Кормить ложью

      Все действия Максима в этой жизни, все его решения и ошибки привели его к тому, что он здесь, в комнате Ильи. Один на один с человеком, по которому рыдают собственные клыки. Наверное, все-таки он долбаеб. Он даже сам не понял как допустил это.       Все это время старательно держал дистанцию так, чтобы не сильно далеко, но и никак не близко, жестко контролировал свои неадекватные мысли и не смотрел во внимательные голубые глаза, боясь повтора того голодного пиздеца. Ходил тенью по буткемпу, гематоген пачками жрал, чтобы потом на балконе своим вяленым обидой на жизнь мозгом согласится как-нибудь посмотреть с Ильёй какой-то там российский сериал. Как это вообще так получилось? Как Илья так ювелирно замял воспалившуюся тему, повлиял на Макса, который был хуже оголенного нерва, и аккуратно увел их от ядовитого шипения к бытовым обсуждениям? Макс помнит только то, что искусал себе тогда всю внутреннюю часть щеки и соглашался на все, кивал всему, лишь бы поскорее съебаться от этого триггера его животного начала.       А, ну теперь понятно как он докатился до этого. Максим оказался еще и бесхарактерным чмом.       И на уровне пустых обещаний это, к сожалению, не осталось. Илья реально вечером следующего же дня чуть-ли не за шкирку, как облезлого котёнка, притащил его к себе раньше, чем Макс успеет смотаться на своих кривых двоих куда подальше. А Лукин, позор уже не только вампирского рода, но и человеческого, Илье отказать не смог. Да и как тут откажешь? В его глазах было столько твёрдой решимости и одновременно дружелюбия, что Макс понял — иной вариант даже не рассматривался. Макс может и поступает тупо (без «может», он чувствует, что ходит по лезвию ножа), но ему пиздец как не хочется терять это расположение Ильи и его тёплое отношение. Он хочет так же продолжать дружить с ним, общаться и играть как раньше. Это просто фильм. Посидит, потупит в экран и уползет к себе. Он же уже научился, да?       ​За все это время, конечно, голод перестал быть такой острой вспышкой — он превратился в тупую привычку, ставшую постоянным серым фоном. Стабильно колол где-то между ребрами, свернулся тяжелым холодным узлом в желудке и пустил упругие корни в конечности, наполняя руки и ноги заебывающей слабостью. Временами, когда на праках Макс каким-то чудом выдавливал из себя неплохие раунды, в голове мелькала шальная, глупая до абсурда мысль: «Дотерплю». Дотерпит на гематогене, который уже стал глотать, не пережевывая и не запивая, до конца буткемпа, долетит до дома, а там прямо из аэропорта к матери — она точно что-нибудь придумает, обязательно позаботится. Терпеть-то получалось. Да, мышка в руках иногда дергалась, да, взгляд то и дело соскальзывал на открытые предплечья и шеи тиммейтов, но Макс научился вовремя бить себя по тормозам. Просто до мяса впивался отросшими ногтями в собственные ладони, оставляя на коже багровые полумесяцы, и силком возвращал фокус в игру. Шатко, криво, на честном слове — но держался.       ​По идее, в комнате Ильи должно было быть прохладно: окно раскрыто настежь, легкая тюль лениво колыхалась от вечернего сквозняка. Но Макса душило. Изнутри. Свежий воздух, который должен был стать спасением его опухшей головешке, казался слишком плотным. Он застревал в легких, и дышать приходилось через раз, мелко и осторожно, чтобы не выдать себя. Макс в край затупленным взглядом гипнотизировал сменяющие друг друга кадры на ноутбуке и тихо, люто ненавидел весь российский кинематограф разом. Ну нахера, блять, делать серии по пятьдесят минут? Кому это надо? Посмотрели бы что-то короткое за полчаса и разошлись по своим углам, но нет. Приходилось сидеть.       