Воды Солнца

Третья неделя пребывания в Бате началась для Кастиэля Новака с события столь внезапного и потрясающего, что он не мог выбросить его из головы, как ни старался, ибо смерть, даже самая обыкновенная, всегда находила в его душе болезненный отклик, который, казалось бы, давно уже должен был притупиться после всего, что он видел на полях сражений в Индии. Утро выдалось серым и промозглым, как и все предыдущие. В купальне в тот день было непривычно многолюдно. Помимо Кастиэля, в бассейн опустили ещё четверых пациентов. Новак занял своё обычное место у края, где вода была чуть мельче, и приготовился к привычному часу неподвижного стояния под чужими руками, которое, как он обнаружил за последние дни, становилось тем легче, чем меньше он думал о самом процессе. Санитар, который держал его, оказался не тем, к кому он привык за последнее время, а другим молодым человеком, чьё имя и лицо Кастиэль не удосужился запомнить, ибо не видел в том никакой надобности; руки его были нетерпеливы, пальцы то сжимали плечи слишком сильно, то почти отпускали, и Кастиэль чувствовал себя не столько пациентом, вверенным заботам опытного служителя, сколько бездушной вещью, которую перекладывают с места на место без всякого понимания того, где ей надлежит находиться. Впрочем, ему было всё равно. Сегодня он думал не о руках санитара, а о том, что видел вчера в коридоре терм, когда выходил после процедуры: длинные носилки с телом, накрытым простынею, и двух санитаров, которые тащили их к чёрному ходу. Не прошло и четверти часа с момента погружения, как случилось нечто, заставившее Кастиэля забыть и о неловких руках санитара, и о вчерашних носилках, и о всех прочих тревогах, наполнявших его голову в последние дни. Пациент, стоявший двумя позициями левее, вдруг издал странный, гортанный звук. Кастиэль повернул голову и увидел, как пожилой джентльмен, которого он прежде не раз замечал в гостиной пансиона за неторопливой беседой с другими постояльцами, внезапно начал биться в судорогах. Тело его выгнулось дугой с такой силой, что, казалось, вот-вот переломится пополам; голова запрокинулась, открывая посиневшую, набухшую венами шею, а изо рта пошла белая пена, смешанная с водой, которую он, должно быть, вдохнул в припадке. Санитар, державший его, попытался удержать, но судороги были столь яростны, что цепи, на которых опускали пациента, натянулись с противным, леденящим душу скрежетом, и через несколько бесконечно долгих секунд тело обмякло, повиснув на руках у растерянного служителя, словно тряпичная кукла, из которой высыпали все опилки, удерживавшие её форму. — Помогите! — закричал санитар. — Человеку плохо! На шум сбежались другие служители, и Кастиэль, стоя в воде, не в силах отвести взгляд, наблюдал, как они вытащили несчастного из бассейна, положили на холодный каменный пол, кто-то начал делать ему искусственное дыхание. Он смотрел, как бледное, синюшное лицо старика медленно приобретает восковой оттенок, который мужчина знал слишком хорошо — цвет, означавший, что душа уже покинула тело и тщетны любые попытки вернуть её обратно. — Сердечный приступ, — объявил подоспевший доктор Мортон, бегло осмотрев пациента. — Отнесите его в подсобку. Я займусь им позже. Кастиэль слышал эти слова и знал, что они означают на самом деле, ибо не раз и сам произносил их в тех случаях, когда истинная причина смерти была ему неясна или когда он не желал её объяснять родственникам покойного. «Сердечный приступ» — так врачи называют смерть, когда не хотят признаваться, что не понимают её природы, и это название становится своего рода щитом, за которым удобно укрываться от неудобных вопросов. Он видел лицо умершего: синюшное, искажённое судорогой, с запёкшейся пеной в уголках губ, оно чем-то неуловимо напоминало ему лица солдат, которых он не смог спасти под Серингапатамом, тех, кто умирал от столбняка после ран, нанесённых ржавыми штыками. Но не столбняк, нет, при столбняке судороги иные, более мелкие, и смерть наступает от удушья, а не от остановки сердца. Что-то другое. Какая-то другая болезнь, которой он не знал, но которую его профессиональное чутьё, обострённое годами практики, подсказывало ему: это не случайность, не единичный несчастный случай, не простая слабость сердца, которой можно объяснить всё и ничего. Процедуру для остальных пациентов прервали. Кастиэля вытащили из воды, и санитар, который должен был вести его на пассивную гимнастику, сказал, что сегодня массажа не будет, ибо все служители заняты с телом покойного и некому проводить процедуры. Кастиэль оделся молча, не задавая вопросов и вышел из терм с тяжёлым, гнетущим чувством в груди. По дороге в пансион, под мелким, противным дождём, что, казалось, пронизывал до костей, он слышал, как другие пациенты, тоже покинувшие термы раньше времени, обсуждали случившееся; их голоса долетали до него обрывками, вплетаясь в шум дождя, цокот копыт по мокрой мостовой и далёкие крики разносчиков, предлагавших свой товар под жалкими навесами. — Это уже пятый за последние три недели, — говорил один толстый джентльмен в синем сюртуке, с таким видом, будто обсуждал цены на рынке или качество дорожного покрытия. — Моя жена, знаете ли, начинает бояться воды. Говорит, что она заражена. Вся эта история начинает походить на дурную шутку. — Вздор! — отвечал ему другой, худой, с бакенбардами, пренебрежительно махнув рукой, словно отгонял назойливую муху. — Доктор Мортон сказал — сердечные приступы. У всех этих пациентов были слабые сердца, и никто не застрахован, особенно в таком возрасте, когда годы берут своё. — Но тот молодой человек в прошлую среду — ему было не больше тридцати. Откуда у него, скажите на милость, слабое сердце? — А кто его знает. Может, порок. Или образ жизни, который он вёл до приезда сюда. Нынче молодёжь, знаете ли, не бережёт себя. Эти лондонские развлечения никого до добра не доводят. Кастиэль слушал, не вступая в разговор, ибо не видел в том смысла, и в голове его крутились те же вопросы, которые задавал толстый джентльмен в синем сюртуке. Пятый за три недели. Пятый с одинаковыми симптомами. Пятый, кого вынесли из воды на носилках, синюшного и мёртвого, и каждый раз доктор Мортон произносил одно и то же: сердечный приступ, слабое сердце, не повезло, такова жизнь. Он вдруг осознал, что и сам каждое утро погружается в эту воду, что и его могут вытащить из бассейна с посиневшим лицом, и никто не назовёт истинную причину его смерти, если она случится, и все сделают вид, что поверили в «сердечный приступ». Эта мысль, ворвавшаяся в сознание внезапно и незвано, заставила его похолодеть: не от страха смерти, которую он давно перестал бояться, ибо смерть была его постоянной спутницей с тех пор, как он ступил на землю Индии, а от внезапного, острого, болезненного чувства беспомощности, смешанного с досадой на самого себя. Он приехал в Бат, чтобы умереть, но он хотел умереть своей смертью, в своё время, а не быть отравленным неизвестно чем в целебных водах, которым доверил своё тело. Это было бы слишком глупо, слишком бессмысленно, слишком обидно после всего, что он пережил, погибнуть от той самой воды, которая должна была его исцелить. Вернувшись в пансион «Сломанный ключ», Кастиэль, к изумлению своему, не стал, как обычно, подниматься к себе в комнату и запираться там до самого