No time to die/Не время умирать

День за днём тянулся в рабочем ритме — отчёты, совещания, бесконечные пергаменты, — но Драко Малфой впервые за долгое время не замечал усталости. Он приходил раньше всех и уходил последним, задерживаясь в кабинете до позднего вечера, но мысли его были далеки от работы. Он ждал пятницы. Каждый звон колоколов на министерской башне, каждый перевёрнутый лист календаря приближали его к ней — и одновременно заставляли сомневаться. От Гермионы не было больше никаких вестей. Ни совы, ни записки, ни случайной встречи в коридорах, которые он, чего уж греха таить, высматривал с болезненным вниманием. Тишина. Она пригласила его — и замолчала. И эта тишина была громче любого крика. Он прокручивал в голове их встречи. Похороны: одинокая фигура на аллее, ветер в волосах, короткий взгляд через всё кладбище — она была призраком, скорбящей вдовой, прекрасной в своём горе. Турнир: она спускается с мотоцикла, снимает шлем, волосы рассыпаются по плечам, и сто тысяч человек замирают. Гримёрная: кружево, кожа, её дыхание у его уха и тихое «понравилось зрелище?». Кабриолет: кофе на набережной, её пальцы, поглаживающие термос, её улыбка, её ускользающие ответы. А потом — записка, от которой у него до сих пор перехватывало дыхание. Но чем ближе была пятница, тем сильнее он злился. Она играла с ним. Она держала его на крючке, как рыбку, которая заглотила наживку и теперь беспомощно дёргалась. Она заставляла его ждать — и молчала. Ни одной совы. Ни одного намёка. Только та записка — и всё. Драко Малфой, который никогда никого не ждал, теперь каждое утро проверял почту, как мальчишка, надеющийся на письмо. Это унижало. Это бесило. Но он ничего не мог с собой поделать. Он вспоминал её волосы — длинные, блестящие, с этими дьявольскими красными прядями, которые горели в любом свете. Её кожу — гладкую, чуть тронутую солнцем, безупречную. Её улыбку — полуулыбку, хитрую, дерзкую, знающую. Она двигалась так, словно воздух расступался перед ней. Она говорила так, словно каждое слово было частью игры. Она смотрела так, словно видела его насквозь. От неё исходил этот запах — сандал и ваниль, — но за ним стояло что-то большее. Не просто духи. Не просто внешность. От неё веяло уверенностью, силой, опасностью. От неё, подумал он однажды ночью, глядя в потолок, просто пахнет сексом.

***

В пятницу утром Драко зашёл в лифт Министерства одним из первых. Через пару остановок кабина заполнилась — волшебники и ведьмы в мантиях, с портфелями и папками, теснились плечом к плечу. Драко отступил к дальней стене и рассеянно смотрел на мелькающие уровни. На одном из этажей в лифт вошли Гарри Поттер и Рон Уизли. Они встали впереди, не заметив его за спинами других пассажиров. Рон выглядел взволнованным — он то и дело поправлял воротник мантии и косился на Гарри с выражением, которое Драко слишком хорошо знал. Так выглядит человек, который хочет спросить о чём-то важном, но боится услышать ответ. — Слушай, Гарри, — начал Рон, понизив голос, но в тесной кабине лифта каждое слово было слышно. — Ты говорил, что Гермиона переехала. Куда именно? Ты знаешь её адрес? Драко напрягся. Гарри покачал головой: — Адрес знает только Джинни. Гермиона просила не разглашать. — Но она переехала одна? — спросил Рон. — То есть… совсем одна? Гарри замялся. Лифт