please stay until i sleep

наступил апрель. за окном таял снег, по утрам пахло сыростью и чем-то новым, обещающим. сонхун почти не замечал этих перемен — его мир теперь был другим. тёмным, тесным, но тёплым. студия. два месяца он работал здесь. первые недели были самыми странными — он стоял за спиной ники, смотрел, как чужие руки держат машинку, как игла входит в чужую кожу, как под краской рождаются драконы, цветы, иероглифы, лица. ники комментировал каждое движение, иногда почти невпопад: — видишь, как я наклоняю машинку? если слишком вертикально — линия будет толстой. если слишком плоско — краска не ляжет. золотая середина, сонхун. всё дело в середине. сонхун кивал и запоминал. он впитывал каждое слово, каждое движение запястья, каждый выдох мастера. но настоящим испытанием стало не наблюдение — а то, что после. ники давал ему искусственную кожу, сажал за отдельный стол и говорил: «давай, покажи, чему научился». сонхун тренировался часами. иногда, когда в студии не было клиентов, он сидел до ночи, оттачивая линии. ники оставался рядом, пил кофе, иногда подходил, смотрел, качал головой. — слишком сильно давишь, руку расслабь. — градиент грязный, смотри, как краска расплывается. — вот этот завиток — идеально. запомни, как ты его сделал. сонхун злился, переделывал, пробовал снова. — знаешь, — сказал ники однажды, рассматривая очередной кусок силикона, испещрённый чёрными и красными линиями. — я, конечно, могу давать тебе советы ещё месяц. но, честно говоря, ты уже можешь работать спокойно. — сонхун не поверил. подумал, что ники просто устал от него. но спорить не стал. в середине марта в студию заглянул джей. пришёл без предупреждения, с пакетом кофе и булочек. ники как раз заканчивал сеанс с постоянной клиенткой, а сонхун убирал своё рабочее место. — привет, — джей кивнул ники и тут же подошёл к племяннику. — я принёс еды, а то ты в последнее время стал похож на вешалку. — я нормально ем, — буркнул сонхун, но кофе взял. потом джей закатал рукав. та самая сакура — уже зажившая, яркая, с чёткими линиями и нежными розовыми лепестками. она смотрелась на коже так, будто выросла там сама. — глянь, — джей протянул руку ники. — ученик твой старается. — ники подошёл ближе. склонил голову, разглядывая татуировку со всех сторон. провёл пальцем рядом, не касаясь — только чтобы оценить градиент. потом присвистнул. — это он сделал? — собственной рукой, — кивнул джей. — на мне. первая татуировка на живом человеке. ники поднял глаза на сонхуна. в его взгляде было что-то уважительное, даже восхищённое. — ты серьёзно? сонхун, это уровень мастера. я не шучу. — сонхун пожал плечами, спрятав руки в карманы. внутри всё сжалось от неловкости. — просто повезло. — с везением такие линии не получаются, — отрезал ники. — ты молодец. я горжусь, что взял тебя. — сонхун не нашёлся с ответом. просто взял булочку из пакета и начал жевать, чтобы не говорить. а потом, в один из апрельских дней, ники сказал: — давай, я татушку хочу. сонхун замер. они сидели в подсобке после рабочего дня, пили чай из пластиковых стаканчиков, обсуждали следующую смену. — что? — переспросил сонхун, думая, что ослышался. — татуировку хочу, — повторил ники спокойно, как будто речь шла о погоде. — себе. на запястье. что-нибудь маленькое, но красивое. самому лень делать, а тебе практика. сонхун смотрел на него во все глаза. ники — профессионал, который сделал сотни, если не тысячи татуировок. и он предлагает своему ученику, который только-только начал, бить на нём? — я не могу, — сказал сонхун. — можешь. — ты профи. вдруг я испорчу? — не испортишь. — ники пожал плечами. — а если испортишь — закрасим. не в первый раз. сонхун колебался ещё минут пять. но ники смотрел на него с лёгкой усмешкой, и