вечера, а вместо этого, повинуясь какому-то смутному, неосознанному порыву, прошёл в гостиную — помещение, которое он посещал редко, предпочитая одиночество своей тесной каморки с её железной печкой, видом на внутренний двор и вечными сквозняками. Скорее всего, его привело сюда чувство, которое толкает человека искать общества других людей, когда своё собственное общество становится невыносимым, когда мысли, как тараканы, расползаются по углам сознания и от них нет спасения, кроме как отвлечься на чужие голоса, чужие лица, чужие, пусть и пустые, разговоры. В гостиной, обитой выцветшими обоями в мелкий цветочек, было почти пусто. У камина, дремая в глубоком кресле с высокой спинкой, сидела старая миссис Пламмер, уронив на колени вязанье, её очки в толстой чёрной оправе сползли на кончик носа, придавая ей сходство с добродушным, утомлённым жизнью филином. За столом у окна какой-то пожилой полковник, которого Кастиэль знал только в лицо, раскладывал пасьянс, бормоча себе под нос проклятия, когда карты ложились не так, как ему хотелось, и временами постукивал костяшками пальцев по столешнице в такт своей негромкой, раздражённой речи. И в кресле напротив камина, поджав под себя ноги, сидела молодая женщина, которой вчера ещё не было среди постояльцев. Кастиэль хотел было развернуться и уйти, не привлекая к себе внимания, он не был расположен к новым знакомствам, и сегодняшнее происшествие в термах и вовсе отбило у него всякую охоту к общению, но в этот момент женщина подняла глаза от книги, что читала, и встретилась с ним взглядом. У неё были серые глаза, живые и блестящие, как полированная сталь, в них сразу же вспыхнуло неистребимое любопытство, которое Кастиэль боялся и ненавидел больше всего на свете, ибо оно означало, что сейчас начнутся вопросы, на которые он не хотел отвечать, и разговоры, которые он не хотел вести. — Вы, должно быть, виконт Новак, — сказала она, в голосе её звучала уверенная, вызывающая нотка. — Миссис Брайтон мне о вас рассказывала. Говорит, вы предпочитаете одиночество. Я её заверила, что не стану вам докучать, ибо сама не терплю, когда мне мешают читать. Кастиэль молча поклонился холодной, безупречной вежливостью, которая была его щитом и оружием в светском общении, и направился к свободному креслу, надеясь, что этот краткий обмен любезностями исчерпал необходимость дальнейшего общения и что его пример с книгой, которую он сейчас возьмёт в руки, послужит достаточным намёком для той, кто не желает быть назойливой. Но он ошибся. — Меня зовут мисс Мэг Мастерс, — продолжала она, нисколько не смущённая его молчанием и, казалось, вовсе не замечая того недвусмысленного намёка, который заключался в его отдалении. — Прибыла вчера с тётушкой. Тётушка лечит ревматизм, а я... я просто сопровождаю. Воды на меня, увы, не действуют. Я здорова, как лошадь, и это моё единственное богатство. Кастиэль взял с маленького столика у своего кресла какую-то старую французскую брошюру, оставленную, должно быть, прежним постояльцем, и раскрыл её на первой попавшейся странице, всем своим видом показывая, что погружён в чтение и не расположен к беседе. Но мисс Мастерс, как выяснилось вскоре, не относилась к числу тех, кого можно было остановить столь прозрачным, хотя и безукоризненно вежливым намёком. — Вы читаете по-французски? — спросила она, чуть подавшись вперёд, свет камина упал на её лицо, открывая россыпь веснушек на щеках и живые, смеющиеся морщинки в уголках глаз. — Я тоже. Точнее, я читаю, но говорю с ужасным акцентом. Моя гувернантка была из Лиона, но прожила в Англии так долго, что забыла родной язык. Она учила меня своему забытому французскому, и в результате я изъясняюсь на языке, которого не понимают ни французы, ни англичане. Это моё второе богатство — умение говорить так, что никто не может меня понять. Кастиэль поднял глаза от книги. В ней, как он успел заметить, не было ничего интересного: всего лишь старый медицинский трактат о пользе минеральных вод, который он уже читал в Лондоне и который не сообщал ничего нового, но он надеялся, что его погружённость в чтение отвадит назойливую собеседницу, что, судя по всему, не собиралась сдаваться после первого же отказа. Однако мисс Мастерс, как он начинал подозревать, была из тех женщин, что видят в мужском молчании не отказ, а вызов, и отвечают на него удвоенной настойчивостью. — Вы всегда такой молчаливый, милорд, или это только со мной? — спросила она. — Я слышала, вы лечитесь от меланхолии. Я всегда думала, что меланхолия — удел поэтов и влюблённых. Вы поэт, милорд? Или влюблённый? — Ни то, ни другое, мадам, — ответил Кастиэль, закрывая книгу и решив, что вежливость требует хотя бы краткого ответа, дабы не прослыть неучтивым. — Я просто устал. Усталость — плохой советчик в делах поэзии и любви. — Усталость — не повод прятаться от людей, — парировала она. — Напротив, это повод искать их общества. Когда устаёшь от себя, только другие могут напомнить, что ты ещё жив и что жизнь, при всех её несовершенствах, продолжается. Кастиэль посмотрел на неё внимательнее. В этой женщине было что-то необычное: не только та дерзость, с которой она нарушала все неписаные правила приличия, требуя от незнакомого мужчины внимания к своей персоне, но и живая энергия, что он редко встречал в людях её положения и возраста. Она была некрасива в общепринятом смысле этого слова: слишком много веснушек, слишком острый подбородок, слишком живые глаза для той томной, безмятежной красоты, которую ценили в свете. Но в ней было что-то такое, что притягивало взгляд, и Кастиэль, сам того не желая, задержал на ней внимание дольше, чем следовало бы, если бы он действительно хотел остаться незамеченным. — Вы, кажется, не боитесь говорить то, что думаете, мисс Мастерс, — заметил он. — А чего мне бояться? — она улыбнулась, улыбка её была открытой, искренней, лишённой хитрой, притворной скромности, которую Кастиэль так ненавидел в светских дамах, привыкших скрывать свои истинные чувства за маской вежливого безразличия. — У меня нет репутации, которую нужно беречь, и нет состояния, которое можно потерять. Я — дочь разорившегося баронета и единственное моё приданое — это остроумие и полное отсутствие страха перед сплетнями. Кстати, это моё третье богатство. Кастиэль не знал, что ответить на это. Он вообще не привык к такой прямоте. В его кругу люди говорили намёками, скрывая истинные чувства за вежливыми улыбками, пустыми комплиментами и ничего не значащими фразами о погоде и здоровье. Мисс Мастерс же, казалось, выворачивала душу наизнанку при первой же встрече, не боясь ни осуждения, ни насмешек, ни того, что её откровенность может быть истолкована превратно. Это было одновременно и отталкивающе, ибо он не привык к такой открытости, и странным образом притягательно, хотя он не мог бы объяснить почему. — Вы странная женщина, мисс Мастерс, — сказал он наконец. — Я знаю, — ответила она без тени смущения. — Мне это говорили многие. Обычно те, кто после этого всё равно оставались со мной разговаривать. Как вы, например. Кастиэль промолчал, ибо не нашёл, что возразить. Мисс Мастерс улыбнулась и откинулась на спинку стула, довольная уже тем, что он ответил, и что ответ этот не был грубым или оскорбительным, а значит, она может считать маленькую победу в этой неравной битве за его внимание.

