No time to die/Не время умирать

Утро понедельника в Министерстве магии началось с дождя. Серые струи хлестали по окнам четвёртого уровня, заливали свинцовые переплёты рам, барабанили по карнизам с монотонностью метронома. В кабинете главы отдела магических финансов и инвестиций горел камин, отбрасывая пляшущие тени на стопки пергаментов, но уютнее от этого не становилось. Драко Малфой сидел за своим столом и смотрел в стену. Перед ним лежал недописанный отчёт, но он не притрагивался к нему уже битый час. Мысли были далеко — в красном кабриолете, мчащемся по вечернему Лондону. В её голосе, сказавшем «Садись». В запахе сандала и ванили, который, казалось, до сих пор не выветрился из его квартиры. Он не спал. Снова. Третью ночь подряд. Суббота прошла как в тумане. Воскресенье он провёл, перебирая в голове каждую секунду их разговора. Она спрашивала его о работе, о Министерстве, о том, как он изменился. Слушала так, как никто никогда не слушал. И не рассказывала о себе ничего. Ни слова. И это сводило его с ума. Он, Драко Малфой, который привык контролировать всё и всех, который с лёгкостью читал людей и использовал их слабости, — он не мог понять одну-единственную женщину. Она была закрытой книгой, написанной на языке, которого он не знал. Она появлялась — и исчезала. Она дразнила — и отступала. Она задавала вопросы — и не отвечала на его. Почему он вообще об этом думает? Почему она засела у него в голове, как заноза, которую невозможно вытащить? Он пытался анализировать это — и не мог. Раньше такого не случалось. Раньше женщины были для него... развлечением. Способом скоротать время. Никто не задерживался в его мыслях дольше, чем требовалось. А она задержалась. И, кажется, надолго. Он злился. Злился на неё — за то, что она не отвечала. Злился на себя — за то, что вообще спрашивал. Злился на весь мир — за то, что она была такой, чёрт возьми, невыносимо, умопомрачительно интересной. И при этом — абсолютно недоступной. Не физически. Физически она была доступна — она сама пришла к нему, она сама задавала правила. Но она не давала ему главного: себя. Свою историю. Свою душу. Она пряталась за улыбками, за общими фразами, за этим своим «я работала». И он не знал, как пробить эту стену. — Ты опять не спал, — раздался голос от двери. Драко поднял глаза. На пороге стоял Блейз, скрестив руки на груди. Тео, как всегда, маячил за его плечом с неизменной чашкой кофе. — Спал, — сухо ответил Драко. — Врёшь. — Блейз прошёл в кабинет и уселся на край стола, не обращая внимания на испепеляющий взгляд Драко. — У тебя под глазами тени, ты не язвишь, и ты пялишься в стену уже час. Я следил. Это уже не просто задумчивость, Малфой. Это похоже на депрессию. Или на одержимость. — Может, я просто устал от твоего присутствия? — Нет, ты скучал по мне всё воскресенье, я знаю. Но давай без твоих обычных колкостей. Рассказывай, что случилось. Драко перевёл взгляд на Тео. Тот молча закрыл дверь, сел в своё кресло и приготовился слушать. — Вы что, сговорились? — Конечно, — спокойно ответил Тео. — У нас был целый заговор. Со свечами и тайными знаками. И ты даже не представляешь, сколько усилий нам потребовалось, чтобы ты наконец начал говорить. А теперь рассказывай. Драко посмотрел на них — на Блейза, который, несмотря на шутливый тон, смотрел на него с искренним беспокойством, на Тео, чьё молчаливое присутствие всегда действовало на него успокаивающе, — и вдруг почувствовал, что стена, которую он держал всё утро, дала трещину. — Ладно, — сказал он глухо. — Вы хотите знать? Хорошо. Я расскажу. Блейз подался вперёд. Тео поставил чашку на подоконник. — Мы поехали на машине, — начал Драко. — Первые пару минут молчали. Потом я выразил ей соболезнования по поводу мужа. Спросил, как