в этой усмешке не было издевательства. было что-то вроде: «ну давай, прыгай, я подстрахую». — ладно, — выдохнул сонхун. — что хочешь? — что-нибудь простое. — ники задумался на секунду. — сделай волну. японский стиль, как ты любишь. маленькую, чёрную, на внутренней стороне запястья. сонхун набросал эскиз за десять минут. волна, плавная, с разбегом, как будто только что родилась в океане. ники посмотрел, кивнул. — идёт. они подготовили рабочее место. стерильные иглы, краска, перчатки. ники сел в кресло, которое обычно занимал сам, и протянул руку. — бей. спокойно, без дрожи. ты умеешь. сонхун глубоко вдохнул. взял машинку. руки не дрожали. волна ложилась на кожу легко, будто сонхун делал это всю жизнь. каждая линия, каждый изгиб — идеально. он не думал о том, что перед ним мастер. он думал только о рисунке. о том, как чёрная краска заполняет контур, как игла оставляет свой вечный след. через четыре часа всё было кончено. сонхун выключил машинку, обработал татуировку, наложил плёнку. только тогда он позволил себе выдохнуть и посмотреть на результат. волна была прекрасна. простая, но живая. чёрная краска лежала ровно, линии были чистыми, без единой помарки. сонхун смотрел и не узнавал свою работу — настолько идеальной она казалась. ники поднёс запястье к глазам. повертел, разглядывая под разными углами. молчал долго — почти минуту. — сонхун, — сказал он наконец. — я не знаю, что ты там себе придумал, но у тебя талант. настоящий. я не шучу и не льщу. это уровень выше среднего, и ты работаешь всего ничего. — сонхун открыл рот, чтобы сказать привычное «мог бы лучше», но ники перебил: — закройся. и прими комплимент как взрослый человек. сонхун закрылся. кивнул. с того дня он начал работать с другими клиентами. сначала брал простые заказы — маленькие татуировки, надписи, символы. потом сложнее. клиенты уходили довольными, некоторые оставляли чаевые, благодарили. сонхун кивал, улыбался вежливой улыбкой и думал: «мог бы лучше». но внутри, где-то под коркой усталости и вечного недовольства собой, прорастало что-то новое. уверенность. маленькая, слабая, но живая. студия стала его вторым домом — может, даже первым. здесь пахло стерилизацией, краской и тишиной. здесь не было мамы, не было стонов за стеной, не было прошлого. только игла, кожа и будущее, которое он создавал сам. и иногда, в перерывах между клиентами, сонхун открывал телефон и читал сообщения от хисына. тот писал часто — про чико, про новую демку, про то, что сегодня было солнце и оно напоминало ему о картине. сонхун редко отвечал подробно. но всегда улыбался. апрель пах весной. и сонхун впервые за долгое время думал, что это неплохо. с маем пришли тревожные сообщения от хисына.  сначала просто — "привет, как ты", "что делаешь". сонхун отвечал односложно, но регулярно, потому что хисын, кажется, ждал. а потом: "хун, я не знаю. у меня экзамены через год. я точно завалю" сонхун читал это сообщение и не знал, что ответить. он помнил себя в восемнадцать. помнил, как готовился к экзаменам в комнате, где за стеной или грохотала музыка, или стояла душащая тишина. помнил, как не спал ночами, но не из-за учебников, а из-за того, что не мог дышать. и как в итоге не поступил туда, куда хотел. не потому, что было сложно. потому что внутри сломалось что-то. но он не мог рассказать это хисыну. "не завалишь", — написал он. коротко. жёстко. "ты не знаешь" "я чувствую. я ничего не помню. я открываю учебник и всё" "просто дыши. и открывай по чуть-чуть. страницу в день" хисын ответил смайликом. потом голосовым. сонхун не нажал на воспроизведение сразу — отложил телефон, убрал машинку, вымыл руки. сел на табурет на кухне и только тогда включил. "ты прав. наверное. я просто паникую. мама говорит, что