***

В следующие несколько дней Кастиэль, сам не свой, внимательнее обычного наблюдал за другими пациентами в термах, за их лицами, за тем, как они дышат, как двигаются, как реагируют на воду. Он замечал тех, у кого руки дрожали так же, как у него, тех, кто жаловался на головные боли или на онемение в пальцах, тех, кто выглядел бледнее, чем следовало бы, если бы они просто страдали от осенней хандры. Он прислушивался к обрывкам разговоров санитаров, когда те думали, что их никто не слышит, и ловил обрывки фраз о «зелёном налёте на трубах» и о том, что «вода в старых купальнях уже не та, что раньше», и эти обрывки складывались в его голове в тревожную, ещё не до конца оформленную картину. Но он ни о чём не спрашивал, ни с кем не делился своими наблюдениями, потому что ещё не решил для себя, хочет ли он в это ввязываться, хочет ли снова стать тем, кем был когда-то, — врачом, для которого чужая боль была не просто фактом, а задачей, требующей решения. Мысли о смерти и об отравленной воде не покидали его. Он лежал ночами без сна, глядя в потолок, где в полумраке маячила всё та же знакомая трещина в штукатурке, и думал о том, что, возможно, каждое утро он погружается в яд, и его собственные симптомы: дрожь в руках, бессонница, галлюцинации, которые он привык считать последствиями войны, могут быть не только последствиями войны, но и следствием того, что он каждодневно принимает внутрь нечто, что должно было его лечить, но на самом деле медленно его убивало. Однако были и другие мысли, которые лезли в голову, когда он пытался заснуть, и которые он гнал от себя с той же настойчивостью, с какой иные люди гонят назойливых насекомых. Мысли о мисс Мастерс. Она появлялась везде, где бывал он. За обедом она умудрялась садиться напротив него с такой регулярностью, что это уже не могло быть простой случайностью, и, когда он поднимал глаза от тарелки, неизменно ловил на себе её пристальный, изучающий взгляд, в котором не было ничего вызывающего, но было живое любопытство, которое она, казалось, испытывала ко всему на свете, а к нему — в особенности. В гостиной она выбирала кресло рядом с его креслом: не слишком близко, чтобы не нарушать приличий, но достаточно близко, чтобы завести разговор, её голос, звонкий и насмешливый, врывался в его одиночество, не спрашивая разрешения. Она заговаривала с ним о погоде, о книгах, о последних новостях из Лондона, о том, что сегодня подавали на обед и почему миссис Брайтон никак не научится правильно заваривать чай, каждый раз её голос звучал так живо и непринуждённо, что Кастиэль, сам того не желая, начинал слушать. Кастиэль не поощрял её внимания, напротив, он был холоден и сдержан, отвечал односложно и старался не смотреть в её сторону, ибо не хотел давать ей ни малейшего повода думать, что его интерес к ней хоть сколько-нибудь превышает интерес вежливого незнакомца. Но она не сдавалась. — Вы сегодня ещё бледнее обычного, милорд, — сказала она однажды, когда они столкнулись в коридоре после обеда, и он не мог пройти мимо, не ответив, не нарушив тем самым всех правил приличия. — Вам нездоровится? — Я всегда бледен, мисс Мастерс, — ответил он, пытаясь обойти её и продолжить путь к лестнице. — Это моё обычное состояние. — Тогда вам тем более стоит бывать на свежем воздухе, — она не отступала, и он почувствовал, как в его груди закипает то глухое, невысказанное раздражение, которое она умела вызывать в нём с удивительной лёгкостью. — Я завтра собираюсь на прогулку к реке. Вы не составите мне компанию? — Боюсь, что нет, мадам, — Кастиэль сделал шаг в сторону, но она, словно не замечая его попытки уклониться, шагнула следом. — У меня назначены процедуры в термах. — А после процедур? — Я обычно отдыхаю. — Отдых — это тоже не повод отказываться от прогулки, — парировала она с улыбкой, что начинала действовать ему на нервы. — Но я не настаиваю. Увидимся за ужином, милорд. Она улыбнулась и, не дожидаясь ответа, пошла дальше по коридору, оставив его стоять на месте с чувством лёгкого, необъяснимого раздражения. Он не понимал, почему девушка так настойчиво ищет его общества, и это непонимание раздражало его больше, чем само её внимание, ибо он привык к тому, что люди либо боятся его, либо льстят ему, либо пренебрегают им, но никто ещё не упорствовал в желании просто... быть рядом. Сэр Бобби Сингер, который стал свидетелем этой сцены, проходя мимо с газетой в руках, не преминул прокомментировать: — Похоже, мисс Мастерс положила на вас глаз, милорд. Неудивительно, вы здесь единственный холостой джентльмен с титулом. А она, говорят, приехала в Бат искать мужа, ибо дома ей уже ничего не светит. Женщины в её положении становятся изобретательны. — Я не ищу жену, сэр Бобби, — ответил Кастиэль, проходя мимо. — Это она ещё не знает, — усмехнулся старый артиллерист, не обращая внимания на его тон. — Или знает, но надеется вас переубедить. Женщины, знаете ли, упрямы. Хуже мулов. С мулом хотя бы можно договориться, если дать ему овса. Кастиэль не ответил. Он поднялся к себе в комнату, закрыл дверь и долго сидел в темноте, глядя на огонь в железной печке; он думал о том, что ему совершенно не нужны сейчас ни эта назойливая девица, ни её надежды, ни её улыбки, ни её настойчивые попытки завязать разговор, когда ему хотелось только одного — забыться и не думать ни о чём.