Илья рядом, наоборот, выглядел максимально расслабленным и вовлеченным. Кажется, реально наслаждался временем, которое тащилось от минуты к минуте. Макс изо всех сил старался на него не смотреть. Даже пытался незаметно отвернуть голову, но проклятое периферийное зрение всё равно цеплялось за светлые волосы и мимику, которую Макс почему-то знал наизусть. А Осипов особо и не помогал: комментировал что-то, негромко смеялся, то и дело пихал Максима локтем, указывая на экран. Наверное, кино было действительно хорошим. Хер знает. Все ресурсы сушенного вампирского организма сейчас уходили на одну-единственную задачу — удерживать себя в тисках, в абсолютно неподвижной позе на мягком матрасе. Не дай Бог качнуться в сторону Ильи, не дай Бог вдохнуть глубже и поймать запах, который еще чуть-чуть и мерещиться начнет, если не уже.       ​— Бурунов — легенда, — в очередной раз хохотнул Илья. От этого его наполненного чем-то завораживающим до самых органов смеха у Макса внутри что-то болезненно звякнуло, отозвавшись тупой струной в ушах. Он криво улыбнулся, создавая неубедительную видимость того, что вникает в происходящее, по дебильному кивнув. Губы сжались в кривую полоску. Он физически чувствует, что улыбка выходит очевидно хуевой.       Только сейчас, приложив усилия и вглядевшись в экран, он наконец узнал мужика, чьё лицо мелькало в кадре последний час. Знакомый же актер, везде снимается, все знают, уважают, а Макс сидел и не въезжал, не в силах вспомнить ни то что фамилию, даже лицо. В голове туман стоял такой густой, что редкие мысли, которые сквозь этот туман ещё как-то можно было разглядеть, ворочались с трудом и без явных результатов. Кажется, он всё-таки очень сильно недооценивает то, в какой глубокий минус ушел его организм. Картинка на ноутбуке вдруг пошла мелкой рябью, раздражая глаза, а голос Ильи, начавший говорить что-то еще, внезапно стал глухим, будто и не рядом вовсе. Гравитация стала действовать на Максима по каким-то новым, эксклюзивным и не самым приятным правилам.       Нет, он больше так не может.       Илья даже не сразу понял, что произошло. Макс слишком резко и неожиданно, как-то совсем неестественно дернулся вперед, видимо, в попытке встать.       ​— Макс? — он перевел на него взгляд. Возможно, взволнованней, чем ему самому казалось. Хочет пить, что-то пожевать? Илья слишком много внимания уделяет Максу в последнее время, но это осознанно. Потому что по младшему кажется, что он вот-вот и окочурится, глазом моргнуть не успеешь. Илье бы этого искренне не хотелось.       ​Но Лукин не просто вставал. Он заваливался. Причем сразу же как только поднялся на ноги. Медленно, словно по частям терял опору в виде позвоночника, позвонок за позвонком в замедленной съемке. Ноутбук с глухим звуком съехал с колен Ильи на постель, когда он на чистом рефлексе подорвался к младшему на кровати, выкинув руку вперед, пытаясь поймать это летящее вниз тело. Не успел — пальцы лишь кончиками мазнули по плотной ткани его серой худи. Макс мешком рухнул на пол, глухо приложившись плечом и головой о ковролин. И больше не двигался.       ​В комнате повисло секундное затишье, нарушаемое только дурацким закадровым смехом из динамиков.       ​— Блять! Макс! — Илья пулей слетел с кровати на колени, едва не раздавив собственный телефон. Паника ударила по вискам со всей дури. Он схватил Лукина за непривычно костлявые плечи, переворачивая на спину. Макс был пугающе легким. Он и раньше массой не блистал, но Илья помнит, что для таких маневров ему всегда нужно было приложить больше усилий. Лицо серое, губы бледные, а под закрытыми веками жутко застыли зрачки.       ​— Сука, Макс, очнись! — Илья потряс его, судорожно похлопал по щекам. Кожа была ледяной. Не просто прохладной, как после улицы, а трупно, маслянисто холодной. В голове Ильи моментально вспыхнула одна единственная мысль: наркотики.       