я накручиваю, но она не понимает — у неё в школе всё легко было, а я... я не такой. я не могу сидеть и учить. я хочу делать музыку. а экзамены... к чёрту экзамены. ладно, извини, что ною. ты, наверное, занят. пока" голос хисына звучал устало. сонхун слушал и чувствовал, как внутри что-то сжимается. он хотел ответить правильно. хотел найти слова, которые помогут. но все слова казались чужими. "ты не ноешь. и слушать музыку тоже надо учить. гармония, теория, ноты. всему своё время. сначала база, потом творчество" хисын написал через минуту: "ты как мудрый дедушка" сонхун усмехнулся. прижал телефон к груди и почувствовал, как тёплое растеклось по рёбрам. маленький лучик. такой маленький, но такой яркий. хисын продолжал писать почти каждый день. иногда — про экзамены, иногда — про чико, иногда — просто "я записал новый бит, хочешь скину?". сонхун отвечал. старался. но с каждым разом чувствовал, как между ними растёт стена. не та, что хисын строил. та, что сонхун возводил сам. он не хотел, чтобы хисын знал. не хотел, чтобы тот видел, каким сонхун был на самом деле. замкнутым. забившимся в угол. апатичным, когда тьма накрывала с головой и не было сил даже встать с кровати. сонхун хотел казаться ему хорошим. просто иногда хмурым — это забавляло хисына, и это было безопасно. хмурость — не болезнь. хмурость можно объяснить усталостью. а настоящего сонхуна он не показывал никому. даже джейку. даже дяде. или только сам сонхун думал, что настоящий — это тот, кто сидит в темноте и ждёт, когда всё кончится. может быть, настоящий — это тот, кто встаёт по утрам, моет кисти, набивает тату и пишет "не завалишь" парню, который ему нравится. сонхун не знал. он вообще редко знал, что у него внутри.

***

лето наступило незаметно. звёзды стали ближе, или просто небо было чище — он не понимал. он просто выходил, курил и думал о хисыне. о том, что тот, наверное, сейчас спит. или не спит — пишет музыку, гладит чико, жуёт печенье на кухне, пока мама ругается, что он испортит ужин. сонхун не завидовал. он просто представлял. потому что представить чужую нормальную жизнь иногда было легче, чем жить свою. а потом хисын написал: "я хочу тату. серьёзно. можно к тебе?" сонхун замер. долго смотрел в экран. хисын. к нему. под иглу. "какую?" — спросил он. "что-нибудь маленькое. музыкальное. может, ноты. или волну? как у ники. ты же рассказывал" "рассказывал" "ну так что? запишешь меня?" сонхун не ответил сразу. он чувствовал, как внутри всё сжимается. не от страха за результат — он знал, что сделает хорошо. а от того, что хисын увидит его настоящим. в работе. без маски "просто хмурый парень". он увидит, как сонхун собирается, как сосредоточен, как молчит часами. увидит его руки, которые иногда дрожат, когда тьма подступает слишком близко. но отказать он не мог. "записал. приходи в пятницу" лето. пятница. солнце заливало студию через жалюзи, и сонхун чувствовал, как пот стекает по спине под футболкой. он готовил место для следующего клиента — стерилизовал иглы, разливал краску, раскладывал одноразовые салфетки. руки двигались на автомате, но внутри всё дрожало. потому что клиентом был хисын. дверь студии открылась. ники встретил кого-то у входа — сонхун не видел, только слышал голоса. потом шаги. и вот он — стоит в дверях, светлые волосы отросли за весну, на нём лёгкая рубашка с коротким рукавом, в руках — пакет с газировкой. — привет, — хисын улыбнулся. той самой улыбкой, от которой сонхун всегда забывал, как дышать. — я пришёл. — сонхун кивнул. горло пересохло. он указал на кресло. — привет. садись. эскиз готов. хисын подошёл, сел, огляделся. студия ему явно нравилась — он с интересом разглядывал чужие работы на стенах, машинки на столе, самого сонхуна в перчатках