дёрнулся, проезжая очередной уровень. Когда он заговорил, его голос звучал осторожно — пожалуй, даже слишком осторожно, словно он ступал по тонкому льду: — Слушай, Рон… я правда не знаю всех обстоятельств. Если хочешь — спроси у Джинни. Это не мне рассказывать. Драко замер. Это был не ответ — и одновременно ответ. Поттер не сказал «да» и не сказал «нет». Он ушёл в сторону, и именно это ускользание было красноречивее любого признания. — То есть ты намекаешь, что она там с кем-то? — Рон повысил голос, и несколько голов в лифте повернулись в его сторону. Он тут же понизил тон, наклонился ближе к Гарри. — Она только что похоронила мужа и уже с кем-то встречается? Не ожидал от неё. Честно — не ожидал. Гарри пожал плечами и отвернулся, глядя на двери лифта. — Я не буду это обсуждать, Рон. Это её жизнь. Лифт звякнул, двери открылись на уровне Аврората. Гарри и Рон вышли, всё ещё о чём-то переговариваясь вполголоса. Двери закрылись. Драко остался стоять, прижатый к стене, и чувствовал, как внутри всё рушится. Не одна. Она переехала не одна. Поттер не подтвердил — но и не опроверг. А это, учитывая всё, что Драко знал о Гарри Поттере, означало: правда такова, что её не хотят произносить вслух. Он стиснул зубы и заставил себя выдохнуть. Лицо его осталось бесстрастным, словно он только что услышал прогноз погоды, а не новость, от которой внутри всё перевернулось. Ну и что? Пусть живёт с кем хочет. Это её дело. Он просто… приглашён на ужин. Просто секс. Ничего большего. Ему всё равно. Ложь. Грёбаная, отвратительная ложь, которой он пытался себя успокоить. Ему было не всё равно. Его разрывало изнутри. Кто он? Тот самый мужчина, что подвозил её на мотоцикле? Она спит с ним? Живёт с ним? А он, Драко, — просто развлечение на вечер? Игрушка, которую она решила попробовать? Кровь закипала в жилах при одной мысли об этом. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ревность — грязная, липкая, неконтролируемая — затапливала его. Но он не покажет этого. Ни за что. Она не увидит, что её слова — или её молчание — имеют над ним власть. Сегодня он будет спокоен. Сегодня он будет холоден. Сегодня он получит ответы — даже если ради этого придётся переступить через собственную гордость. Лифт доехал до его этажа. Драко вышел на негнущихся ногах и направился к кабинету. В висках стучало. В груди поселился холодный, липкий страх — не тот, который он испытывал во время войны, а другой. Страх разочарования. Страх, что всё, что он себе напридумывал за эти месяцы, — мираж. А вдруг она передумала? Вдруг записка была импульсом, минутной прихотью, о которой она уже пожалела? Вдруг сегодня утром она проснулась, посмотрела на того, кто спит рядом с ней, — и решила, что Драко Малфой ей не нужен? Он ведь до сих пор не знал ни времени, ни места. Только «пятница». Только «после ужина». А вдруг… Он открыл дверь кабинета. На его столе сидела сова — та самая, серебристая, изящная. В клюве она держала пергамент. Драко подошёл, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Сова бросила записку на стол и унеслась в окно. Он развернул пергамент. Всего несколько слов, написанных тем же ровным, элегантным почерком. «Сегодня в 19:00. „Серебряный олень“. Столик на твоё имя. ГГ» Он выдохнул. Она не передумала. Она просто ждала пятницы — так же, как он.