***

Сэм, старый слуга, знавший своего господина с тех пор, как тот научился ходить, заметил перемену в его настроении. Он видел, что Кастиэль стал беспокойнее, что он часто замирает, уставившись в одну точку, и не слышит, когда к нему обращаются. Он видел, как Кастиэль рассеянно перелистывает книги, не читая их, как его руки дрожат сильнее обычного, когда он подносит чашку к губам. Сэм не знал, что именно тревожит его господина, но догадывался, что это связано с теми смертями в термах, о которых говорили все постояльцы, и ещё с той женщиной, которая, как он замечал, слишком часто оказывалась рядом с Кастиэлем, когда тот появлялся в общих комнатах. Также он догадывался о другом: Кастиэлю, вероятно, не хватает того, что он привык получать от случайных, безликих юношей, которых Сэм находил для него в Лондоне, и что это напряжение, эта внутренняя дрожь, которую Сэм замечал в его господине, могла бы быть снята, если бы он позволил себе эту маленькую слабость. Вечером Сэм, переставляя посуду на столе и поправляя постель, решился заговорить. — Сэр, — начал он, не глядя на господина, ибо так было легче подбирать слова, когда не видишь его холодного, непроницаемого лица, — недавнее происшествие в термах, должно быть, расстроило вас. — Смерть всегда расстраивает меня, Сэм, — ответил Кастиэль, не поднимая глаз от книги, которую он держал в руках, но не читал. — Но я привык к ней. Слишком привык. Это моя профессия, если вы забыли. — Бывает по-разному, сэр, — мягко возразил Сэм, продолжая свои занятия. — Иногда вы просто устали. А иногда... вам чего-то не хватает. Чего-то, чего я не могу дать. Кастиэль отложил книгу и посмотрел на слугу долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались усталость, досада. Сэм выдержал этот взгляд, как выдерживал всегда, потому как за долгие годы службы он научился не бояться ни гнева, ни презрения, ни холодной отчуждённости, которой его господин огораживался от мира, оттого как знал, что за всем этим скрывается просто усталый, сломленный человек, который нуждается в помощи, даже если сам не хочет этого признавать. — Вы что-то хотите предложить, Сэм? — спросил Кастиэль. — Я хочу предложить вам способ отвлечься от того, что произошло на днях, сэр, — ответил Сэм, голос его был спокоен, как вода в пруду в безветренный день. — Я знаю в городе одного человека. Молодого, который умеет хранить тайны и не задаёт лишних вопросов. Кастиэль молчал долго. Так долго, что Сэм уже решил, он откажется, и начал мысленно подбирать другие слова, другие доводы, чтобы убедить его. Но потом его господин произнёс тихо, почти безразлично: — Кто он? — Работает в термах, сэр, — Сэм произнёс это как бы невзначай, словно речь шла о ком-то, кто не имел никакого отношения к ежедневным процедурам Кастиэля, словно он предлагал просто услугу, не более. — Я могу привести его завтра вечером. Кастиэль снова замолчал. Он смотрел на огонь в железной печке, на жёлто-синие языки пламени, которые почти не грели, но хотя бы давали иллюзию тепла и уюта в этой промозглой, продуваемой всеми ветрами комнате. Новая смерть, эти пятеро умерших за три недели, эти разговоры о заражённой воде, эти вопросы, на которые у него не было ответов: всё это давило на мужчину, и ему хотелось забыться хотя бы на несколько часов, перестать думать, перестать бояться, перестать быть тем, кем он стал после войны. Он не знал, поможет ли ему этот человек забыться, не знал, захочет ли он снова видеть его после того, как всё закончится, не знал, не пожалеет ли о своём решении уже завтра утром, когда проснётся и увидит рядом с собой чужое тело. Но знал, что другого способа забыться у него нет, и если он не сделает этого сейчас, то ночь будет бесконечной, а мысли — невыносимыми. — Приведите, — сказал он наконец.

***

Мистер Винчестер пришёл на следующий день, когда уже стемнело и дождь за окном барабанил по подоконнику с унылой, бесконечной монотонностью. Сэм провёл его чёрным ходом, как и в прошлый раз того мальчишку, чтобы не привлекать внимания других постояльцев, и, впустив в комнату, бесшумно удалился, притворив за собой дверь. Санитар стоял у порога, не решаясь подойти ближе; настороженность его выдавало едва заметное напряжение плеч, хотя лицо оставалось спокойным, а дыхание — ровным и размеренным. Одет он был в свою обычную одежду: простую белую рубаху и тёмные панталоны из грубой ткани. Волосы его, обычно коротко остриженные, были влажными, должно быть, он только что умылся, смывая с себя запах терм и усталость долгого рабочего дня. Кастиэль сидел в кресле у печки, положив на колени книгу, которую не читал, и разглядывал гостя без ледяной отчуждённости, какой он обычно встречал нежеланных посетителей, но и без тени теплоты, способной обнадёжить. — Мистер Винчестер, — произнёс он, не делая приглашающего жеста. Голос его прозвучал ровно, бесстрастно. — Вы знаете, зачем вы здесь? — Догадываюсь, сэр, — ответил санитар. Голос его тоже был ровен и почти безразличен, словно речь шла о самой обыкновенной работе, какую он выполнял сотни раз. — Мне заплатили. Я пришёл. — Вы не против? — Кастиэль поднялся, положил книгу на кресло и сделал шаг к кровати. — Я не в том положении, чтобы иметь пристрастия, милорд. — Мистер Винчестер переступил с ноги на ногу, но не отступил; в глазах его не читалось ни страха, ни стыда, ни унизительной покорности, какую Кастиэль привык видеть у тех, кто соглашался на подобные услуги. — Мне нужны деньги. Вы платите. Я не задаю лишних вопросов. Кастиэль остановился в шаге от него. В полумраке комнаты, освещённой всего двумя свечами, лицо санитара казалось ещё резче, чем при дневном свете: острые скулы, упрямый подбородок, глубокие тени под глазами — следствие многодневной усталости человека, работающего с утра до ночи и не имеющего права на отдых. Веснушки на его щеках почти исчезли в этом свете, сливаясь с бледной, будто прозрачной кожей, и только глаза: зелёные, ясные, привыкшие смотреть прямо, встретили взгляд Кастиэля спокойно и открыто, без подобострастной лжи, какой его потчевали другие. — Раздевайтесь, — сказал Кастиэль. Мистер Винчестер подчинился без лишних слов. Он снял рубаху, свет свечи скользнул по его плечам, груди, животу, открывая сильное, жилистое тело, покрытое бледной кожей. На левой стороне груди, чуть выше соска, виднелся старый шрам — след от ожога, должно быть полученного много лет назад, когда он был ещё ребёнком и только начинал свою трудовую жизнь. Он не торопился, но и не медлил; в его движениях чувствовалась та же спокойная, размеренная