и маске. — страшно? — спросил сонхун, проверяя машинку. — немного, — признался хисын. — но я тебе доверяю. эти слова упали куда-то глубоко. сонхун выдохнул, взял машинку и придвинулся ближе. хисын протянул руку. запястье — тонкое, с голубыми прожилками вен. сонхун взял его осторожно, как хрупкую вещь, обработал кожу. хисын смотрел на него снизу вверх, не отводя глаз. — у тебя руки тёплые, — сказал он тихо. сонхун не ответил. он включил машинку. иглы коснулись кожи. хисын вздрогнул, но не отдёрнул руку. сонхун работал. линии ложились ровно, волна — та самая, которую он набивал ники, — расцветала на запястье хисына, как будто всегда там была. сонхун забыл обо всём. о тревоге, о страхе, о стене. остались только он, машинка, игла и кожа этого парня, который пах солнцем и почему-то ванилью. хисын молчал. но улыбался. ники ушёл пораньше. собрал сумку, сунул туда какие-то гостинцы для родителей, бросил сонхуну на прощание "закроешь тут?" и исчез за дверью. щёлкнул замок, и в студии стало тихо. слишком тихо. сонхун выключил машинку и отложил её в сторону. сеанс был почти закончен — волна на запястье хисына уже обрела форму, оставалось добавить пару штрихов, но он решил сделать паузу. руки слегка дрожали. не от усталости. хисын сидел в кресле, вытянув руку, и рассматривал почти готовую татуировку. его глаза блестели — то ли от света лампы, то ли от чего-то ещё. — красиво, — сказал он тихо. — реально красиво. спасибо. — не закончил ещё, — ответил сонхун, отворачиваясь к столу. начал раскладывать инструменты, хотя они уже были разложены. просто нужно было чем-то занять руки. тишина затягивалась. сонхун чувствовал взгляд хисына на своей спине и не знал, куда деться. студия, которая обычно была его убежищем, вдруг стала тесной. слишком много воздуха. слишком мало расстояния между ними. — хун, — голос хисына прозвучал мягко, почти неуверенно — что было на него не похоже. сонхун обернулся. хисын сидел, всё ещё вытянув руку с заживающей татуировкой, но смотрел не на неё. он смотрел на сонхуна. прямо. без стеснения. в его глазах плясали тёплые искры, и от этого взгляда у сонхуна внутри что-то переворачивалось. — а ты свободен сегодня? сонхун замер. свободен? или не свободен? физически — да. ники ушёл, клиентов больше не было, завтра выходной. он мог делать всё, что хотел. мог вернуться домой, завалиться на кровать и смотреть в потолок, пока тьма не съест его целиком. мог выйти на балкон, курить и считать звёзды. мог нарезать круги по городу, пока ноги не откажут. но морально? морально он никогда не был свободен. внутри сидел тот самый монстр, который рос с каждым днём. он не спал, не ел, не разговаривал по-настоящему. он просто был — тяжёлый ком в груди, который иногда позволял забыть о себе, но никогда не отпускал до конца. и сейчас, когда хисын смотрел на него своими оленьими глазами и ждал ответа, сонхун чувствовал, как монстр шевелится. «скажи нет. скажи, что занят. что устал. что не можешь». хисын вдруг улыбнулся — той улыбкой, которая всегда выбивала почву из-под ног. — я не кусаюсь, — сказал он. — просто погуляем. поедим чего-нибудь. мороженое, например. ты любишь мороженое? сонхун не помнил, когда последний раз ел мороженое. может, в детстве, когда дядя джей возил его в парк и покупал самое дешёвое, потому что на дорогое не хватало. он кивнул. сам не зная зачем. — люблю. — тогда решено, — хисын поднялся с кресла, осторожно, чтобы не задеть свежую тату. — доделаешь? и пойдём. сонхун взял машинку. руки перестали дрожать. он доделал волну за десять минут. последние штрихи, фиксация краски, плёнка. хисын смотрел на свою руку, как на чудо. — я теперь как ты, — сказал он. — с рисунком на коже. — это только начало, — ответил сонхун. — обычно не