она. — А она? — Блейз, казалось, забыл, что нужно дышать. — Она сказала: «Жива». И улыбнулась. — «Жива»? — Блейз моргнул. — И всё? — И всё. Потом она спросила, как моя работа в Министерстве. Заметила, что я изменился за пять лет. Сказала, что я ни разу не назвал её грязнокровкой, и засмеялась. Тео едва заметно улыбнулся в свою чашку. — Я напрягся, — продолжил Драко. — Но потом начал спрашивать — что у неё была за работа, почему она пропала на пять лет. Она удивилась. Спросила… — он замялся. — Что спросила? — Блейз уже почти лежал на столе. — Спросила: «Ты что, искал меня?» — А ты? — Я промолчал. Блейз медленно выдохнул и откинулся обратно. Его губы растянулись в широчайшей улыбке. — Ты промолчал. То есть ты даже не отрицал. — Я не отрицал, — признал Драко. — Потом я спросил, правда ли, что она хочет переехать. Она подтвердила. Уже перевезла вещи. Я спросил, чем она будет здесь заниматься. Она ответила, что продолжит исследовательскую работу — открыла лабораторию здесь, в Лондоне, — и будет сопровождать фонды, которые они открыли с мужем. И надеется проводить время с друзьями. — С друзьями, — повторил Блейз. — Входишь ли ты в этот список? — Я не спрашивал. — Зря. Хотя, с другой стороны, ты всё ещё Малфой, а она всё ещё Грейнджер. Может, она имела в виду Поттера и Уизли. — Очень смешно. — Я старался. Продолжай. — Потом мы выпили кофе, и она довезла меня до дома. — Драко развёл руками. — Конец. Блейз и Тео переглянулись. В кабинете повисла пауза — долгая, наполненная невысказанным. — И это всё? — спросил Блейз. — Выпили кофе? В машине? — Да. — Она тебя поила кофе? В кабриолете? — У неё был термос. Блейз медленно покачал головой. — У неё был термос, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Женщина, которая организовала самые шикарные похороны десятилетия, которая управляет кабриолетом с рунами на колёсах, которая выглядит так, будто сошла с обложки, — эта женщина поила тебя кофе из термоса в своём автомобиле. И ты хочешь, чтобы я поверил, что ничего больше не было? — Ничего не было. Я же сказал. — Но ведь будет, да? — Блейз прищурился. — Будет ещё встреча? Драко пожал плечами. — Я не знаю. — Не знаешь? — Блейз всплеснул руками. — Как можно не знать? Ты спросил её номер? Ты спросил, когда вы увидитесь снова? Ты хоть что-нибудь спросил? — Я спросил, где она, блядь, была пять лет. Она не ответила. — Не ответила? — Ушла от ответа. Сказала что-то общее. И я заметил, как она сжала термос, когда я спросил про Швейцарию. Как отвела взгляд. Она явно что-то скрывает, и это бесит меня больше всего. — И ты не настаивал? — Нет. Блейз рухнул обратно на стул и драматично прикрыл глаза. — Малфой, — произнёс он. — Я тебя умоляю. Женщина твоей мечты сидит с тобой в машине, пьёт кофе, улыбается, спрашивает, искал ли ты её, — а ты не настаиваешь? Ты же Малфой! Ты всегда получаешь то, что хочешь! — Она вдова, — отрезал Драко. — Её муж погиб несколько месяцев назад. Я не собираюсь устраивать ей чёртов допрос. — Ты не устраиваешь допрос, ты задаёшь вопросы. Это разные вещи. — Он прав, — неожиданно согласился Тео. — Задавать вопросы — это нормально. Особенно если ты хочешь понять, с кем имеешь дело. — Вот! — Блейз ткнул пальцем в Тео. — Даже Нотт это понимает, а он вообще предпочитает молчать. — Я не предпочитаю молчать, — возразил Тео. — Я предпочитаю говорить по делу. — О, так ты считаешь, что Малфой должен снова с ней встретиться? — Безусловно. Но не для того, чтобы допрашивать. Для того, чтобы... — Тео задумался. — Чтобы показать ей, что он готов ждать. Она явно не из тех, кто открывается быстро. Если он будет давить, она закроется ещё сильнее. — И что ты предлагаешь? — спросил Драко, не скрывая сарказма. — Сидеть и медитировать? Посылать ей цветы? Писать