уверенность, какую Кастиэль замечал при нём во время процедур, и это сходство одновременно успокаивало и тревожило, ибо напоминало, что этот человек — не случайный парень, нанятый на ночь, а тот, кого он видит каждое утро и кому доверяет своё тело во время лечения. Кастиэль тоже разделся, но не до конца, оставив нижнее бельё: он не хотел показывать шрамы, уродовавшие его тело. Шрамы от войны, где осколок гранаты пропорол бок под Серингапатамом; шрамы от скальпеля, который армейский хирург вонзил в плечо, выковыривая пулю, безо всякой жалости и без капли опия, ибо опий берегли для офицеров рангом выше; и шрамы от того, что он делал с собой сам, уже после возвращения в Англию, когда ночи становились невыносимыми, а кошмары душили, не давая вздохнуть. В первые месяцы после Индии, когда Лондон встретил его дождём и равнодушием, а он никак не мог смыть с рук ту кровь, которой были пропитаны его пальцы, Кастиэль обнаружил, что телесная боль помогает забыть боль душевную. Случилось это случайно; однажды ночью, не в силах выносить очередное видение — солдат с оторванной ногой, ползущий к нему по палате госпиталя и зовущий на помощь — Кастиэль с такой силой сжал осколок разбитой кружки, что лезвие керамики вонзилось в ладонь. Кровь была горячей и красной, видение исчезло. И в тот миг, всего на один краткий вдох, он перестал видеть перед собой мёртвых. Вместо них была только боль, острая и чистая, сконцентрированная в одной точке, и это облегчение показалось ему таким сладостным, что он повторил это снова. И снова. И снова. Он резал себя не с целью умереть, нет, для этого хватило бы и пули, а с целью перестать чувствовать то, что не умещалось в груди и душило его по ночам. Он резал внутреннюю сторону бёдер, где шрамов никто не увидит; он резал предплечья там, где рукава сюртука скрывают следы; он резал живот, где тонкая кожа рвётся легко, как папиросная бумага. Он делал это с осторожностью человека, знакомого с анатомией: он знал, где проходят вены и артерии, он знал, сколько может потерять крови, не умерев, и никогда не переступал эту черту. Ему не нужна была смерть. Ему нужна была передышка. Сэм обнаружил это через три недели, когда, войдя без стука в спальню, застал Кастиэля сидящим на кровати с закатанным рукавом и кровавым осколком зеркала в руке. Старый слуга молча подошёл, забрал осколок, перевязал раны чистой тканью и сказал только: «Я сейчас принесу чаю, сэр». С тех пор в комнате Кастиэля не осталось ни одного бьющегося предмета, который можно было бы разбить, даже стаканы Сэм уносил с собой после того, как господин заканчивал пить. Кастиэль не пытался объяснить своему слуге то, чего не мог объяснить самому себе. Он просто принял эту заботу как данность, как принимал всё, что делал для него Сэм: молча и без благодарности. Но шрамы остались. Они белели на его теле, как метки, как напоминания о тех ночах, когда он предпочитал боль ужасу, а реальность — галлюцинациям. И сейчас, раздеваясь перед мистером Винчестером, Кастиэль не хотел показывать эти метки. Не потому, что стыдился их, стыд давно уступил место равнодушию, а потому, что не желал, чтобы этот веснушчатый санитар с зелёными глазами знал о нём больше, чем следовало. Это была тайна, которую Кастиэль нёс в себе, как другие носят увечья, полученные на дуэли или в кораблекрушении; она была частью его, но не той частью, которую показывают посторонним. На краю кровати, на чистой льняной салфетке, лежал приготовленный Сэмом небольшой льняной мешочек, затянутый шнурком — предосторожность, какую Кастиэль соблюдал всегда, дабы не навлечь на себя болезней, коими так богата публика в подобных заведениях. Мистер Винчестер взглянул на этот предмет, но не подал виду, что удивлён или смущён; Кастиэль не стал объяснять назначение сей меры, полагая, что человек, по ночам лечащий нищих, и без того знает о последствиях неосторожной близости больше, чем следовало бы. — Это для нашей общей безопасности, — сказал он коротко. Мистер Винчестер кивнул, не задавая вопросов.

***

Они стояли друг против друга в полумраке: двое мужчин, которых свела вместе не любовь, не страсть, а всего лишь потребность одного забыться и нужда в деньгах другого. Кастиэль разглядывал веснушки, рассыпанные по плечам санитара, его руки: сильные, мозолистые, такие знакомые по утренним процедурам, и чувствовал, как глубоко в животе разгорается огонь. Этого огня он не испытывал с теми безликими юношами, каких Сэм находил для него в Лондоне. Но почему? Он не хотел этого огня, не искал его. Он вообще ничего не искал, кроме забвения. — Ложитесь, — приказал Кастиэль, кивнув на кровать. Мистер Винчестер подчинился. Он лёг на спину, глядя в потолок, его тело: сильное, жилистое, с проступавшими под бледной кожей синими прожилками вен, казалось в тусклом свете свечи вырезанным из старой слоновой кости, гладкой и холодной на вид, но на самом деле тёплой и живой, с каждым вздохом приподнимающей грудную клетку. Кастиэль опустился на край постели и несколько секунд смотрел на эти плечи, на эту грудь, на этот живот, где мышцы перекатывались под кожей при каждом дыхании. Потом протянул руку и коснулся щеки санитара кончиками пальцев едва-едва, словно пробуя, не отшатнётся ли тот, не отодвинется ли, не скажет ли, что передумал. Мистер Винчестер не отшатнулся. Он замер, но не от страха, скорее от изумления, ибо это прикосновение, нежное и нетребовательное, должно быть, показалось ему несообразным с той сделкой, на которую он согласился. Кастиэль провёл пальцами по его скуле, по подбородку, по шее и остановился у ключицы, где кожа особенно тонка и где биение пульса чувствуется яснее всего. Пульс этот был частым и неровным, как у птицы, застигнутой врасплох, и Кастиэль ощутил под своими пальцами жар чужой крови и чужое сердце, мечущееся между страхом и желанием, не ведая, чему отдать предпочтение. Это колебание передавалось ему и заставляло его собственное сердце биться быстрее, так что он почувствовал, как внутри него, глубоко в животе, разгорается тот самый огонь, который он так долго пытался погасить. Кастиэль наклонился ниже и поцеловал его не в губы, а в плечо, туда, где старый шрам, должно быть, полученный в детстве, оставлял на коже неровный, бледный след. Поцелуй был лёгким и невесомым, как касание крыла бабочки или первый снег, тающий, едва коснувшись земли, он услышал, как мистер Винчестер перевёл дыхание, просто изменил ритм, словно что-то внутри него тоже откликнулось на это прикосновение вопреки всем его ожиданиям и привычке к безразличию. Затем Кастиэль скользнул