***

День пролетел быстро. Блейз и Тео были на совещаниях и встречах — Драко слышал, как Блейз ворчал, что придётся сидеть в каком-то скучном комитете до вечера, — и это было к лучшему. Он не хотел, чтобы его допрашивали. Не сегодня. Сегодня он должен был сосредоточиться. В пять часов он освободился. Через общий камин Министерства он перенёсся в городской дом — небольшой, но элегантный особняк в магловском районе Лондона, который он приобрёл несколько лет назад, когда решил, что Малфой-мэнор останется в прошлом вместе с Люциусом и всем, что тот олицетворял. Здесь было тихо, чисто и пахло деревом и кожей. Он принял душ — долгий, горячий, позволяя воде смыть напряжение дня. Потом встал перед зеркалом и посмотрел на себя. На него смотрел мужчина, который мало напоминал того измождённого юношу из зала суда. За пять лет он изменился — и дело было не только в том, что плечи стали шире, а челюсть — твёрже. Тело, которое он видел в отражении, было результатом многолетней работы: широкие плечи, рельефные мышцы груди и рук, чёткая линия ключиц, переходящая в плоский, подтянутый живот. Ни капли лишнего. Только сухие, тренированные мышцы, обтянутые бледной кожей, на которой светлые волосы были почти незаметны. Годы тренировок — сначала чтобы выжить, потом чтобы забыться, потом просто потому, что вошло в привычку, — вылепили из него хищника. Он знал, что красивая внешность — это оружие, и он научился им пользоваться. Но сейчас, глядя на себя в зеркало, он думал не о красоте. Он думал о том, как она будет смотреть на него — так же, как в гримёрной? Или иначе? Он одевался медленно, тщательно, как перед дуэлью. Тёмно-серая рубашка из тончайшего хлопка — верхняя пуговица расстёгнута, ровно настолько, чтобы выглядеть расслабленно, а не небрежно. Чёрные брюки, подогнанные по фигуре, облегали бёдра и подчёркивали длинные ноги. Чёрный пиджак — классический, но облегающий, подчёркивающий линию плеч и сужающийся к талии. Никакой мантии — он хотел быть сегодня не главой отдела, не Малфоем, а просто собой. Запонки с серебряными змейками — единственная дань семейной традиции. Волосы он зачесал назад, оставив их чуть длиннее, чем носил обычно, и одна прядь всё время падала на лоб. На запястье — кожаный ремешок часов. От него пахло дорогим одеколоном — древесные ноты с горьковатым оттенком цитруса. Он долго смотрел в зеркало и думал. Как пройдёт этот вечер? О чём они будут говорить? Она снова будет уходить от ответов — или на этот раз он сумеет пробиться сквозь её защиту? Она придёт одна — или упомянет того, с кем переехала? И главное — чего она хочет? Зачем она его пригласила? Зачем эта записка с её прямым, дерзким, недвусмысленным предложением? Он вспомнил слова Поттера из лифта: «Я правда не знаю всех обстоятельств». Они жгли его изнутри. Но ещё сильнее жгло другое воспоминание: как она сказала «до встречи, Драко» — и его имя в её устах прозвучало обещанием. Он одёрнул пиджак, поправил запонки и вышел из дома.

***

«Серебряный олень» был одним из тех ресторанов, о которых не пишут в «Пророке», но которые знают все, кто хоть что-то значит в магическом Лондоне. Он располагался в старом особняке на тихой улице в Косом переулке — снаружи ни вывески, ни указателя, только маленькая серебряная табличка на двери. Внутри всё дышало сдержанной роскошью: приглушённый свет магических свечей, тёмное дерево, белые скатерти, живая арфа, которая играла сама по себе в углу. Пахло дорогим вином, трюфелями и чем-то ещё — возможно, деньгами. Драко вошёл ровно в семь. Метрдотель — пожилой волшебник с безупречными манерами — проводил его к столику в укромной нише, отделённой от основного зала живой изгородью из серебристого