сонеты? — Для начала — перестать огрызаться, — спокойно ответил Тео. — И пригласить её куда-нибудь. Не на допрос. Просто... на встречу. Покажи ей, что тебе интересна она сама, а не её тайны. — Это будет сложно, учитывая, что её тайны — это единственное, о чём я, блядь, могу думать. — Вот именно! — подхватил Блейз. — Ты думаешь о ней постоянно. Ты не спишь. Ты не ешь. Ты злишься, как раненый дракон. Это же очевидно! Ты влюбился, Малфой. Драко открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Влюбился? Нет. Это было бы слишком просто. Слишком банально. То, что он чувствовал, было сложнее. Это была смесь любопытства, раздражения, восхищения и какого-то животного, необъяснимого притяжения. Это было наваждение. Одержимость. — Я не влюбился, — сказал он наконец. — Я просто хочу понять. — Конечно, — хмыкнул Блейз. — Именно поэтому ты сидишь и смотришь в стену с лицом трагического героя. — Это моё обычное лицо. — Нет, твоё обычное лицо — это высокомерная маска, под которой ничего не разобрать. А сейчас на тебе лица нет. Ты растерян. Ты не знаешь, что делать. И это... это даже интересно. Я давно не видел тебя таким. — Рад, что я тебя развлекаю. — Ты не развлекаешь. Ты беспокоишь. — Блейз посмотрел на него без тени улыбки. — Я серьёзно, Малфой. Я никогда не видел, чтобы ты так реагировал на женщину. Обычно ты их не замечаешь. А эту ты не можешь выкинуть из головы. Это что-то значит. В кабинете стало тихо. Драко смотрел в стену. Блейз и Тео не нарушали молчания. Они знали: он сейчас думает. Переваривает. Осмысливает. Наконец Драко вздохнул. — Я не знаю, что делать, — признался он. — Я не знаю, как к ней подступиться. Она как... как уравнение с тысячью неизвестных. Я привык, что люди предсказуемы. А она — нет. Она играет по своим правилам. И я не могу понять этих чёртовых правил. — Может, в этом и есть смысл? — тихо сказал Тео. — Может, она не хочет, чтобы ты её понимал? Может, она хочет, чтобы ты просто был рядом? Драко задумался. Эта мысль не приходила ему в голову. Он всегда пытался анализировать, разгадывать, побеждать. А что, если ей не нужна победа? Что, если ей нужно что-то другое? — Я подумаю, — сказал он наконец. — А теперь дайте мне поработать. Блейз поднялся и направился к двери. — Это «я подумаю» звучит многообещающе. Но не думай слишком долго. Она не будет ждать вечно. Тео тоже встал, задержавшись на секунду. — Если что, мы рядом. И да, попробуй сегодня поспать. Ты выглядишь ужасно. — Спасибо за поддержку, Нотт. — Всегда пожалуйста. Они ушли. Драко остался один. Дождь за окном всё ещё барабанил по стеклу. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он вспоминал. Всё, что он рассказал Блейзу и Тео, было правдой — но не всей правдой. Он опустил детали. Не потому что хотел их скрыть, а потому что не мог облечь их в слова. Как объяснить, что он чувствовал, когда она смеялась? Как описать, как ветер играл с её волосами, как красные пряди танцевали в закатном свете, как её глаза — тёплые, с золотыми искрами — смотрели на него с любопытством, которого он не заслуживал? Как рассказать о том, как она спросила: «Ты что, искал меня?» — и как это короткое «я промолчал» на самом деле означало, что он покраснел? Он, Драко Малфой, покраснел, как школьник, и отвёл взгляд, и не нашёл слов. Как передать ту лёгкость, с которой она говорила о его работе, о Министерстве, о переменах в нём самом? «Ты изменился, Драко», — сказала она, и впервые за пять лет кто-то произнёс это без осуждения или подозрения, а как констатацию факта. Как признание. А потом она добавила — негромко, с той самой полуулыбкой, которая сводила его с ума: «Раньше ты бы скорее выпрыгнул из машины, чем согласился пить со мной кофе». И засмеялась — низким, тёплым смехом, от которого у него