Доигрался, придурок.       ​Осипов потянул дрожащую руку к шее, где кажется замерло все, панически пытаясь вспомнить, с какой стороны ищут этот блядский пульс, как вдруг пальцы Макса, безжизненные и обмякшие секунду назад, внезапно сомкнулись на запястье Ильи. Он дернулся от неожиданности и резкой, вспыхнувшей боли — Макс вцепился в него с такой бешеной силой, что хрустнул сустав. Тонкие и обломавшиеся ногти Лукина, словно стилеты, впивались в тонкую кожу до крови, заходя все глубже и глубже. ​      — Пусти, блять! Ты че творишь?! — Илья снова подался назад, пытаясь вырваться, но сделал только хуже — хватка Макса лишь усилилась. Блять. Кровь пошла крупными каплями. Сука, больно. Серия, которую они почти досмотрели, кажется, закончилась, оставляя истеричный стук сердца Ильи и его загнанное дыхание делить между собой комнату. ​      Макс не приходил в себя. Его глаза оставались закрытыми, но лицо исказилось в немом надрыве. Он дернул руку Ильи так, что заставил Осипова нависнуть над собой, почти упасть грудью на его худые ребра, и уткнулся носом прямо в мерзко разодранное запястье, тут же испачкавшись в крови.       Илью прошиб крупный, липкий пот. Он мгновенно замер, чтобы не усугублять ситуацию, не отрывая глаз от темной, освещенной лишь приглушенным светом настольной лампы, картины перед собой, частью которой стал он сам. ​      Макс с жадным всхлипом вдыхал полной грудью прямо около свежих ран. Его растрепанный, измазанный кровью и отчаянный вид заставлял сглатывать вязкую слюну сузившимся горлом. Кончик языка — влажный и горячий — плавно, но с нажимом прошелся по ранам, слизывая каплю за каплей. Илья кожей чувствовал, как покрасневшие от крови губы мелко трясутся, вплотную прижимаясь к пульсирующей вене. Макс буквально дышал им. Словно умирающий от удушья, он лихорадочно, до треска в легких втягивал этот запах — родное тепло, знакомый аромат и такая желанная все это время кровь. Макс прижался еще ближе, сильнее вжимаясь в запястье Ильи, и по его лицу — от трепещущих ресниц до приоткрытого рта — разлилось выражение такого предельного и сильного облегчения, что у Осипова перехватило дыхание.       — Макс, хорош, пусти… — шепчет Илья, зная, что никто не услышит. Он больше не вырывается, не шипит от боли. Смотрит, замерев. Ждёт. Дышит в такт Максиму — глубоко и жадно. Стуки сердца больше не колотили по барабанным перепонкам. В комнате воцарилась обманчиво спокойная тишина, в которой существовало только это синхронное дыхание двух бездвижных тел на полу. Илья застыл, боясь шевельнуться и нарушить эту жуткую и зыбкую гармонию.       Наркоманы так себя не ведут. Блять, что это. ​      Прямо у него на глазах, замершего от шока, Макса начало отпускать. Хватка на запястье медленно, дюйм за дюймом, расслаблялась, хотя пальцы с запястья никуда не исчезли. Серый оттенок кожи стал пропадать, сменяясь едва заметным, но потихоньку нарастающим, здоровым румянцем. Тело под ним становилось теплее, наполняясь жизнью. Уголки губ Макса, все еще испачканные в крови Ильи, умиротворенно дрогнули. ​      Он выглядел… сытым?       Пиздец.       Илья, не сразу решившись высвободиться, медленно, едва дыша, вытянул окровавленную кисть из ослабевшего захвата младшего. Он сидел на полу в вечерней прохладе своей комнаты под звуки еще не уснувшего города, глядя на свою кожу, напоминавшую фарш. Как на это реагировать? Макс уснул без задних ног, оставляя Илью одного с произошедшим сюром. В голове была абсолютная пустота. Ему что с этим всем, блять, делать?       Хваленая рассудительность Ильи, ничего себе, но дала сбой. Он не знал, что это было. Но он точно знал, что никакие наркотики в мире не способны сотворить такое.