плюща. Ниша была идеальной: достаточно уединённой, чтобы разговор оставался приватным, но с отличным обзором на весь зал. Её ещё не было. Драко заказал бутылку красного вина — «Шато Морган» урожая позапрошлого года — и принялся ждать, медленно вращая бокал в пальцах. Он осматривал зал с привычной наблюдательностью. Через несколько столов расположилась компания деловых мужчин в дорогих мантиях — судя по обрывкам фраз, они обсуждали какой-то торговый контракт. Две пожилые ведьмы пили шампанское и тихо переговаривались. Молодая пара у окна держалась за руки. И вдруг все они замолчали. Сначала это была тишина — странная, синхронная, как будто кто-то нажал на паузу. Деловые мужчины перестали обсуждать контракт. Пожилые ведьмы замерли с бокалами у губ. Молодой человек у окна отпустил руку своей спутницы и уставился куда-то в сторону входа. А потом по залу прокатился шёпот — тихий, но отчётливый, как шелест листьев перед грозой. Драко проследил за их взглядами. По проходу между столиками шла Гермиона. Она была в чёрном платье — и этого слова было недостаточно. Платье облегало её фигуру, как вода, струясь от плеч до середины бедра. Тонкие бретельки открывали ключицы и линию плеч. Вырез был глубоким, но не вульгарным — ровно настолько, чтобы мужское воображение дорисовало всё, что скрыто тканью. Ткань мерцала в свете свечей — чёрный шёлк с едва заметным серебристым отливом. На шее — тонкая цепочка с маленьким бриллиантом, который лежал в ямочке между ключицами, как капля света. Туфли на высоком каблуке удлиняли её ноги до бесконечности. Волосы были собраны в низкий узел на затылке, но несколько прядей — включая одну красную — выбились и обрамляли лицо, подчёркивая скулы и линию подбородка. Она шла сквозь зал, и все оборачивались. Мужчины за деловым столом откровенно пялились — один из них, седой волшебник с дорогим перстнем, кажется, забыл закрыть рот. Пожилые ведьмы перешёптывались, прикрывая губы веерами. Молодой человек у окна получил от своей спутницы ощутимый тычок локтем и всё равно не мог отвести взгляд. От неё веяло сексом — не пошлым, не дешёвым, а тем сексом, который начинается в голове задолго до того, как двое касаются друг друга. От неё веяло силой. Она знала, что на неё смотрят. Она знала, что каждый мужчина в этом зале сейчас представляет её в своей постели. И ей было всё равно — потому что она смотрела только на одного. Прямо в глаза Драко. Она подошла к столику, и он поднялся. На мгновение они замерли друг напротив друга — он в своём сером и чёрном, она в своём шёлке и серебре. — Драко, — произнесла она, и её голос прозвучал низко и тепло, как глоток виски в холодный вечер. Она подалась вперёд и легко коснулась губами его щеки — сухо, коротко, но достаточно, чтобы он почувствовал тепло её дыхания и запах её духов. Сандал. Ваниль. И что-то ещё — что-то, от чего кровь побежала быстрее. — Здравствуй, — сказал он, и его голос, к собственному удивлению, прозвучал ровно. Она села напротив — плавно, как танцовщица, — положила сумочку на соседний стул и оглядела зал с лёгкой, едва заметной усмешкой. — Милое место. Ты уже заказал вино? Отлично. — Она взяла бутылку, прочитала этикетку и одобрительно кивнула. — У тебя хороший вкус. — Я знаю. Она засмеялась — тихо, низко, — и Драко почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Она была расслаблена и уверена в себе, как хищница на своей территории. Она знала себе цену. Она не играла в скромность, не притворялась смущённой, не строила из себя женщину, которой нужна чья-то оценка. Она пришла сюда, потому что хотела. И это было чертовски привлекательно. Они заказали блюда — лёгкие, изысканные, какие полагаются в таких