по спине побежали мурашки. Он тогда подумал: она помнит. Помнит его прежнего. Помнит, каким он был, — и всё равно сидит рядом, и всё равно улыбается, и всё равно наливает ему кофе из своего термоса. Она спрашивала о нём. Не о войне. Не о прошлом. О нём — о его работе, о его друзьях, о том, как он живёт сейчас. И слушала. Действительно слушала — подавшись чуть вперёд, не перебивая, улыбаясь краешком губ. Её пальцы рассеянно поглаживали край термоса, и он поймал себя на том, что смотрит на эти пальцы — тонкие, с аккуратным маникюром, без колец, — и думает о том, что они, наверное, тёплые. Когда он рассказывал об отделе, о том, как выстраивал его с нуля, она сказала: «Это впечатляет». И это не было дежурным комплиментом. Это было искренне. Она даже чуть наклонила голову набок, изучая его, словно видела впервые — и увиденное ей нравилось. «Расскажи мне о себе», — попросила она, когда машина остановилась у набережной. И он рассказал. О Нарциссе, которая переехала во Францию и выращивает розы. О Люциусе, с которым он не виделся три года — и не жалеет об этом. О Метке, которая теперь просто шрам. О том, как трудно было первые два года, когда любой косой взгляд казался обвинением. Он говорил и говорил — и не мог остановиться, потому что она слушала так, как его не слушал никто и никогда. В её глазах не было жалости. Только внимание. Только интерес. Только что-то ещё, чему он боялся дать название. Но когда он спрашивал о ней — она уходила. «Где ты была эти пять лет, Грейнджер? Чем на самом деле занималась? Почему исчезла?» «Я работала», — отвечала она и улыбалась. «Я много работала». И всё. Никаких подробностей. Никаких имён, дат, событий. Только общие фразы. Только улыбка, которая становилась чуть более напряжённой — на какую-то долю секунды, едва уловимо, но он заметил. Он заметил, как её пальцы чуть сильнее сжали термос, когда он спросил про Швейцарию. Как она отводила взгляд в сторону, на реку, когда он попытался копнуть глубже. Как уголок её губ на мгновение замер, прежде чем снова изогнуться в улыбке. «Я была в Центре Фламеля. Занималась исследованиями. Ничего интересного». Ничего интересного. Она говорила это с такой лёгкостью, словно речь шла о погоде, — но её глаза говорили другое. В них была тень. Что-то, спрятанное глубоко, под слоем уверенности и шарма. Что-то, что она не готова была показать. Она была закрытой. Как сейф с неизвестным кодом. Она с радостью говорила о нём — но не о себе. И это сводило его с ума. Они пили кофе — горячий, чёрный, из термоса, который она достала из бардачка. Машина стояла на набережной, и огни Лондона отражались в тёмной воде Темзы. Они говорили — или, скорее, он говорил, а она слушала, и ему казалось, что он может рассказывать ей всё. Что он уже рассказал ей всё — даже то, чего не рассказывал никому. Когда он вышел из машины у своего дома, она заглушила мотор и повернулась к нему, положив локоть на дверцу. Просто посмотрела — долгим, тёплым взглядом, который сказал больше, чем любые слова. Ветер шевелил её волосы, красные пряди мерцали в свете фонарей, и она была так красива, что у него перехватило дыхание. «До встречи, Драко», — произнесла она, и его имя в её устах прозвучало как обещание. Как интимная тайна, которую она доверила только ему. Как приглашение, от которого он не мог отказаться. Он стоял на тротуаре и смотрел, как красный кабриолет исчезает за поворотом. И думал только об одном: он всё ещё ничего о ней не знает. Она была загадкой, которую он не мог разгадать. Она была дверью, которую он не мог открыть. Она была женщиной, которая пригласила его в свою машину, напоила кофе, расспросила о жизни — и не дала ничего взамен. Но она сказала «До встречи». И этого было достаточно, чтобы он не спал всю ночь.