губами выше, к шее, туда, где пульс бился под тонкой, будто прозрачной кожей, и задержался там, чувствуя, как чужое тело вздрагивает от этого прикосновения, как под его губами ускоряется чужое сердце, как мир сужается до этой комнаты, до этого тела, до этого запаха можжевельника и мыла и ещё чего-то живого, тёплого, трепетного. Он провёл ладонью по груди мистера Винчестера медленно, от ключицы до соска, чувствуя под пальцами гладкую, горячую кожу и то, как напрягаются мышцы под ней от каждого его движения. Сосок затвердел под его пальцами, Кастиэль сжал его легонько и потянул, не спрашивая разрешения, ибо он привык брать то, за что платит, и не церемониться с теми, кто продаёт своё тело за деньги. Мистер Винчестер выдохнул сквозь зубы, не от боли, нет, а от того, что это было слишком чувствительно, слишком приятно, слишком много. Кастиэль опустил голову ниже и взял сосок в рот, сначала один, обводя языком, втягивая в себя, чувствуя, как он твердеет под его губами, а потом другой, с неторопливой, но требовательной настойчивостью, с какой он делал всё в последнее время, не спрашивая, нравится ли это его партнёру. Мистер Винчестер застонал, тихо и сдавленно, как будто не хотел, чтобы Кастиэль слышал этот звук, как будто сам боялся того, что этот звук означал. Его пальцы вцепились в простыню и побелели на костяшках, но он не пытался оттолкнуть Кастиэля и не просил остановиться, как и не говорил ни слова. Кастиэль поднял голову и посмотрел на его лицо. Санитар лежал с закрытыми глазами, губы его были плотно сжаты, брови чуть сведены к переносице, словно он пытался не думать о том, что с ним происходит, или, напротив, думал только об этом и боялся, что Кастиэль заметит, как сильно это на него действует, и сочтёт его слабым или, хуже того, смешным. — Откройте глаза, мистер Винчестер, — произнёс Кастиэль, это было не приказание и не просьба, а скорее констатация его желания видеть лицо того, с кем он делит постель, даже если это лицо не выражает ничего, кроме сдержанного, настороженного внимания. Мистер Винчестер подчинился. Его зелёные глаза смотрели на Кастиэля настороженно, без страха, и в них читалось любопытство, сдержанное и осторожное любопытство человека, не привыкшего доверять, но готового позволить себе эту роскошь хотя бы на время. — Позвольте осведомиться, мистер Винчестер, — сказал Кастиэль, проводя большим пальцем по нижней губе санитара. Губа под его пальцем была горячей и сухой, и он чувствовал, как она чуть дрожит от этого прикосновения. — Вам никогда не доводилось целовать тех, кто вам платит? — Никогда не случалось, милорд, — ответил тот. — Меня ни разу не нанимали для подобных нежностей. — Что ж, нынешний ваш наниматель желает именно этого, — сказал Кастиэль и наклонился, чтобы поцеловать его в губы, грубо и требовательно. Поцелуй был долгим, глубоким, властным; Кастиэль чувствовал чужой язык, чужие зубы, чужое дыхание, и всё это смешивалось с его собственным, создавая пьянящую смесь, от которой перехватывало дыхание и кружилась голова. Мистер Винчестер сначала не отвечал, просто позволял, как позволял всё остальное, не смея перечить тому, кто платит, но через несколько секунд его рука поднялась и легла Кастиэлю на затылок, притягивая ближе, и он ответил на поцелуй с такой жадностью, словно ждал этого всю жизнь и боялся, что больше не повторится. Кастиэль почувствовал, как внутри него разливается тепло, не только от чужого тела, но и от того, что этот упрямый, гордый санитар, рисковавший жизнью ради других и не ждавший за это ни платы, ни благодарности, сейчас лежал под ним и отвечал на его ласки с той же страстью, какую он сам едва мог сдерживать. И это знание, что он не просто берёт, ему не просто позволяют, заставило его сердце биться быстрее, а руки — дрожать. Он провёл рукой по животу мистера Винчестера ниже, нащупал край нижнего белья, стянул его одним резким, нетерпеливым движением. Санитар приподнял бёдра, помогая, его плоть уже была возбуждена, так что Кастиэль, беря её в руку, чувствовал, как она пульсирует в его ладони, как горяча и тяжела. — Скажите мне, мистер Винчестер, — спросил Кастиэль, проводя большим пальцем по головке, собирая выступившую влагу и растирая её по всей длине, — доводилось ли вам прежде принимать в себя мужчину? Имею в виду, в том смысле, какой мы оба понимаем. — Нет, милорд, — ответил мистер Винчестер, голос его стих, стал практически беззвучным, словно он боялся, что его услышат за дверью, или, быть может, боялся самого признания в этой непривычной для него уязвимости. — Я знаю, как это делается, по слухам, но самому испробовать не доводилось. Эти слова, это простое «нет, милорд», ударили Кастиэля, как пощёчина. Он остановился. Всё его нетерпение, вся его грубая требовательность, все те привычки, которые он приобрёл за годы платных встреч с безликими, покладистыми юношами, не смевшими ему перечить, всё это вдруг показалось ему неуместным, даже жестоким. Он смотрел на веснушчатого санитара, на его сжатые губы, на его побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в простыню, и понимал, что этот человек не был похож на тех, других. Он не был профессионалом, привыкшим к такой близости. Он был просто санитаром, который согласился на эту встречу ради денег. И сейчас, лёжа на спине с закрытыми глазами, он, должно быть, боялся, не Кастиэля, нет, а самого действа, о котором знал только по слухам. — Вы не сочли нужным сообщить мне об этом заранее, — произнёс Кастиэль. — Вы не спрашивали, милорд, — ответил мистер Винчестер, не открывая глаз. Кастиэль молчал. Он смотрел на этого человека и вспоминал себя, себя молодого, себя впервые, себя, который сам не знал, чего хочет, и боялся того, что хочет, и не смел никому сказать о своих желаниях, потому что за это могли повесить. Он вспомнил свою первую ночь с мужчиной, не по найму, нет, по любви, или по крайней мере по тому, что он тогда принимал за любовь. Он вспомнил, как страшно было, как больно, как он сжимал простыню так же, как этот веснушчатый санитар сжимал её сейчас, и как тот, другой, более опытный, остановился, увидев его страх, и спросил: «Ты никогда не делал этого?». — Я не ведал, — сказал Кастиэль тихо, шёпотом, и это была правда. Он не знал, иначе не был бы так груб, так нетерпелив, так похож на всех тех, кто пользовался им, когда он сам был молод. — Примите мои извинения. Он опустился на кровать рядом с мистером Винчестером, не входя в него, не пытаясь продолжить то, что начал, а просто лёг рядом, чувствуя тепло чужого тела через простыню. Он смотрел в