останавливаются на одной. — ну, значит, буду приходить к тебе снова. хисын сказал это так легко, будто они договорились встретиться за кофе. будто это было само собой разумеющимся — приходить снова и снова, сидеть в этом кресле, чувствовать боль и доверять свои запястья и предплечья рукам сонхуна. сонхун убрал машинку и снял перчатки. посмотрел на хисына. тот уже натягивал лёгкую куртку, потому что вечера в июне всё ещё были прохладными. его волосы отросли за весну и теперь падали на глаза мягкими светлыми прядями. сонхун поймал себя на мысли, что хочет их убрать. не поправить. просто коснуться. — ну что, идём? — хисын стоял у двери, сумка через плечо, улыбка до ушей. сонхун кивнул. он закрыл студию, проверил замок, сунул ключи в карман джинсов. вышел на улицу — вечернее солнце ударило в глаза, пришлось прищуриться. хисын стоял рядом, такой близкий, что сонхун чувствовал запах его шампуня. — ты какой-то напряжённый, — заметил хисын, пока они шли к парку. — расслабься. я же сказал, я не кусаюсь. — я не напряжён, — соврал сонхун. хисын засмеялся — громко, заразительно. сонхун невольно улыбнулся краем губ. они шли по вечернему городу. солнце садилось за крыши, подсвечивая облака розовым и оранжевым. где-то играла музыка, где-то смеялись дети. обычный летний вечер. для хисына — обычный. для сонхуна — почти нереальный. он чувствовал себя так, будто шагнул в чужую жизнь. ту, где есть мороженое, прогулки, светлые волосы, пахнущие солнцем. ту, где нет монстра. или он хотя бы прячется. — давай сядем там, — хисын кивнул на лавочку у пруда. — я куплю мороженое. ты какое хочешь? — любое. — так не пойдёт. — хисын прищурился. — шоколадное? ванильное? клубничное? — ванильное. — отлично. я тоже люблю ванильное. жди. он убежал к ларьку, оставив сонхуна одного. сонхун стоял у лавочки, смотрел на воду, на уток, которые уже готовились ко сну, на солнце, которое почти скрылось за горизонтом. и думал о том, что этот вечер — как отсрочка. монстр внутри не исчез. он просто затаился. и сонхун не знал, сколько ещё продлится это затишье. но когда хисын вернулся с двумя вафельными стаканчиками, в одном из которых было ванильное мороженое с шоколадной крошкой, улыбающийся так, будто только что выиграл в лотерею, сонхун подумал: «пусть будет сегодня. только сегодня. я позволю себе быть свободным». он взял мороженое. — спасибо, — сказал он. — всегда пожалуйста, — ответил хисын и сел рядом. очень близко. так, что их плечи почти касались. солнце село. зажглись фонари. и сонхун впервые за долгое время не хотел, чтобы вечер заканчивался.

***

джейк завалился к нему без звонка, как всегда. с соджу в одной руке и пакетом с закусками в другой. «я с ночевкой», — объявил он с порога, скидывая кроссовки.  сонхун должен был отказаться. знал, что алкоголь для него — плохая идея. знал, что после двух стаканов язык развязывается, а замки, которые он годами выстраивал вокруг себя, начинают скрипеть и поддаваться. но джейк уже разливал по пластиковым стаканчикам, и сонхун просто сел напротив. взял свой. выпил. — за выходные, — провозгласил джейк, и они чокнулись. первая бутылка ушла быстро. под неё джейк рассказывал про нового коллегу, который ходит на обед в один и тот же ресторан каждый день и заказывает одно и то же. «представляешь? каждое гребаное бьющееся сердце дня один и тот же суп. я бы сошёл с ума». сонхун кивал, улыбался, делал вид, что слушает. на самом деле он слушал, как внутри него что-то раскачивается. как алкоголь снимает слои — один за другим. защиту за защитой. вторая бутылка наполовину опустела, когда они перебрались на пол в комнате, прислонившись спинами к кровати. джейк сидел с закрытыми глазами, мурлыкал какую-то песню. сонхун смотрел на свои руки. на