Что для тебя счастье?

      Во время завтрака Том как бешеный налегал на еду, ему казалось, что он будто неделю не ел, то ли дело в сексе, что они так долго трахались, то ли он действительно забыл поесть. — Сынок, не торопись пожалуйста, ты можешь подавиться, — промолвила Меропа, испытывая беспокойство от того, что Том слишком быстро налегал на еду. Альбус, сидевший напротив, не сводил с Тома внимательного, чуть ироничного взгляда. Он прекрасно понимал причину такого аппетита — вчерашняя буря сил и эмоций выжала из юноши всё до последней капли. Видя беспокойство Меропы, Дамблдор мягко улыбнулся, стараясь разрядить обстановку, но в его глазах всё еще плясали озорные искорки. — Ну же, Меропа, не будьте так строга к нему, — спокойно произнес Дамблдор, отпивая глоток чая и наблюдая, как Том буквально сражается с омлетом. — Думаю, после такой насыщенной ночи ему требуется двойная порция калорий. Это вполне естественная реакция организма на стресс. Или на чистый восторг. Альбус подмигнул Тому, едва заметным движением брови, давая понять, что знает его секрет и совершенно не осуждает. Маг чувствовал себя удивительно умиротворенным. Несмотря на то, что его тело все еще слегка ныло, а на запястьях виднелись бледные следы от веревок, он наслаждался этим моментом домашнего тепла. — Я очень надеюсь, что ваши отношения будут долгими или я не ручаюсь за себя, наведу проклятие на вас, — пригрозила Меропа Дамблдору. — сын у меня один. Альбус негромко рассмеялся, поставив чашку на блюдце с едва слышным звоном. Он поднял руки в примирительном жесте, хотя в его глазах не было ни капли страха перед угрозами Меропы — лишь бесконечное уважение к её материнскому беспокойству о сыне. — Меропа, дорогая, я и не смел бы спорить с такой грозной женщиной, — произнес Дамблдор мягким, бархатистым голосом, в котором сквозила нескрываемая нежность. — Поверьте мне, я приложу все усилия, чтобы этот мальчик чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Проклятия нам точно не понадобятся, я обещаю. Мужчина бросил быстрый, многозначительный взгляд на Тома, который в этот момент пытался проглотить очередной кусок, и в этом взгляде читалось не только обещание любви, но и легкое, дразнящее напоминание о том, чем именно они занимались в темноте ночи. Альбус слегка прикусил губу, наслаждаясь этим моментом домашнего уюта, который так контрастировал с их вчерашней первобытной страстью. — Мам, оставь его в покое, — закатил глаза Том, смотря на сжавшую вилку в руке матери. — я люблю его, и он меня любит. У тебя не должно быть чувства сомнения на его счет. Я выбрал мужчину старше себя осознанно, ибо понимаю, что только в возрасте люди осознают всю серьезность отношений. Альбус замер с чашкой в руке, чувствуя, как внутри всё разливается от тепла. Слова Тома, сказанные так уверенно и даже с некоторой долей защиты по отношению к нему, тронули его до глубины души. Он не ожидал такой прямоты, и это признание в его зрелости и осознанности заставило его сердце биться чаще. Альбус посмотрел на Тома — взъерошенного, всё еще слегка раскрасневшегося после завтрака, но такого решительного. Дамблдор мягко улыбнулся Меропе, стараясь передать ей всё то спокойствие, которое сейчас наполняло его самого. — Ты прав, Том. Зрелость действительно дает преимущество в понимании того, чего на самом деле стоит желать, — поддержал Альбус, его голос звучал глубоко и серьезно. Он накрыл ладонь Тома своей, слегка сжав его пальцы под столом. — Меропа, я понимаю ваши опасения. Любая мать хочет для своего ребенка лучшего. Но поверьте мне, я не просто выбрал его. Я ценю каждую крупицу его души. И я сделаю всё, чтобы он никогда не пожалел о своем выборе. — Я очень надеюсь на это. Я хочу, чтобы мой сын был счастлив, — произнесенные слова Меропы отдавали ощутимым чувством травмы после ее неразделенной любви. Естественно, что Меропа не хотела чтобы и сын проходил через тоже самое, она сына не даст в обиду. Альбус почувствовал, как атмосфера за столом внезапно стала тяжелой, почти осязаемой. Он уловил эту тонкую, болезненную ноту в голосе Меропы — не просто материнское желание, а глубокую, застарелую рану. Альбус знал, что за этим желанием стоит тень прошлого, и это заставило его сердце сжаться от сочувствия. Мужчина не стал пытаться переспорить Меропу, понимая ее беспокойство. Вместо этого он просто мягко, но уверенно сжал руку Тома под столом, а другой рукой сделал едва заметный жест в сторону Меропы, выражая свое полное понимание. — Я понимаю вас, Меропа. Боль от утраченной возможности или разбитого сердца — это то, что меняет человека навсегда, — согласился Дамблдор без лишнего пафоса, но с искренней серьезностью в глазах. — Я не обещаю, что жизнь всегда будет легкой, но я обещаю, что в наших отношениях не будет места для той пустоты, которую вы знаете. Мы будем беречь друг друга. Альбус замолчал, давая ей возможность принять его слова. Альбус понимал: сейчас не время для побед в споре, сейчас время для тишины и признания её боли. — Я хочу, чтобы вы женились, — сурово выпалила Меропа. — я предвзято отношусь к таким лёгким отношениям между