потолок, где в полумраке маячила знакомая трещина в штукатурке, и думал о том, как трудно быть первым, как больно, как страшно, когда ты не знаешь, чего ожидать, и не можешь сказать «нет», потому что тебе заплатили. — В первый раз это всегда страшно и всегда больно, — сказал он, не глядя на санитара. — Я не властен избавить вас от боли вовсе, но я могу сделать всё, чтобы свести её к возможному минимуму. И я сделаю это. Мистер Винчестер открыл глаза и посмотрел на него. — Вы не обязаны столь заботиться обо мне, милорд, — сказал он тихо. — Я не жду от вас нежностей. — Я знаю, — ответил Кастиэль. — Но вы их получите. Он повернулся к нему и снова начал целовать, не грубо, не требовательно, а медленно, терпеливо, как учитель, показывающий ученику, что это не страшно, это может быть приятно, боль бывает только в начале, а потом она проходит, и остаётся только тепло и близость. Он целовал его плечи, его шею, его грудь, не торопясь, не настаивая, давая мистеру Винчестеру время привыкнуть к этим прикосновениям, понять, что они не причиняют боли и что они даже приятны. Он снова взял в рот его сосок, но теперь не требовательно, а нежно, языком обводя, губами втягивая, и услышал, как мистер Винчестер выдохнул, не сквозь зубы, не сдавленно, а свободно, как выдыхают, когда страх наконец отпускает. Он провёл рукой по его животу, по бёдрам, по внутренней стороне ног, чувствуя, как мышцы под его пальцами постепенно расслабляются, как чужое тело перестаёт быть напряжённой струной и становится просто телом, тёплым, живым, отзывчивым. Потом он взял с края кровати маленький флакон, который Сэм предусмотрительно оставил там, и открыл его. — Это масло, — сказал Кастиэль, показывая флакон мистеру Винчестеру, чтобы тот видел, о чём идёт речь. — Лавандовое, если вам интересно знать. Слуга мой приобрёл его в Лондоне у одного аптекаря, который торгует такими вещами для тех, кто знает, для чего они нужны. Оно служит для того, чтобы сделать проникновение менее болезненным и более плавным. Без него трение причиняет излишнее страдание, и я не вижу причины подвергать вас тому, чего можно избежать. Он щедро смазал свои пальцы, чувствуя, как масло растекается по руке приятным, текучим теплом, и пахнет лавандой, сладко и успокаивающе. — Теперь я буду готовить вас, — продолжал он, вводя один палец и внимательно следя за реакцией мистера Винчестера. — Сначала один палец, потом два, потом три. Это растягивает мышцы и подготавливает их к принятию. В Лондоне, в некоторых домах, где подобные услуги оказывают профессионально, этот способ известен. Я сам научился ему несколько лет назад и с тех пор всегда следую ему, когда имею дело с неопытными партнёрами. Поверьте мне, мистер Винчестер, без этой подготовки было бы значительно хуже. Мистер Винчестер вздрогнул и прикусил губу, когда палец вошёл, но не закричал и не отстранился. Кастиэль работал медленно, терпеливо, добавляя один палец за другим, растягивая, подготавливая, не переставая говорить. — Дышите, — повторял он, его голос был тихим и спокойным, как в тот первый день в воде, когда санитар держал его за плечи и учил не бояться. — Дышите, мистер Винчестер. Чем глубже вы дышите, тем легче будет вашим мышцам расслабиться. Это не больно, это просто непривычно. Потерпите немного. Мистер Винчестер слушался. Он дышал глубоко и ровно, и с каждым выдохом его тело расслаблялось всё больше, хотя Кастиэль чувствовал под своими пальцами, как оно ещё напряжено, как оно боится того, что должно произойти. И он понимал эту боль и этот страх, потому что сам проходил через это когда-то, и потому что знал: никакая нежность не отменит той острой, режущей боли, когда чужое тело входит в тебя впервые. Но он также знал, что если делать всё медленно и терпеливо, если не торопиться, если ждать, пока тело привыкнет и расслабится, то боль будет не такой сильной, не такой долгой, не такой пугающей. — Теперь я нанесу масло на себя, — сказал Кастиэль, убирая пальцы. Он снова открыл флакон и щедро смазал свою плоть, чувствуя, как масло холодит кожу. — Это необходимо для того же, для чего я использовал его на вас, чтобы трение было мягче, а проникновение — легче. Потом он взял с края кровати небольшой льняной мешочек, затянутый шнурком, который Сэм приготовил заранее, и показал его мистеру Винчестеру. — Это, — сказал Кастиэль, — служит для нашей общей безопасности. Вы, должно быть, слышали о французской болезни, которая косит публичные дома Лондона? Этот мешочек, надеваемый перед совокуплением, помогает предотвратить заражение. Он не даёт полной гарантии, но снижает опасность значительно. Я всегда пользуюсь им, когда имею дело со случайными партнёрами, ибо не желаю умереть от сифилиса, который в этом городе, говорят, свирепствует пуще, чем в любом другом. Смею полагать, вы тоже не имеете желания заразиться. Мистер Винчестер смотрел на мешочек настороженно, но кивнул, не задавая вопросов. Кастиэль надел его быстрым, привычным движением, не требующим ни внимания, ни пояснений, и снова нанёс немного масла поверх льняной ткани, чтобы скольжение было ещё легче. — Теперь самое главное, — сказал Кастиэль, устраиваясь поудобнее и входя в него, медленно, дюйм за дюймом. — Я буду входить медленно. Если станет слишком больно, скажите мне. Мы остановимся и подождём. Я не буду торопиться. Он начал входить, останавливаясь каждый раз, когда чувствовал, как чужое тело напрягается, когда слышал, как мистер Винчестер задерживает дыхание. Боль была. Кастиэль чувствовал её в том, как дрожит тело под ним, в том, как напрягаются пальцы, вцепившиеся в подушку, в том, как мистер Винчестер закусил губу, чтобы не закричать или, может быть, чтобы не заплакать. Но он старался делать всё так аккуратно, как только мог: он не ускорялся, не углублял резко, он ждал, пока тело привыкнет, пока боль утихнет настолько, чтобы можно было продолжить. — Дышите, — повторял он снова и снова, и его голос был ровным и спокойным, хотя внутри него самого всё горело от нетерпения и желания. — Дышите, мистер Винчестер. И мистер Винчестер дышал, глубоко, прерывисто, с каждым выдохом его тело принимало Кастиэля чуть глубже, чуть легче, и боль, если и оставалась, уже не была той острой, невыносимой болью, которая бывает в самый первый миг. Она становилась тупой, терпимой, такой, которую можно перетерпеть, особенно когда тебя держат за плечи так же, как держали в воде, когда не давали утонуть, когда объясняют каждое своё действие, когда не оставляют в неведении того, что будет дальше. Когда Кастиэль наконец вошёл полностью, он остановился