Тот, кто пахнет лесом…

Слухи в Тэхва-ри распространялись моментально. На следующий день уже полпосёлка знало, что в сером доме с зелёной крышей поселились новенькие: мать и сын. Про мать говорили, что она «совсем плохая» — почти не выходит из дома, а если выходит, то кутается в платки и шарахается от людей. Про сына — что он «странный»: ходит в лес по ночам, никогда не покупает мясо в магазине, а на уроках сидит с отсутствующим видом, но контрольные пишет лучше всех. Тётя Кёнсу из дома напротив рассказывала соседкам через забор: — Я вчера вечером выглянула — а он из лесу выходит. В десятом часу! Темно уже, а он идёт, не спотыкается. Я ему говорю: «Ты что, сынок, в лес ходишь? Там лисы бешеные». А он улыбнулся — и у меня мурашки. Глаза у него… узкие такие, как у зверя. — Тьфу, ерунда, — отмахивался дедушка Сонхо. — У азиатов глаза узкие. Что теперь, каждого подозревать? — А запах? — тётя Кёнсу понизила голос. — Я у него запах чувствую. Не мылом пахнет, не одеколоном. Лесом. И чем-то еще… Не понятным… Зверьем будто… Чан шёл мимо и слышал этот разговор. Ему стало смешно — какие ещё звериные запахи? Бабушки вечно выдумывают. Но что-то в словах соседки было — он и сам замечал за Чонином странности. Во-первых, он никогда не пользовался социальными сетями. Вообще. На вопрос «а есть у тебя Инстаграм?» — Чонин ответил: «Зачем? Там все показывают, что едят. Я и так знаю, что люди едят». Во-вторых, он почти никогда не брал в рот то, что едят люди. На переменах пил воду, мог съесть яблоко или горсть риса, но мясо — никогда. Даже рыбу. — Ты вегетарианец? — спросил его как-то Чан. — Нет, — ответил Чонин, и в его глазах мелькнуло что-то странное. — Просто не люблю, когда еда уже мёртвая. Чан не понял тогда, что это значит. А когда понял — было поздно. В-третьих, Чонин почти не спал. По крайней мере, Чан ни разу не заставал его спящим. Однажды они проговорили всю ночь — сидели на крыше заброшенного склада, смотрели на звёзды и болтали. Чонин был бодр, свеж, ни разу не зевнул. В четыре утра, когда уже начало светать, Чан спросил: — Ты когда спишь вообще? — Днём иногда, — ответил Чонин. — Мама спит днём, а я в это время бодрствую. Мы так привыкли. — Это странно, — сказал Чан. — Я странный, — согласился Чонин, и опять улыбнулся — той улыбкой, от которой у Чана каждый раз замирало сердце. Они подружились быстро. Слишком быстро — как будто знали друг друга много лет. Чонин мог не появляться дня два, а потом вдруг прийти к пилораме и ждать, пока Чан закончит смену. Они гуляли по вечерам, сидели на поляне, разговаривали о книгах и о жизни. Чонин много спрашивал о том, как живут обычные люди — как ходят на работу, зачем платят налоги, почему ссорятся из-за денег. Его вопросы были детскими и в то же время глубокими, как будто он наблюдал за миром со стороны и никак не мог понять его правил. — А ты сам-то откуда? — спросил Чан однажды. — До переезда где жили? — В Сеуле, — ответил Чонин. — Но мне там не нравилось. Слишком много людей. Слишком много шума. Я задыхался. — А здесь не задыхаешься? — Здесь есть лес. — Чонин посмотрел на сосны. — Я люблю лес. Люблю, когда ветер шумит и никого нет рядом. Он замолчал, и Чан заметил, как Чонин вдруг напрягся, принюхался, повернул голову в сторону — туда, где из леса доносился лай собаки. — Что случилось? — Ничего, — ответил Чонин слишком быстро. — Показалось. Но Чан видел — не показалось. Что-то было. Что-то, чего Чонин боялся…