пальцы, которые совсем недавно держали машинку. на татуировки, которые покрывали предплечья. — джейк, — сказал он. голос прозвучал глухо, будто из-под воды. — м? — я не знаю, что делать. джейк приоткрыл один глаз. — в смысле? сонхун молчал. слова душили его изнутри, подступали к горлу комком, который нельзя было проглотить. он встал. начал ходить. маленькая кухня была слишком маленькой. три шага туда, три обратно. стул, стол, холодильник, стена. сонхун ходил, запуская пальцы в волосы, сжимая их, отпуская. джейк смотрел на него, и его лицо постепенно менялось — от пьяной расслабленности к настороженности. — я не знаю, как с этим жить, — слова вырывались сами, хриплые, сбивчивые. — каждый день. каждый гребаный день я просыпаюсь, и первое, что я чувствую — это не желание встать. не голод. не радость от того, что я жив. я чувствую тяжесть. такую, будто кто-то положил мне на грудь бетонную плиту. и я лежу и думаю: зачем подниматься? зачем чистить зубы? зачем идти на работу, набивать тату, есть, дышать, если внутри… — он коснулся пальцами груди, постучал по рёбрам. — внутри пустота. не темнота даже. пустота. как будто меня там нет. он ходил. джейк молчал. — иногда она становится меньше. пустота. на пару часов. когда я рисую что-то, что получается. когда клиент говорит «спасибо, это лучшее, что у меня есть». когда ники хвалит. когда дядя джей обнимает на прощание. — сонхун остановился, прислонившись лбом к холодильнику. железо было холодным, почти обжигающим. — а иногда кто-то просто пишет «как ты?», и мне кажется, что я почти нормальный. — кто? — спросил джейк тихо. — хисын, — имя вырвалось прежде, чем сонхун успел его придержать. — тот парень, с рыжим котом. он пишет каждый день. не пропускает. даже если я отвечаю односложно. даже если я молчу по несколько часов. он просто пишет. про погоду, про новую демку, про то, что мама купила ему дурацкие носки в горошек. и я… я читаю и чувствую, что внутри что-то… не знаю. шевелится. — это хорошо, — осторожно сказал джейк. — хорошо? — сонхун отлепился от холодильника, повернулся к другу. глаза у него были мутными — алкоголь сделал своё, но слёзы уже подступали. — джейк, я не знаю, что это. я не знаю, почему мне становится легче, когда этот парень пишет мне «чико снова стащил колбасу со стола». я не знаю, почему я жду его сообщений. почему я храню его голосовые, хотя обычно удаляю всё. почему, когда он говорит «ты крутой», я почти верю. — может, он тебе нра… — не говори этого, — перебил сонхун резко. — не надо. я не знаю, что я к нему чувствую. я вообще не умею чувствовать. я забыл, как это. я забыл, как это — хотеть быть с кем-то. как это — не бояться, что человек уйдёт, когда увидит тебя настоящего. потому что все уходят. отец ушёл в смерть. мать ушла в бутылку и ненависть. а я остался. и я боюсь, джейк. я боюсь, что если я позволю себе привязаться к этому парню, если я поверю, что он и правда хочет быть рядом… он увидит. он увидит, что внутри меня. эту пустоту. и он испугается. или устанет. или поймёт, что я не стою его времени. потому что кто я? мастер тату без образования, который спит по четыре часа, живёт в однушке, ест дешёвый рамен и раз в месяц рыдает в голос на кухне перед другом? голос сорвался. сонхун не заметил, когда слёзы потекли. они просто были — горячие, солёные, стекали по щекам, падали на футболку. он ходил по кухне, задевал плечом косяк, не чувствуя боли. — я не знаю, как быть счастливым, — сказал он уже тише, почти шёпотом. — дядя джей сказал «научись», а я не умею. я умею только терпеть. терпеть голод. терпеть одиночество. терпеть себя. а когда терпеть не получается — я просто не встаю с кровати. могу лежать целый день. смотреть в потолок. ждать, когда стемнеет, чтобы снова лечь