мужчинами, которые даже в брак не заключают. Мне не нужны пустые обещания, их вы можете говорить сколько угодно Тому, но не мне, я познала слишком много боли, и прекрасно знаю о чем я говорю, мне нужна гарантия, что вы никогда не оставите Тома. Том застыл от этих слов матери. Он совершенно не ожидал этого — слов о браке. — Да, я хочу чтобы вы обвенчались, — не унималась Меропа, сжимая вилку в руке. У Тома было ощущение, если Альбус ей откажет в браке, то она воткнет эту вилку ему в глаз. Альбус едва заметно усмехнулся про себя, уловив этот опасный блеск в глазах Меропы. Смерть от вилки в глаз была бы крайне нелепым финалом для великого мага, но он прекрасно понимал: в этой схватке он сражается не с оружием, а с материнской любовью, которая была куда мощнее любой магии. Альбус перевел взгляд на Тома, видя в его глазах смесь потрясения и немого вопроса. Дамблдор не собирался играть в прятки. Он выпрямил спину, и в его облике проступило то достоинство, которое заставляло даже самых строгих профессоров замолкать. — Меропа, я принимаю ваш вызов, — произнес Дамблдор, и его голос прозвучал твердо, как гранит. — Я не привык давать пустых обещаний, и уж тем более я не собираюсь играть чувствами вашего сына. Если это то, что заставит вас обрести покой и даст Тому ту опору, которую он заслуживает — то да. Я женюсь на нем. Альбус накрыл ладонь Тома своей, чувствуя, как тот всё еще пребывает в оцепенении, и добавил, уже мягче, глядя прямо в глаза женщине: У Тома глаза распахнулись слишком широко, отчего его черные глаза были слишком выразительны в полумраке столовой. Он не мог не заметить это выражение лица Тома. Глаза юноши, обычно такие темные и проницательные, сейчас казались огромными, светящимися от шока. В этом взгляде читалось всё сразу: от осознания того, что его план по завоеванию Дамблдора принял совершенно иной оборот, до первобытного, почти детского изумления. Дамблдор почувствовал, как в груди разливается странная смесь триумфа и нежности. Он не просто согласился — он принял вызов судьбы, который Меропа бросила им обоим. — Том, дорогой… — тихо, почти шепотом произнес Альбус, слегка сжав его пальцы, стараясь вернуть парня из его оцепенения. — Ты выглядишь так, будто увидел боггарта. Мужчина не удержался от легкой, дразнящей улыбки, хотя внутри него всё дрожало от важности момента. Он перевел взгляд на Меропу, видя, как её напряженные плечи чуть опустились. В этой победе была общая заслуга: решительности женщины и того неистового огня, что горел в его возлюбленном. — Том, я хочу попросить твоей руки и сердца. — Эм, я даже не знаю что и сказать, — промолвил Том. — это совершенно неожиданно, и я не ожидал этого. Но я согласен жениться. Альбус почувствовал, как тяжесть, висевшая в воздухе, наконец-то рассеялась, оставив после себя лишь звенящую чистоту. Он смотрел на Тома, на этого дерзкого, властного юношу, который сейчас выглядел таким обезоруженным, и чувствовал, как в груди теплеет от осознания: это действительно происходит. Это не просто страсть в темной комнате, это нечто большее. — О, мой дорогой, — проворковал Альбус, и в его голосе проскользнула редкая для него нежность, лишенная всякой иронии. Он медленно поднялся со своего места и обошел стол, чтобы оказаться рядом с Томом. — Иногда самые важные вещи в жизни случаются именно тогда, когда мы меньше всего к ним готовы. Мужчина нежно коснулся щеки Тома, большим пальцем очерчивая линию его нижней губы, словно закрепляя этот момент. Затем он повернулся к Меропе и слегка склонил голову в знак глубочайшего почтения. — Меропа, благодарю вас. Ваша прямота — это то, что заставляет меня уважать эту семью еще больше. Я не подведу его. И я не подведу вас. Том посмотрел на маму, пытаясь понять: шутит она или серьёзно говорила? Но взгляд женщины был довольным, отчего нельзя было сомневаться, что Меропа действительно хотела этого — его брака с этим мужчиной. Альбус краем глаза уловил этот немой диалог между матерью и сыном. Он видел, как Том лихорадочно сканирует лицо Меропы, ища подвох, но натыкается лишь на редкое, почти святое спокойствие женщины. Дамблдор невольно улыбнулся — это была победа, такая тихая и глубокая, как само море. Он знал, что впереди — подготовка, обеты и, возможно, новые трудности, но сейчас, в этой залитой утренним светом столовой, всё казалось предельно правильным. — Нам предстоит много дел, мой мальчик. — А можно сильно не торопить событие свадьбы? Я морально не готов к свадьбе, — попросил Том, он даже не представлял — можно ли вообще соединить брак между мужчинами. Альбус негромко рассмеялся, и этот смех был наполнен добродушным пониманием. Он мягко сжал плечо Тома, чувствуя, как тот всё еще пытается переварить масштаб произошедшего. — О, мой дорогой, не волнуйся. Я ни в коем случае не собираюсь тащить тебя к алтарю прямо сегодня после десерта, — произнес Дамблдор, подмигивая юноше. Его голос звучал успокаивающе, без малейшего намека на давление. — Брак — это не гонка. Это решение, которое должно зреть в сердце, а не навязываться обстоятельствами. У нас впереди целая вечность, чтобы подготовиться.