***

К концу рабочего дня дождь стих. Драко собирал пергаменты, готовясь уходить, когда в окно его кабинета что-то ударилось — легонько, как будто бросили камешек. Он обернулся. За стеклом, мокрым от дождя, парила сова — маленькая, изящная, с серебристым оперением. Она держала в клюве сложенный пергамент, перевязанный простой бечёвкой. Драко открыл окно. Сова бесшумно влетела в кабинет, бросила записку на стол и тут же унеслась обратно, не дожидаясь ответа. Никакого герба. Никакой печати. Только бечёвка и пергамент. Он развернул записку. Почерк был ровным, элегантным — не тот торопливый, которым она строчила конспекты в Хогвартсе, а новый, взрослый, уверенный. Всего одна строка. «Хочу видеть, что ты скрываешь под одеждой после ужина в пятницу. ГГ» Драко замер. Перечитал. Ещё раз. И ещё. Буквы не изменились. Слова остались теми же. Это не была шутка. Это не была случайность. Это была Гермиона Грейнджер — та самая, которая уходила от любых вопросов, которая пряталась за улыбками и общими фразами, — и она только что назначила ему свидание. Нет, не свидание. Нечто большее. Нечто совершенно, абсолютно, головокружительно прямое. Он стоял посреди кабинета с пергаментом в руках и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. В висках пульсировало. Пальцы, сжимавшие записку, чуть дрожали. — Это от неё, да? Драко поднял голову. Блейз стоял в дверях — без обычной ухмылки, без насмешки. Он просто смотрел на Драко и ждал ответа, хотя ответ был написан у того на лице. Тео стоял чуть позади, и выражение его лица было мягче обычного. — Ты даже не спрашиваешь, кто это, — заметил Драко. — А надо? — Блейз шагнул в кабинет. — У тебя такое лицо, будто ты только что увидел солнце после пяти лет дождя. Это может быть только она. Драко не ответил. Он сложил пергамент — аккуратно, как драгоценность, — и убрал во внутренний карман мантии, поближе к сердцу. — Пятница, — сказал он тихо, скорее себе, чем им. — Что — пятница? — Блейз оживился, но Тео положил руку ему на плечо — короткий, сдерживающий жест. — Не сейчас, — сказал Тео. Блейз посмотрел на него, потом на Драко, потом снова на Тео — и неожиданно кивнул. — Ладно. Не сейчас. — Он отступил к двери. — Но когда «сейчас» наступит, Малфой, ты расскажешь. Мы имеем право знать. Мы твои свидетели. — Свидетели чего? — спросил Драко, всё ещё глядя на то место на груди, где лежала записка. — Того, как Драко Малфой падает, — ответил Блейз. — И, кажется, не хочет, чтобы его ловили. Он ушёл, и Тео ушёл вслед за ним, тихо прикрыв дверь. Драко остался один. Дождь за окном прекратился, и сквозь тучи начал пробиваться запоздалый солнечный луч — тонкий, золотой, похожий на обещание. Он думал только об одном. Пятница. Ужин. И то, что будет после.