишь меня.       — Это опасно, — прошептал Чимин. — Если узы будут слишком сильными, мы не сможем разорвать их без боли.       — Я знаю. — Юнги смотрел на него серьёзно. — Поэтому я и дал тебе выбор.       Чимин перевел взгляд на котелок. Зелье внутри переливалось темно-красным, почти черным, и от него поднимался пар, пахнущий как земля после дождя, как старые камни на холмах.       Он подошел к столу, взял нож, лежавший рядом, маленький, серебряный, с рукоятью в виде кошачьей лапы. Надрезал палец. Капля крови сорвалась в котелок, и зелье вспыхнуло, засияв алым и золотым.       Юнги подошел следом и сделал то же самое. Его кровь была темнее, почти черной в свете свечей, и когда она упала в зелье, алое и золотое смешались с черным, создав сложный, переливчатый оттенок.       — Пей, — сказал Юнги, зачерпнув зелье в маленькую серебряную чашу. — Половину.       Чимин принял чашу. Их пальцы соприкоснулись, и по телу пробежала дрожь.       — А если я не захочу? — спросил он, хотя уже знал ответ.       — Тогда я выпью свою половину один, и ничего не случится. Но ты никогда не узнаешь, что могло бы быть.       Чимин поднес чашу к губам и выпил. Зелье обожгло горло, прокатилось по венам огнем и осело где-то глубоко в груди, пульсируя в такт сердцу. Юнги допил остальное.       И мир взорвался.       Это было похоже на удар молнии, только изнутри. Чимин почувствовал всё разом: холод подземелья, тепло свечей, запах мяты, вкус крови на губах, биение двух сердец — своего и чужого. Он чувствовал Юнги. Его усталость. Его голод. Его одиночество — древнее, глубокое, как сама магия Кат Ши.       А Юнги чувствовал его. Хаос пуки, дикий и прекрасный. Страх, который Чимин так долго прятал. И острое, как лезвие, и столь же опасное желание.       — Видишь? — прошептал Юнги, и его голос впервые дрожал. — Вот что такое близость. Не слова. Не жесты. Вот это.       Чимин не ответил. Он схватил Юнги за ворот рубашки и притянул к себе, впиваясь в его губы грубым, голодным, лишенным всякой нежности поцелуем. Юнги ответил тем же, и его руки сомкнулись на талии пуки, прижимая его к столу.       Зелье «Кровь и пепел» обостряло все чувства. Каждое прикосновение отдавалось электричеством. Каждый вздох звучал как гром. Они двигались в ритме пульсирующем в крови, в магии, в далеких холмах за окнами.       Юнги целовал его шею, плечи, ключицы, и с каждым прикосновением узы затягивались туже, сплетая их ауры в одну. Чимин выгибался под ним, впиваясь ногтями в его плечи, и из его горла вырывались звуки, которых он сам от себя не ожидал.       — Ты… — выдохнул Юнги, отрываясь от него, чтобы глотнуть воздуха. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.       — Представляю, — ответил Чимин, и его глаза горели золотом. — Потому что чувствую то же самое.       Когда узы, словно живые, откликнулись пульсом, единым для двоих, они замерли, поглощенные бурей чувств, столь всепоглощающих, столь глубоких, что само слово «удовольствие» казалось жалким. Это было слияние — полное, абсолютное, стиравшее любые преграды.       Юнги одним движением усадил Чимина на край массивного дубового стола. Тот успел лишь судорожно вдохнуть, прежде чем их губы встретились — жадно, резко. Пальцы Юнги прошлись по его груди, расстегивая пуговицы форменной мантии; ткань с тихим шорохом сползла с плеч. В ответ Чимин запустил руки под его рубашку, чувствуя, как перекатываются мышцы под горячей кожей, и услышал низкий, рокочущий стон. Юнги хвостом обвил одну из ног Чимина и заставил её сдвинуть, вклиниваясь еще ближе, притираясь уже вставшим членом.       Стон Чимина был неестественно высоким. Его голова кружилась от всего объёма чувств и эмоций, что обрушивались как лавина. Он выгибался навстречу требовательным рукам.       Юнги не сбавлял напора. Его ладони сжали бедра, притягивая ближе к краю стола. Чимин инстинктивно откинулся назад, опираясь на руки, и задел какую-то конструкцию из стекла. Звон. Треск. Радужный дымок с шипением взметнулся к потолку.       — Осторожней, — выдохнул Юнги с хриплым смешком, даже не взглянув на ущерб.       Стол жалобно скрипнул, принимая их общий вес. Новый поцелуй — и спина Чимина окончательно легла на прохладное дерево, прямо на рассыпанный пергамент с полустертыми рунами. Юнги глухо рычал, пока спешно сдирал с них одежду. Но, несмотря на спешку, он не причинял боли. Движение руки — и в пальцы сам приплыл красивый бутылек с нужным зельем.       Чимин только и мог что стонать, распластанный на столешнице. По своей природе он жил эмоциями, и сейчас, когда все было приумножено из-за зелья, он был полностью дезориентирован. Казалось, всего так много и, в то же время, мало.       — Юни, — проскулил он, еле размыкая губы.       — Сейчас, мой хороший, — Юнги, обильно смазав себя и Чимина, плавно вошёл.       Кожа к коже. Движения — резкие, глубокие. Чимин выгибался навстречу, цепляясь пальцами за край столешницы, пока мир вокруг плыл. Его разрывало от противоречий: быстрых, резких толчков на грани боли и, в противовес, ласковых нежных поглаживаний руками.       Чимин первым пришел к пику наслаждения, до хруста выгибаясь и громко крича. Столько всего он никогда не испытывал, и казалось, что его почти бессмертное сердце не выдержит… Но в реальность вернул хриплый, полный удовольствия стон Юнги и ощущение горячих капель спермы, что оросили его бедра.       Позже, когда волшебство зелья улеглось, и узы, сплетенные в нерушимый узел, зажгли ровное, теплое пламя где-то под сердцем, они лежали на старом диване в углу лаборатории, прильнув друг к другу. Чимин, положив голову ему на плечо, чувствовал, как сминаются мантии, как догорают свечи, а где-то там, высоко над толщей камня, зарождается рассвет.       — Это навсегда? — его голос прозвучал тихо. — Узы?       — Навсегда слишком долго, я бы сказал что на ближайшую для нас вечность, — отозвался Юнги. — Или до тех пор, пока один из нас не покинет этот мир.       — Это был твой замысел, — произнес Чимин, но в его голосе не было упрека, лишь тихая задумчивость. — Чтобы я больше не мог скрываться.       — Верно.       — И что теперь?       Юнги медленно повернул голову и коснулся его виска мягким, неожиданным для него самого поцелуем.       — Теперь мы посмотрим, что родится из этого. Но помни, я тебя предупреждал. Пути назад нет.       Чимин улыбнулся — той самой улыбкой, которую обычно прятал за маской дерзости.       — А я и не ищу пути назад.