местах, — и налили по бокалу вина. Гости ресторана всё ещё бросали на них взгляды — точнее, на неё. Драко заметил, как деловые мужчины за соседним столом то и дело косятся в их сторону, и почувствовал неожиданный укол собственнической гордости. Она пришла с ним. Она смотрит на него. Пусть смотрят. Пусть завидуют. — Как прошла твоя неделя? — спросила она, делая глоток. — Было что-то увлекательное? — Работа, — ответил он. — Много работы. Ничего увлекательного. — Ты трудоголик, Драко? — Я человек, который привык доводить дела до конца. — Я помню, — она улыбнулась. — Ты всегда таким был. Просто раньше ты доводил до конца не те дела. Он хмыкнул и отпил вина. — А ты, значит, доводила до конца правильные? — Я доводила до конца те, что считала правильными. Иногда ошибалась. — Например? — Например, думала, что смогу спасти всех. Оказалось — нет. Он посмотрел на неё внимательнее. Она проговорила это легко, почти небрежно, но в глубине её глаз мелькнуло что-то, что не вязалось с этой лёгкостью. Старая боль. Тщательно спрятанная, но всё ещё живая. — Ты спасла меня, — сказал он тихо. — На суде. Если ты забыла. — Я не забыла. — Она подняла бокал и посмотрела на него поверх края. — Но ты сам себя спас, Малфой. Я просто сказала правду. — Ты рисковала. Ради меня. Ради того, кто называл тебя грязнокровкой. — Ты был ребёнком, которому приставили палочку к горлу, — повторила она свои же слова из зала суда, и её голос прозвучал мягко, но твёрдо. — Я не могла позволить, чтобы тебя судили за то, что сделал Волдеморт. Он молчал. Эти слова — они жгли. Он помнил тот день до мельчайших деталей: её прямую спину, её чистый голос, её взгляд, который ни разу не дрогнул. И свой стыд — удушливый, горький, разъедающий. Он так и не поблагодарил её. Не тогда. Не сейчас. — Я не говорил тебе спасибо, — произнёс он наконец. — За то, что ты сделала. — Ты только что сказал. — Она улыбнулась, и на этот раз улыбка была другой — теплее, без обычной хитринки. — Я ценю это. Они помолчали. Молчание не было неловким — скорее, наполненным. А потом она сменила тему, и он позволил ей это сделать. Они говорили о пустяках — о квиддиче, о Министерстве, о Гарри и Джинни, о Лондоне. Она спрашивала о Блейзе и Тео, которых после турнира явно запомнила, и смеялась, когда он описывал, как Блейз пытался ухаживать за шведкой из «Гарпий», а Тео с каменным лицом комментировал это. Она рассказывала о Джинни — как та готовится к новому сезону, как они видятся теперь чаще. Она была лёгкой, остроумной, живой. И при этом — абсолютно закрытой. Когда еда закончилась и тарелки унесли, что-то изменилось. Драко заметил это по её взгляду. Из тёплого и расслабленного он стал другим — острым, сфокусированным, голодным. Это был не голод до еды. Это был голод до чего-то совершенно иного. Её глаза встретились с его глазами — и в этом взгляде не было ни стеснения, ни недомолвок. Она смотрела на него так, словно уже всё решила. — К тебе, — сказала она. Коротко. Чётко. Не предложение. Не вопрос. Приказ. — Сейчас. Драко почувствовал, как внутри всё сжалось. Прямолинейность этой женщины сбивала с ног. Она не играла в игры, которые обычно играют ведьмы на свиданиях. Она не жеманилась, не опускала ресниц, не ждала, что он сделает первый шаг. Она брала то, что хотела. И сейчас она хотела его. Он бросил на стол несколько галеонов, поднялся и подал ей руку. Она приняла её — её пальцы были тёплыми и сухими. Он взял её под локоть, и они вышли из ресторана. За их спинами снова зашептались, но им было всё равно. На улице было тихо и прохладно. Фонари горели мягким золотым светом. — Держись за меня, — сказал он. Она положила ладонь на его предплечье. Он аппарировал.