***

      Макс открыл глаза. Проснулся. Не потому что рвотные позывы толкались из горла, а потому что выспался. Впервые за эту неделю. Первые несколько секунд он просто лежал, уставившись в темный потолок и ощущая прохладу со стороны окон, будто заново знакомясь со своим телом. В голове было стерильно чисто и незнакомо тихо. Сердце билось ровно и мощно. Он буквально чувствовал как оно разгоняет и качает по венам какое-то невероятное и далеко забытое ощущение абсолютного здоровья. Руки и ноги больше не немели от слабости и он чувствовал свои пальцы. Все. Это было просто ебейшее состояние, какого он не ощущал уже очень давно. Хотелось зажмуриться, чтобы ещё раз прочувствовать каждую налитую энергией мышцу, и просто дышать этой внезапной, чистой легкостью, раскрывая лёгкие на полную.       ​Облегчение накатило теплой волной, чуть-ли не заставляя жмурится и улыбаться от удовольствия. Захотелось сладко потянуться в постели, разработать каждый застоявшийся сустав и вот прям с этого момента начать очень ценить жизнь. Но тут же, мгновенно следом за ним, включился и мозг, вернувший себе былые скорость и острую ясность.       ​А какого, собственно, хуя? Почему это он чувствует себя хорошо?       ​Макс замер в липкой настороженности. Ему это все все-таки приснилось? Он на самом деле не траванулся наркоманом в клубе и не подыхал втихаря днями на пролёт? Ну это точно не чудо-действие гематогена, потому что тот на самом деле перестал работать уже на четвёртый день употребления. Лукин потихоньку прокрутил в памяти последние воспоминания: душная комната, идиотский сериал, Бурунов на экране… и Илья, который сидел рядом. Макс вроде встал и, кажется, хотел уйти… Все-таки получилось уйти? Он же в своей комнате, да? Может, ему просто уже настолько плохо, что хорошо? Ну нет… Блять, он же не мог? Не мог же он… Кончик языка с опаской касается уголка губ.       Бля…       Он мог.       ​Макс фактически подлетел на кровати со своими округлившимися глазами и застывшим в неверие ртом, и в ту же секунду столкнулся взглядом с Ильёй. Он не был к этому готов. Память была беспощадной — резкой, вспыхнувшей перед глазами кошмаром. Хруст запястья, опьяняющий запах концентрированного железа и разодранная в уродливые клочья кожа. Макса передернуло. Лицо моментально вновь побледнело, а вся жизнь в нем, что только-только вернула свои права в этом теле, в миг сжалась до размеров атома.       ​Осипов сидел прямо в кресле в паре метров от кровати, смотря в ответ. Вся его поза кричала о настороженности. В приглушенном свете лампы его лицо казалось каменным, а потемневшие голубые глаза сканировали Макса с больно бьющей опаской. Илья оценивал его. Казалось, что он спокоен, вглядывался в зрачки, в мимику, пытаясь понять кто действительно перед ним. Но Макс все равно улавливает нотки его напряжения, сжимая простыни в кулаках и не смея дергаться под этим взглядом. Он лишь медленно, боясь встретится с реальностью, опускает глаза на запястье Ильи. Прямо поверх дранной по воспоминаниям кожи, белел плотный слой ваты, намертво прижатый крест-накрест широкими пластырями. Сквозь нее уже пробивались мелкие бурые пятна.       Это, блять, правда.       ​Лукин пытается проглотить растущую комом боль в горле, но она становится только сильнее. Он реально вскрыл Илью. Паника взорвалась в груди, осыпаясь осколками по всему телу. Глаза, вернувшие свою яркость, сами забегали от забинтованного запястья к лицу Ильи и обратно, будто пытаясь окончательно разбиться об убеждение, что жертвой безответственности Максима точно стал именно Осипов.       На него смотрела леденящая серьезность, смешанная с давящей строгостью, под которой хотелось провалиться. Никакого привычного дружелюбия, никакой мягкости. Он ведь так боялся все это потерять… Очень нужно, просто необходимо было что-то сказать. А что он ему скажет? «Илья, прости, мне приснилось, что я бешеная псина»? «Извини, пранк не удался, я думал будет смешно»? «Сорри, а фильм досмотрим?»? Прямо сейчас он думает, что лучше бы всех спидозных торчков на этом свете перекусал, чем Илью-блять-как-же-он-проебался-Осипова.       ​— Илья… — Макс сипло, едва дыша открыл рот, отчаянно и определенно жалко пытаясь хоть как-то исправить свое положение. Хоть как-то перебить этот взгляд и не чувствовать себя под ним самым мудатским уебком на всем белом свете за все времена.       ​Но Осипов остановил его одним коротким движением головы. Макс тут же заткнулся, с силой прикусив язык до металлического привкуса. Илья медленно опустил ногу на пол и, не сводя с Макса пробивающего на озноб взгляда, указал здоровой рукой на пластыри и вату. Голос Ильи прозвучал негромко, но отчетливо, натянуто и требующе:       ​— Это что за хуйня, Макс? — Илья сделал короткую паузу, будто пересиливая самого себя, и в его глазах наконец-то проступил самый настоящий, глубокий ужас, который он больше не мог прятать за привычным спокойствием. — Ты, блять, кто?       Илья смотрел на Макса, на лице которого все еще красовались застывшие мазки его же крови, не мигая, заново прокручивая в голове последний сумбурный час. Он слишком хорошо помнил, как долго сидел у кровати, тупо прижимая к себе собственную руку. Как чисто механически, на каком-то автопилоте и без единой мысли в своей звенящей черепушке, подхватил младшего, собираясь перетащить его, обморочного, на эту же кровать. И именно в этот момент его прошибло как током. Макс, который еще пару минут назад казался трупно-холодным, исхудалым и почти неживым, прямо в руках Ильи наливался осязаемым теплом. Он закинул его на матрас одним коротким рывком. Уложил. Накинул плед. И только в ванной, когда он включил ледяную воду, подставляясь под нее, его наконец накрыло по-настоящему.       ​Вся правая рука, горящая от боли, была в вязкой слюне и его собственной, размазанной до самого локтя крови. От этого зрелища голова пошла кругом. Илью нехило качнуло, он уперся здоровой ладонью об раковину, шумно выдыхая сквозь зубы. Кровопотеря-то фигня — Макс слизал от силы ложку, да и в целом вытекло не так много, — но сам факт… То, как и кем это было сделано, полностью выбивало почву из-под ног.       С обрабатыванием он возился бесконечно долго. Трясущиеся пальцы не слушались, пластырь не прилипал к мокрой коже, но здорово цеплялся сам за себя, вата вываливалась из дрожащих рук то в раковину, то на кафель. На запястье наливался яркий синяк и четыре глубокие, некрасивые дыры — четкий след от человеческих ногтей, которые вошли в плоть почти без труда, как по ебаному маслу. Илья догадывается, что обычные наркоманы не дырявят чужие запястья, сука, пальцами. Наркоманы в принципе все-таки не лакают кровь из вен, как сок, ловя от этого лютый кайф. ​      Сидя потом в углу комнаты на кресле и глядя на спокойно спящего Лукина, Илья шаг за шагом, деталь за деталью собирал в единую картину всю последнюю неделю. Витиеватый пазл складывался с пугающей точностью. Всплыли в памяти эти дурацкие фантики гематогена, который Макс бесконечно запихивал в себя везде и всегда, его вечно опущенный в пол тупой взгляд забитого и забытого, его шараханья в сторону и вид конченого мученика. Вспомнился и тот разговор на балконе, когда Макс был похож на собаку, готовую разорваться лаем от любого прикосновения. Илья тогда думал, что пацан просто ловит тильт от критики, загоняется из-за игры. Думал, что у него такие подростковые тараканы, которых он сам давно когда-то пережил, зависимости или еще какая-то такая хуйня. А Макс оказывается просто был голодным.       Сейчас его тон кожи выровнялся и проступал здоровый румянец на скулах. Он действительно расцветал. Губы больше не иссохшие, во взгляде осознанность. Мимика стала ярче, насколько это возможно для Максима, движения четче. С каждой вылизанной каплей в него буквально возвращался он сам. Если так, то почему за все длительное время их знакомства это первый случай? Каким образом Макс скрывал вот это вот все за своей неловкостью и стеснительностью так долго?       ​Догадка, созревшая в голове Ильи, была настолько абсурдной, ебанутой и нереальной, что ее даже не хотелось в серьёз допускать. Но другие варианты закончились еще в ванной, вместе с окровавленной ватой на полу и спящим за стенкой Максом. В сказки Илья уже в своем-то возрасте не верил, но то, что сидело сейчас перед ним на кровати, не подчинялось известным ему законам физиологии.       ​​— Ты… вампир или что-то типа того? — Илья произнес это хмуро, почти с неконтролируемой брезгливостью. Мягкие полутона в голосе, которые всегда отличали Илью от остальных, пропали. Теперь он звучал глухо и жестко. Макс видел, как тяжело ему дается осознание всего этого бреда, и как он сам едва верит в те слова, которые приходится произносить вслух, просто чтобы докопаться до истины. Даже если эта истина была полным сумасшествием.       ​— Типа того, — сипло вторит ему Макс, дергая плечом. Словно это короткое движение реально может помочь ему, бедолаге, сбросить навязчивое, колючее и удушающее чувство абсолютного днища. Хотелось закурить. Глубоко и надолго, чтобы задохнуться. — Ну, в плане… Не как в фильмах. Я ни в кого не превращаюсь. В крыс там, мышей летучих. Нет никаких супер-способностей. Просто…       ​— Просто пьёшь кровь.       ​Илья перебил его ровно, констатируя факт. Назвал вещи своими именами. Макс сжал челюсти, роняя взгляд на свои испачканные кровью ногти. ​      — Ахуеть, — Осипов медленно с шумным выдохом откинулся на спинку стула. Потер переносицу, с силой зажмурившись. А затем уставился в потолок, будто на побелке могло найтись хоть какое-то устраивающее его объяснение происходящему. Другое, знакомое его миру.       ​Макс своими действиями сказал ему сейчас больше, чем смог бы когда-либо выразить любыми словами. Молчание, воцарившееся в комнате, растянулось на несколько добрых минут, позволяя себе только ночной шум городских дорог. Осипов выдохнул через нос весь воздух из легких и опустил голову, снова уставившись на Макса. В его похолодевших голубых глазах теперь читалось странное, тяжелое смирение с новой реальностью. Смирение с тем, что его друг, тиммейт и не последний в жизни человек человеком-то оказывается вовсе и не был.       ​— И как давно? — негромко спросил Илья. ​      — Всю жизнь, — Макс спрятал кровавые пальцы в рукава худи, не разгибая спину. — Я родился таким.       ​— А как ты…? — Илья подался чуть вперед, упираясь локтями в собственные колени и заглядывая в бледное лицо младшего, пытаясь рассмотреть в нем то, чего не замечал раньше. Это все становится похоже на допрос. — Ну, типа… мы столько уже общаемся. Столько времени вместе провели, на буткемпе сидим. И это первый раз, когда ты… вот так. Почему только сейчас-то?       ​— В детстве мама с больницы приносила пакеты с кровью, — Макс выпалил это без задний мысли и тут же до боли прикусил изнутри губу, мысленно проклиная себя. Да что же за день сегодня такой, а? Это был их самый главный семейный секрет, пыльная тайна, которую он обещал маме сохранить до самого конца. Но Илья… Илья сейчас сидел с разъебаной им же рукой, и Илья, блять, теперь-то имел полное право знать все. По крайней мере, то, что сам захочет знать. У Макса с этого момента будто нет никакого права от старшего что-либо скрывать. Вообще теперь, блять, никаких прав перед Ильей у него нет. — Сначала замораживал их, прятал в чемодане, а потом… Ну, проебался.       — Проебался, значит, — эхом повторил Илья, понятливо кивая так, что Макс пожалел, что вообще когда-то выучил алфавит и стал складывать буквы в слова и самые хуевые предложения на свете. — И поэтому ты решил, что сожрать тиммейтов друг за другом — это заебатый план?       Да нет же! Все с точностью до наоборот, сука! Максу хочется крикнуть это Илье прямо в скептически настроенное лицо, рассказав всю свою позорную, лоховску историю от самого рождения и до этого тупика, но получается только неуклюже заплестись в собственном языке и выкинуть сквозь зубы:       — Я не собирался! Я клянусь тебе, Илья! — В глазах был целый бассейн из плещущих через края паники и стыда. Голос сорвался на сиплый шепот, потому что говорить громче смелости Макс в себе не нашел. Он вцепился в плотный ворот своего худи, как за спасательный круг, чтобы не захлебнуться в эмоциях, которые душили его от несправедливости и неправды. — Я не хотел. Я бы никогда в жизни-       Но он это сделал.       На истосковавшихся рецепторах все еще сидит вкус чистой, живой и настоящей крови, какую он никогда не пил. Абсолютное наслаждение. И от этого Максу становится противно от самого себя в геометрической прогрессии. От того, что прямо сейчас, сидя перед Ильей и отчаянно доказывая ему, что он не монстр и абсолютно безопасен, его тело чувствовало себя как никогда хорошо. Спустя столько дней животного голода у него впервые не горят внутренности и не стучит в висках. Он оживился. За счет Ильи.       — Я всегда пил только донорскую кровь, — едва шевеля губами произнес Макс. Он затерял взгляд где-то среди мятых одеял, не в силах больше его поднять. — И в этот раз должен был, но все испортилось. Пить такое бесполезно. Я тогда попытался как все нормальные вампиры, — Илья дернулся от последнего слова, наконец получив прямое подтверждение от самого Макса, но тот не остановился: — Человека укусить. Но я не больно! И совсем чуть-чуть, чтобы им нормально было, без проблем. От этого правда никаких серьезных последствий, клянусь, только синяк небольшой остается и все. Сначала ровно все шло, а потом… Там парень под солями был оказывается, я не сразу понял. Меня мутило несколько дней, я отыграл как уебан распоследний, меня там же и вывернуло. Я больше близко к клубам не подходил, потому что к алкоголю в крови еще можно было привыкнуть, но к этому… Я думал, я сдохну. Ждал до конца, думал дотерплю и дома поем уже.       — Блять, Макс, — Илья с нажимом проходится по лицу ладонями, словно стирая с себя то замирание, с которым слушал, и пытался перенастроиться. — Какой же ты… Дотерпел бы он, конечно. Да ты бы тут кончился быстрее. Тихо, блять, под плинтусом в уголке, чтобы никого, не дай Бог, не стеснять. Ты дурак или да?       — А что мне надо было делать? — прорезалась в голосе беспомощность.       — Ты наркоманов кусал, — слабое и возмущенное «один раз было», слетевшее с губ Макса, Илья полностью проигнорировал, продолжая свою на разрыв идущую отчитывающую тираду. — Ты хоть понимал, чем это могло обернуться? Ты же тоже зависимым мог стать. — Максим промолчал. Он выдохнул вместе с воздухом нищенские крохи оставшихся сил, скрючивая спину и чуть-ли не сложившись книжечкой на матрасе. Может и сложился бы, если не был бревном. Да, комментаторы были правы — он реально без пяти минут торчок на кумарах. Блять.       — Ладно, забыли. — резко отрезал Илья.       Ага, конечно. Прям-таки взяли и забыли. Такое из памяти разве что вместе с куском мозга выдрать можно. И еще не факт, что не аукнется.       — Сколько в день тебе нужно крови? — уже спокойнее, будто по новому начинает Осипов.       — Пол-литра где-то. Может на несколько дней хватить, если сильно не напрягаться.       — Пол-литра, — коротко усмехнулся Илья, заставляя Макса посмотреть на себя. Жмет плечами, качает головой и улыбается этой своей фирменной, но в этот раз не верящей улыбкой. Макс пока тупо не догонял, что именно вызвало такую реакцию, но глаз не отводил. А Илью, казалось, еще чуть-чуть и сорвет на истеричный смех. Пол-литра крови — так еще не абы какой, а человеческой — нужно Максу, чтобы жить. Не нормальная еда, не протеиновые батончики, не энергетики, а ебаные пол-литра крови. Сколько еще ему потребуется времени, чтобы реально до корня осознать то, кем является пацан, который ежедневно сидит в соседнем кресле? А может, на самом деле еще окажется, что Рене — оборотень, или Финн — русалочка, или Дэнни молочные зубки деток по ночам собирает, а? — Ахуеть. Просто ахуеть, Максим.       — Это не много. Максимум голова чуть кружиться начнет и все, правда.       — Я знаю, Макс, я не про это, — раздраженно выдыхает Илья на оправдания, поднимаясь с кресла. Он встает на ноги, отворачиваясь к окну. Макс смотрит на красивый профиль — иногда, ему кажется, что Илья высечен из мрамора, — подсвеченный огнями так и не уснувшего вместе с ними города. Старший не хмурится, не поджимает губы, но выглядит одиноко. Словно мысленно ведет борьбу против самого себя за решение чего-то окончательного и бесповоротного. Макс затаил дыхание, ощущая, что суд в голове Ильи идет прямо сейчас именно над ним.       — Значит так, с этого дня за кровью ты приходишь ко мне.       Макс вытаращился на него, как баран на новые ворота. Короче, не сразу понял смысл сказанного. Вообще, если честно, впервые такие слова слышал. Смысл долетели до него с еще большим опозданием.       Приходишь ко мне.       За кровью.       «Ко мне» — типа к Илье.       Он ждал чего угодно: что Илья выставит его за дверь, со словами «ну, все, короче, заебал, катись отсюда», начнет бояться, злиться, орать, в ответ за руку укусит. Что угодно. Но точно не этого.       Не предложения помочь.       Особенно после… всего.       — Что?