и замер, давая мистеру Винчестеру время привыкнуть, почувствовать, что это не так страшно, как он, должно быть, себе представлял. Он провёл ладонями по его спине, успокаивая, поглаживая, чувствуя под пальцами каждую косточку, каждый позвонок, каждое напряжение, которое постепенно отпускало. — Всё, — сказал он тихо. — Самое трудное позади. Теперь осталось лишь привыкнуть к ощущению. Я не буду двигаться, пока вы сами не будете готовы. Они лежали так несколько долгих мгновений, не двигаясь, и Кастиэль чувствовал, как чужое тело постепенно расслабляется вокруг него, как дыхание становится глубже и ровнее, как страх уходит, уступая место чему-то другому. Когда мистер Винчестер наконец выдохнул и чуть заметно кивнул, Кастиэль начал двигаться, медленно и плавно, не ускоряясь, каждое его движение сопровождалось тихим, прерывистым дыханием санитара, которое постепенно становилось глубже, ровнее, спокойнее. Он целовал его спину, его плечи, его шею, чувствуя вкус соли и пота, и его собственное возбуждение росло, но он сдерживал себя, не позволяя нетерпению взять верх, оттого как знал: в первый раз спешить нельзя, в первый раз нужно быть терпеливым и помнить, как это было с тобой, не повторяя чужих ошибок. Напряжение наконец оставило тело мистера Винчестера, он перестал сжимать подушку побелевшими пальцами и просто лежал, принимая, дыхание его сделалось не терпимым, но почти спокойным и ровным, а бёдра сами собою придвинулись ближе, точно ища тепла и продолжения, Кастиэль позволил себе ускориться, лишь чуть-чуть, и почувствовал, как чужое тело откликается на это движение, как мышцы сжимаются вокруг него в такт толчкам, уже не от боли. Кастиэль ощутил, что близок и волна вот-вот накроет его с головой, и увлечёт за собой в то забытье, которого он так долго и так тщетно искал в опии, в воде, в бессонных ночах, проведённых в обществе мёртвых, он наклонился к самому уху мистера Винчестера и выдохнул одно единственное слово: — Сейчас. Кастиэль кончил с глубоким, протяжным стоном, в котором смешались боль и облегчение, усталость и торжество, и чувствовал, как его тело содрогается, как пульсация волнами проходит сквозь него, как мистер Винчестер сжимается вокруг него в последний раз, словно пытается удержать, не отпустить, оставить в себе ещё на одно короткое, бесконечное мгновение. После всё затихло, остались только два тяжело дышащих тела на смятой простыне да две свечи, догорающие в подсвечниках, да тишина, такая густая и полная, что её можно было пить, как воду из родника. Он вынул себя и откинулся на подушки, уставившись в потолок, где в полумраке всё так же маячила знакомая трещина в штукатурке, похожая на карту неведомой страны, в которую он никогда не отправится. Рядом с ним лежал мистер Винчестер, не двигаясь, его дыхание постепенно выравнивалось, становилось спокойнее и глубже, и Кастиэль чувствовал, что напряжение покидает его тело, мышцы расслабляются одна за другой, а страх, если он и был, уходит, уступая место усталости. Кастиэль повернул голову и посмотрел на него. Санитар лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и только сейчас Кастиэль заметил, как красивы его лопатки, две острые, крыловидные кости, обтянутые бледной кожей, усыпанной всё теми же веснушками. При свете свечи эти веснушки казались почти чёрными, Кастиэль протянул руку, чтобы провести пальцами по позвоночнику мистера Винчестера от шеи до копчика, медленно, невесомо, как гладят то, что дорого и хрупко, как гладят то, чего боятся потерять. — Вы в порядке, мистер Винчестер? — спросил Кастиэль. — Да, милорд, — ответил мистер Винчестер. — Всё хорошо.

***

Кастиэль поднялся, подошёл к столу, взял кошелёк, отсчитал монеты и положил их на край кровати. Он не знал, сколько заплатить: больше, чем обычно, оттого как этот раз не походил на другие, или не больше, ибо это могло обидеть его. Он остановился на сумме, какую платил всегда, и почувствовал себя мелочным и жалким, словно не мог сделать даже этого простого жеста, заплатить так, чтобы не думать о цене. — Вы получили плату, мистер Винчестер, — сказал он. Голос его был холоден, как вода в термах, как тот самый бассейн, в который его опускали каждое утро и в котором умирали люди. — Забудьте о том, что здесь произошло. Это была услуга, не более. Мистер Винчестер молча поднялся. Кастиэль увидел, как он поморщился, делая первое движение, должно быть, ему было больно, но потом взял себя в руки и оделся так же спокойно и неторопливо, как раздевался. Он не глядел на Кастиэля и не произносил ни слова. Кастиэль был благодарен ему за это. На пороге санитар остановился на мгновение, будто хотел что-то сказать, но передумал. Только короткий кивок, и дверь за ним закрылась. Кастиэль остался один. Он сел на кровать, обхватив голову руками, и почувствовал, как дрожат его пальцы: не от слабости, не от болезни, а от того, что случилось нечто, чего он не мог контролировать и не хотел контролировать. Он заплатил. Он сделал всё, как обычно. Но это не было «как обычно». Его тело помнило каждое прикосновение, каждый звук, каждый вздох. Помнило запах кожи мистера Винчестера: можжевельник, пот и здешнее мыло. Помнило, как тот дрожал под ним, как отвечал на его движения, как сжимал подушку побелевшими пальцами. Помнило, как его зелёные глаза смотрели на Кастиэля в полумраке — настороженно, без страха. Он лёг на спину и закрыл глаза. Кастиэль знал, что завтра увидит мистера Винчестера снова в купальне, во время массажа, и они оба сделают вид, будто ничего не произошло. Это умение делать вид оставалось единственным, что им обоим было дано. Кастиэль не спал в ту ночь. В эту ночь он не мог перестать думать о веснушках на чужой спине и о том, как этот человек смотрел на него, когда Кастиэль входил в него. Эти мысли были глупы и совершенно неуместны.

***

На следующее утро процедуры прошли как всегда. Мистер Винчестер держал его за плечи в воде, после делал массаж. Ни одним словом, ни одним взглядом он не показал, что между ними что-то было. Кастиэль был благодарен ему за это молчание. Он лежал на столе, закрыв глаза, и чувствовал чужие руки на своей спине: такие же умелые, такие же спокойные, такие же знакомые. Он думал о том, что сказал себе прошлой ночью: это была ошибка, он больше никогда не повторит этого, он попросит Сэма найти другого, любого, только не мистера Винчестера. Но также он знал, что не попросит. Знал, когда Сэм спросит его снова, он скажет «да». И это знание было горьким и сладким одновременно, как яблоко, которое едят, зная, что в нём скрыта отрава.