***

Особняк Драко встретил их тишиной и полумраком. Он зажёг свет движением палочки — мягкий, приглушённый, — и повернулся к ней. Гермиона уже сняла туфли — просто сбросила их у порога, как будто была здесь сотню раз. Она стояла босиком на тёмном паркете и оглядывала пространство с лёгким, оценивающим интересом. Гостиная была выдержана в тёмных тонах — серый бархат дивана, чёрный рояль в углу, камин, облицованный мрамором, книжные полки до потолка. Никаких фамильных портретов. Никаких напоминаний о прошлом. — У тебя очень мило, — произнесла она и, не дожидаясь приглашения, двинулась вглубь квартиры. Босиком. Уверенно. Словно она уже знала, куда идти. Сумочка и туфли остались у входа — она бросила их не глядя. — Выпьешь? — спросил он, провожая её взглядом. — Да. Он подошёл к бару — небольшому столику у окна — и налил два бокала виски. Огненный, выдержанный. Когда он обернулся, она уже сидела в его любимом кожаном кресле у камина, подобрав ноги под себя. Пламя отбрасывало тени на её лицо, играло в бриллианте на шее, скользило по шёлку платья. Она была похожа на картину, которую он хотел бы повесить в этой комнате навсегда. Он протянул ей бокал. Она приняла его, сделала глоток — медленно, смакуя, — и поставила бокал на подлокотник. Когда она заговорила, её голос был другим. Ниже. Тягуче. Он обволакивал, как дым. — Хорошо, — произнесла она. — Раздевайся. Драко замер с бокалом в руке. — Что? — Ты слышал. — Она откинулась на спинку кресла и посмотрела на него тем самым взглядом — голодным, властным, сексуальным до дрожи. — Теперь я посмотрю, что у тебя под одеждой. Он сглотнул. Никогда в жизни — никогда, за все свои годы, со всеми женщинами, которые у него были, — он не встречал такой прямолинейности. Это не было игрой. Это не было кокетством. Это была женщина, которая точно знала, чего хочет. И он подчинился. Медленно — потому что спешить было некуда, потому что она смотрела, потому что каждое движение было частью спектакля, — он снял пиджак и отбросил его на диван. Потом расстегнул запонки — одну, вторую, — положил их на каминную полку. Потом пуговицы рубашки — одну за другой, не отрывая взгляда от её глаз. Ткань скользнула с плеч и упала на пол. Он остался стоять перед ней — обнажённый по пояс, в одних брюках. Свет камина обрисовывал его плечи, грудь, линию пресса. Он знал, что выглядит хорошо — годы тренировок не прошли даром, — но под её взглядом он чувствовал себя иначе, чем когда-либо. Она смотрела на него, как скульптор смотрит на мрамор — оценивающе, изучающе, с лёгким прищуром. И от этого взгляда по его коже побежал жар — не смущение, а что-то другое. Что-то, от чего кровь загудела в ушах, а пальцы чуть дрогнули, когда он взялся за ремень. — Дальше, — сказала она. Он расстегнул ремень. Потом брюки. Сбросил их. Остался только в боксёрах — чёрных, облегающих, — и на мгновение замешкался. Сердце колотилось где-то в горле. Он вдруг остро ощутил всё: тепло камина на коже, текстуру паркета под босыми ступнями, тишину комнаты, её дыхание — медленное, ровное, хищное. Он чувствовал себя уязвимым — и одновременно это было самое возбуждающее чувство в его жизни. — Всё, — произнесла она, и это прозвучало как последнее предупреждение. Он стянул боксёры. Теперь он стоял перед ней полностью обнажённый — в отблесках каминного пламени, в тишине своей гостиной, перед женщиной, которая смотрела на него как хищница, изучающая свою добычу. Она не краснела. Не отводила взгляда. Она скользила глазами по его телу — по плечам, по груди, по животу, ниже, — и в её взгляде было чистое, неприкрытое восхищение. Она рассматривала его, как произведение искусства, как нечто, что принадлежало ей по праву. И Драко чувствовал, как под её взглядом он перестаёт быть просто мужчиной — он становится объектом желания, и это ощущение было почти невыносимым в своей остроте. В камине треснуло полено. Искры взметнулись вверх. Гермиона Грейнджер медленно, очень медленно улыбнулась. — Прекрасно, — произнесла она, и это слово прозвучало как приговор — или как обещание.