Квартира №7

Родители Анны были удивительными людьми: свободными, легкими на подъем, но… Ужасно непостоянными. Они не любили сидеть на месте, а после каждой неудачи — пусть даже самой маленькой, спешили «начать жизнь с чистого листа»: новый город, новая работа, новые люди вокруг. К тринадцати годам девушка возненавидела переезды, но, как ни странно, привыкла к ним. Привыкла и к едкому запаху скотча, и к шуршанию газетной бумаги, в которую мама с большой заботой заворачивала свои любимые чашки. Анна научилась не привязываться к людям, к съемным квартирам с чужой мебелью, к запахам, которые не успевали стать родными, и к городам, которые становились чужими, как только она заучивала расписание автобусов. Неизменным оставался лишь мягкий картон пыльных коробок, на которых папиным почерком виднелись надписи — «Спальня», «Кухня», «Осторожно, стекло!» «Беглецы», — шептала она в подушку, когда очередной город оставался за окном машины. Теперь же, спустя годы, Анна начинала понимать. Ее собственный город — тот самый, где она осела вопреки навязанным родителями привычкам — лег невыносимым грузом на хрупкие плечи девушки. Воспоминания, въевшиеся в тротуарную плитку, давили. Она начала ловить себя на том, что бессознательно выбирает другие маршруты, сворачивает за угол раньше времени, избегает смотреть на витрину кафе, где однажды случилось то, что она старалась закопать поглубже. Город дышал ей в затылок. И это дыхание было липким. «Может, они чувствовали то же самое? — размышляла Анна, сидя в окружении полупустых коробок. — Иногда места перестают быть просто местами, превращаются в безмолвных свидетелей, от которых хочется сбежать, забыть про них, как про страшный сон.» Она не оправдывала их, просто впервые за долгое время не осуждала, потому что ей самой захотелось взять коробки, замотать чашки в газетную бумагу и уехать. Но она уже была там, где начинают с нуля. И здесь, в квартире, которую ей посчастливилось купить на свои скромные сбережения, ее ждала чужая коробка. «Чистый лист, — горько усмехнулась Анна. — Как бы он не оказался чьим-то черновиком…» Девушка сидела над картонным ящиком слишком долго. Она разглядывала потрепанные до мягкой бахромы углы, рыжеватые следы сырости, завязанную на два узла бечевку с торчащими ворсинками. На крышке темнелась надпись, выведенная чересчур мелким почерком: «Не выбрасывать». Конечно, ей стоило поступить ровно наоборот, но любопытство одержало верх над здравым смыслом и девушка, не успев подумать над последствиями, уже осматривала содержимое коробки — стройные ряды с любовью сложенных писем в старых желтоватых конвертах. «Сегодня утром шел крупный, пушистый снег — как в детстве, когда выходишь во двор и ловишь белоснежные снежинки ртом. Я все сидела у окна и думала о нашей встрече. Я плакала после нее, ты знаешь? Конечно, ты ни в чем не виноват, просто…» Следующие строки Анна не смогла прочесть, как ни старалась: они были перечеркнуты. Резко, зло, почти в истерике — чернилами черного цвета, поверх синих, еще не высохших. Кто-то водил ручкой взад-вперед с таким нажимом, что бумага в нескольких местах порвалась. Анна поднесла лист к лампе, повернула пожелтевшую бумагу на свет. Бесполезно. «Что она хотела сказать? О чем он должен знать? — подумала девушка. — Почему она плакала?» Анна еще раз провела пальцами по шершавому, продавленному чернилами рельефу бумаги и тяжело вздохнула. Ей не хотелось ворошить чужое грязное белье, вскрывать чьи-то раны и откапывать надежды, которые, казалось, давно похоронены под резкими вкраплениями синих чернил, но рука сама невольно потянулась к следующему письму, потом — к еще одному, пока коробка не оказалась пустой, а голова — тяжелой от бесконечных тревожных мыслей. «Здравствуй, Гоша! Сегодня, впервые за долгое время, я решилась выйти в магазин — все боялась столкнуться с тобой в подъезде, случайно выдать тебе свою боль. Я спускалась вниз как мышка, лишь бы снова не видеться с тобой и не истязать свое старое сердце. У подъезда соседские мальчишки вручили мне большую ветку сирени. Свежую, еще с каплями утренней росы. Я поднесла ее к лицу и заплакала. Представляешь? Прямо посреди улицы, под равнодушными взглядами прохожих, которые, наверное, подумали: старуха умом тронулась. Я же не могла объяснить им, что эта ветка пахнет целой жизнью. Нашей жизнью. Ты, наверное, и не помнишь, как сильно любил сирень. А я помню все: каждую мелочь, каждую надломленную ветку на том кусте, который рос за гаражами. Он был огромным, лохматым, разросшимся вширь и ввысь, с темно-серым, потрескавшимся стволом, на котором белели лишайники. В пору цветения на нем не оставалось ни одного зеленого листа — только тяжелые лиловые грозди