Тот, кто пахнет лесом…

Октябрь выдался на удивление тёплым. Чан ловил себя на том, что всё чаще смотрит на часы в ожидании конца смены. Не потому что устал — а потому что после работы можно было пойти на поляну. Встречи с Чонином стали привычкой. Они не договаривались заранее — Чонин просто появлялся. Иногда Чан приходил — а тот уже сидел на поваленном дереве или лежал в траве, глядя в небо. Иногда Чан ждал по полчаса, прислушивался к шороху листьев, и в какой-то момент слышал шаги — лёгкие, почти бесшумные. Чонин выходил из-за сосен, улыбался и говорил: «Привет. Долго ждал?» — Нет, — врал Чан. Они говорили о разном. Чонин рассказывал про книги — он читал запоем, но странно: запоминал не сюжеты, а отдельные фразы. «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке», — цитировал он как-то вечером. Чан не понял, откуда это, но фраза засела в голове. — А ты кого-нибудь любил? — спросил Чонин, глядя не на Чана, а куда-то вверх, на первые звёзды. Чан замялся. — Не знаю. Наверное, нет. — А как понять, что это оно? — Наверное, когда думаешь о человеке и дышать становится легче, — ответил Чан. И тут же пожалел — слишком откровенно. Чонин повернул голову, посмотрел на него долгим взглядом. В темноте глаза казались почти чёрными, но в них что-то блестело. — Я не умею так, — сказал он тихо. — Для меня всё сложнее. — В каком смысле? — В прямом. Я не знаю, что такое «дышать легче». Я дышу иначе, чем ты. Чан хотел спросить, что это значит, но Чонин вдруг встал и потянулся. — Пойдём, покажу одно место. Он повёл Чана глубже в лес, туда, где Чан никогда не был. Тропинка вилась между стволами, иногда терялась, и Чонин шёл впереди, уверенно, словно видел в темноте. Чан спотыкался о корни, цеплялся за ветки, а Чонин даже не оглядывался. — Ты что, видишь в темноте? — спросил Чан, когда в очередной раз чуть не упал. — Привык, — коротко ответил Чонин. — Тут каждый куст знаю. Они вышли к небольшому ручью. Вода блестела в лунном свете, и Чан вдруг заметил, что луна почти полная — огромная, жёлтая, висящая низко над деревьями. — Красиво, — выдохнул он. — Да, — согласился Чонин и вдруг замолчал. Слишком резко. Встал, как вкопанный, и уставился на луну. — Ты чего? — Ничего. — Чонин отвернулся, провёл рукой по лицу. — Показалось. Чан не понял, но не стал спрашивать. Они посидели у ручья, глядя на воду. Чонин был каким-то напряжённым — всё поглядывал на небо, ёжился, хотя ночь стояла тёплая. — Может, пойдём обратно? — предложил Чан. — Да. Пойдём. Чонин шёл быстро, почти бежал. Чан едва поспевал. На поляне, где они обычно сидели, Чонин резко остановился, повернулся к Чану и сказал: — Завтра не приходи. — Почему? — Просто не приходи. Я не смогу. — Что значит — не сможешь? Чонин сжал губы, не отвечая. В его глазах что-то метнулось — страх? гнев? отчаяние? — но он быстро взял себя в руки. — Маме плохо. Я буду с ней. Всё. Прости. И он ушёл. Даже не попрощался — просто исчез между деревьями, и Чан остался один, гадая, что только что произошло.

****

На следующий день Чан не пошёл в лес. И через день тоже. Он работал, помогал матери. Но мысль о Чонине не отпускала… Что за странные фразы? «Я дышу иначе, чем ты». «Я не умею так». Почему он смотрел на луну с таким ужасом? Почему попросил не приходить? На третий день Чан не выдержал. Он пришёл на поляну после работы — и увидел Чонина. Тот сидел на обычном месте, под сосной, обхватив колени руками. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени, а на губе — запёкшаяся царапина. — Ты приходил? — спросил Чан, садясь рядом. — Я здесь уже час, — ответил Чонин. — Думал, не придёшь. — Ты сказал не приходить. — Я сказал не приходить в тот день. А сегодня — можно. Чан посмотрел на его поцарапанную губу. — Что случилось? Упал? — Да, — слишком быстро ответил Чонин. — В лесу. Темно было. — Ты же хорошо видишь в темноте. — Не всегда. Повисла пауза. Чан чувствовал, что Чонин врёт — но не знал, о чём именно. И вдруг его накрыло. Словно пелену с глаз сняло. Всё, что он замечал в Чонине — странный взгляд, лёгкость движений, нечеловеческую выносливость, отвращение к мясу, бессонницу, страх перед луной — всё это не складывалось в цельную картину: этот парень не такой, как все. И Чану было всё равно. — Чонин, — сказал он, — я хочу тебя спросить. — Что? — Ты… ты нормальный? Ну, в смысле, с тобой всё в порядке? Чонин удивился. Помолчал. Потом усмехнулся — той усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Смотря что считать порядком, — ответил он. — Если нормальный — как все — то нет. Я не такой, как все. Но я не болен, если ты об этом. — Я не о болезни. — А о чём? Чан сам не знал, как сформулировать. Он просто чувствовал — рядом с этим парнем мир становится другим. Более настоящим, что ли… — Забудь, — махнул рукой Чан. — Просто я… мне хорошо с тобой. Даже когда ты странный. — Спасибо, — тихо сказал Чонин. — Мне с тобой тоже. Они сидели в тишине. Луна поднималась выше, и Чонин снова напрягся — но на этот раз не ушёл. Только сжал пальцы в кулаки и закрыл глаза. — Посиди со мной, — попросил он. — Пока не стемнеет. — Уже темнеет, — заметил Чан. — Ещё не совсем. Они просидели до полной темноты. А потом Чонин встал, отряхнул штаны и сказал: — Спокойной ночи, Чан. — Может, провожу? — Не надо. Я быстрее один. И он ушёл — легко, бесшумно, почти не касаясь земли. Чан смотрел ему вслед и думал о том, что сегодня, в эту минуту, он понял главное. Он любит этого парня. Любит безответно, наверное, безрассудно, неправильно — но любит. И ничего не может с этим сделать. Он шёл домой пустыми улицами посёлка, и в голове крутилась та фраза, которую Чонин процитировал несколько дней назад: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке». В тот момент Чан ещё не знал, что это пророчество…