и не спать. потому что ночью легче. ночью никто не требует быть нормальным. никто не пишет «как ты?» и не ждёт ответа. ночью можно просто… исчезнуть. на несколько часов. — хун, — джейк поднялся. его шатало — алкоголь тоже давал о себе знать, но в глазах была трезвая, страшная решимость. — я хочу быть лучше, — сонхун сжал пальцами край стола так, что побелели костяшки. — для него. для хисына. я хочу, чтобы он видел во мне кого-то, кто не развалится завтра. кого-то, кто может его поддержать, когда он паникует из-за экзаменов. кого-то, кто не заставит его волноваться. но я не знаю, как. я не знаю, как перестать быть этим… этим сломанным человеком, который каждое утро ищет причину не проснуться. он всхлипнул. резко, некрасиво, как ребёнок. закрыл лицо руками, но слёзы всё равно текли сквозь пальцы. — он такой светлый, джейк. он как солнце. он смеётся, когда я говорю три слова подряд. он называет меня «хун» и улыбается, будто я сделал что-то невероятное. а я ничего не делал. я просто существую рядом. и я боюсь, что однажды он поймёт, что этого недостаточно. что я недостаточен. что вся моя хмурость — не милая черта, а симптом. что за ней не загадочность, а пустота. и он устанет. и перестанет писать. и я снова останусь один. с этой пустотой. с этой тьмой. он опустился на корточки, прислонившись спиной к стене. свернулся в комок, обхватив колени руками. маленький, серый, потерянный. — я так устал, — прошептал он. — я просто хочу, чтобы внутри перестало болеть. хотя бы на день. джейк подошёл. опустился рядом на корточки, потом на колени. протянул руки, обхватил плечи сонхуна, притянул к себе. — я не знаю, что сказать, — признался джейк. голос у него дрожал. — я не знаю, как это — быть внутри тебя. я не знаю, как вытащить тебя из этой ямы. но я знаю, что ты не один. ты слышишь? ты не один, придурок. у тебя есть я. и дядя джей. и этот твой хисын, который пишет тебе каждый день. мы не уйдём. даже если ты будешь лежать на полу и плакать. даже если ты не будешь вставать с кровати. даже если ты скажешь, что не стоишь нашего времени. мы останемся. потому что ты — пак сонхун. и ты мой лучший друг. и я люблю тебя, идиота. сонхун дрожал в его объятиях. плечи ходили ходуном. он не плакал — он рыдал, тихо, надрывно, пряча лицо в плече джейка. — я боюсь, — выдохнул он. — я боюсь, что он увидит. — пусть увидит, — сказал джейк. — если он такой светлый, как ты говоришь, он не испугается. он останется. или не останется. но ты не имеешь права выбирать за него. сонхун не ответил. он просто сидел на полу, в объятиях друга, и слушал, как бьётся чужое сердце. и впервые за долгое время ему показалось, что тьма внутри стала чуть меньше. может, на одну слезу. может, на одно «я люблю тебя». — обещай мне кое-что, — сказал джейк. — что? — голос сонхуна был едва слышен. — что завтра ты напишешь хисыну. не жди, пока он напишет первым. просто спроси, как он. или скинь ему мем. или скажи, что он классно поёт в той демке. что-нибудь. пусть знает, что ты тоже думаешь о нём. сонхун молчал минуту. потом кивнул. — попробую. — вот и отлично, — джейк отстранился, вытер рукавом свои глаза — у него тоже текло, хотя он старался этого не показывать. — а теперь давай спать. завтра новый день. может, чуть менее дерьмовый. сонхун поднялся. ноги не слушались, пришлось опереться на стену. они с джейком добрались до кровати, рухнули на чёрное постельное бельё, не раздеваясь. — спокойной ночи, хун, — сказал джейк. — спокойной ночи, — ответил сонхун. он закрыл глаза. внутри всё ещё была пустота. но где-то на самом дне, там, куда сонхун боялся заглядывать, горел маленький огонёк. рыжий. как чико. как волосы хисына под летним солнцем. он не знал, что это значит. но решил, что завтра разберётся.