цветов, свисающие так низко, что задевали плечи. Воздух тогда стоял густой, сладкий и душный — такой, что кружилась голова. Ты мог стоять перед этим кустом часами. Неумытый, в расстегнутой рубашке, ты выбегал во двор, осторожно раздвигал густые ветки ароматной сирени, наклонялся и замирал на несколько минут. Твое лицо в такие минуты становилось совершенно беззащитным, почти детским. А я смотрела на тебя из окна нашей общей кухни, прижималась лбом к холодному стеклу и думала о том, как же сильно я люблю тебя. Но ты не знал об этом. Никогда. А еще ты не знал, что у тебя аллергия. Или, может, не хотел об этом знать. Каждую весну, ровно в середине мая, ты начинал чихать. Глаза краснели, опухали, а из носа текло. Ты много шмыгал, тер переносицу, кашлял в кулак, но каждое утро, перед работой, упрямо сворачивал к сиреневому кусту, срывал ветку — самую пышную, душистую — нес ее домой и ставил в наполненную свежей водой банку из-под соленых огурцов. И я делала вид, что не замечаю, как ты каждые две минуты трешь глаза, как сглатываешь и тяжело дышишь. — Это просто простуда, — говорил ты, отмахиваясь. — Сквозняк. Я соглашалась, но про себя считала дни. Ждала, когда куст отцветет, а потом, когда сирень, наконец, опадала, я почему-то начинала скучать по твоему красному носу, сбивчивой речи, прерываемой тихими всхлипами, по тому, как ты, пряча раздраженные аллергией глаза, все равно наклонялся к банке и вдыхал так жадно, будто это был твой последний воздух. Как же мне этого не хватает, Гоша… Твоя Нина.» Анна устало прикрыла глаза, но в сознании упрямо всплывали строчки только что прочитанного письма: «Здравствуй, Гоша!», «Но ты не знал об этом», «Твоя Нина». В этих фразах не было выверенных фраз и бережно выведенных чернил: кое-где буквы дрожали, съезжали вверх, будто адресант писал на весу. И девушка впервые почувствовала настолько сильную тоску, что у нее по телу сперло дыхание: «Она ведь не отправляла их. Зачем тогда писала?» Голова гудела от вопросов, на которые она, возможно, никогда не получит ответы, спина ныла, а глаза слезились от долгого чтения в полумраке. Девушка медленно поднялась, прохрустев затекшими ногами, и подошла к окну. У подъезда, ругаясь, стоял Георгий Иванович — пожилой консьерж, с которым Анне «посчастливилось» познакомиться утром. Она доставала из кузова грузовой машины последние вещи, мысленно отчитывая саму себя за то, что не смогла расстаться с некоторыми из них. Коробки с книгами оттягивали плечо, пакет с посудой норовил вырваться, а ключи от новой квартиры никак не хотели откликаться из недр рюкзака. Она уже проскочила через тяжелую дверь подъезда, как услышала: — А ну стоять! Георгий Иванович по-хозяйски прислонялся к перилам и курил, выпуская дым в пасмурное небо. В старом вязаном свитере с закатанными рукавами, потертых от долгой носки брюках и резиновых тапочках на босу ногу, но он стоял с таким видом, будто он здесь главный, а все остальные — лишь временные жильцы, оставленные ему на попечение. Он окинул девушку цепким взглядом, таким, что ей моментально захотелось спрятаться. Почему-то стало стыдно и за грязные обтягивающие джинсы, и за потрепанные корешки книг, выглядывающие из коробки, и за свое существование в целом. — Ты к кому? — спросил он низким, прокуренным голосом. — Я… — она перехватила сползающий пакет. — Я новая жиличка. Квартира номер семь. Мне риелтор сказала… — А, риелтор, — насупился он. — Третий за год. Что ж вы все лезете сюда, а? Дом старый, стены гнилые, соседи… — Я уже заплатила, — тихо сказала Анна, чувствуя себя почему-то виноватой. Георгий Иванович докурил, затушил бычок о подошву тапка и убрал руки в карманы. Он прошел сквозь железный проем подъездный двери, которую до сих пор, почти лежа на ней, придерживала Анна, и сел за свою высокую стойку. — Пост у меня до десяти вечера. После одиннадцати — не шуметь. Мусор выносить в специальных пакетах сразу — чтобы никто мне на противные запахи не жаловался. Ключ от почтового ящика заберешь, как штамп о прописке поставишь. И гостей буйных не води, у нас тут пожилые живут, нервные. Анна не успела ничего ответить на выданные ей инструкции, которые больше походили на смертоносную атаку, а не на соседские наставления, как Георгий Иванович уже закрыл окошко, через которое вел «дружескую» беседу с девушкой. «Какой милый у нас консьерж!» — думала Анна, нажимая кнопку четвертого этажа в лифте. Она вдруг улыбнулась сквозь усталость и эту неуклюжую перепалку. В голосе консьержа, за всей его напускной суровостью, ей почудилось что-то давно забытое. Забота. Пусть неловкая, с руганью и хмурым взглядом исподлобья — она была настоящая. «Будем жить», — сказала она себе, когда двери лифта открылись.