***

1943 год. Другая временная петля.

День проходил тягуче медленно и нудно в этой спешке к подготовке экзаменов. Том со скучающим лицом сидел в Большом зале и наблюдал за Дамблдором за большим столом, который что-то обсуждал с директором Диппетом. Взгляд Тома на мгновение стал печальным — ему даже использовать легилеменцию не надо, он прекрасно понимал что говорит Дамблдор Диппету. Наверняка то, что он так нагло заявил что хочет стать преподавателем в Хогвартсе. Увы и ах, как он посмел. Том внимательно смотрел на выражениями лиц мужчин, и ему от этого было невыносимо некомфортно и мерзко; Тома раздирало детская обида на Дамблдора — он не понимал почему Дамблдор так не взлюбил его с детства, что он такого сделал, что так оттолкнул профессора? Неужели эти две оплошности как запугивать сирот в свою защиту и воровство вещей так сильно напугали мужчину, отчего он не видел ничего горного в нем. Это задевало Тома, внутри все переворачивается от желания доказать Дамблдору, что он не такой, что он лучше, чем думает старик. Том сидел за столом, подперев подбородок рукой, и старался сохранять маску безразличия, но внутри него всё клокотало. Каждый раз, когда взгляд Альбуса на мгновение встречался с его взглядом, Том чувствовал этот невидимый барьер — тонкую, но непроницаемую стену из вежливого уважения и скрытой настороженности. Это бесило. Он видел, как Дамблдор увлеченно жестикулирует, объясняя что-то Диппету, и в голове Тома крутилась одна и та же мысль: «Почему ты смотришь на меня так, будто я — пороховая бочка, которая вот-вот взорвется?». Том помнил те детские ошибки, те мелкие проступки, которые, казалось, застыли в глазах профессора вечным приговором. Ему хотелось сорваться с места, подойти и заставить Альбуса посмотреть на него по-настоящему — не как на потенциальную угрозу, а как на мужчину, который любит его. Вместо этого Том лишь сильнее сжал пальцы на кубке с соком, чувствуя, как горечь обиды подступает к горлу. Он был готов на всё, лишь бы стереть этот след недоверия между ними. Том резко отодвинул кубок, звук металла о дерево прозвучал в тишине зала слишком резко. Он не мог больше сидеть и наблюдать за этой показной вежливостью. Ему казалось, что Дамблдор ведет с ним какую-то невидимую игру, где правила устанавливает только сам Дамблдор, оставляя Тому роль вечно виноватого ученика. Риддл поднялся, не сводя взгляда с профессором по трансфигурации, и направился к выходу из Большого зала. Его шаг был решительным, почти вызывающим. Ему нужно было пространство, где не было бы этих удушающих взглядов преподавателей и тяжелой атмосферы экзаменов. Выйдя на прохладный воздух коридора, Том прислонился к каменной стене и тяжело выдохнул. Его трясло от едва сдерживаемого гнева. «Ну же, Дамблдор, сделай хоть что-нибудь, кроме этой своей снисходительной улыбки!» — пронеслось в мыслях у Риддла. Вдруг он услышал шаги позади себя. Это был не просто кто-то из учеников. Ритм шагов был знакомым, размеренным. Это был Дамблдор, он шел по коридору, и, судя по его лицу, то он тоже не чувствовал себя в своей тарелке. «Это просто невыносимо: ты улыбаешься всем вокруг, ведешь светские беседы, а когда дело касается меня, ты словно превращаешься в ледяную статую.» Том чувствовал, как внутри всё сжимается от несправедливости: неужели все эти годы он так и останется для этого человека лишь набором опасных привычек и сомнительных черт характера? Ему хотелось либо ударить, либо прижать Альбуса к стене и заставить его наконец-то увидеть в нем не «того самого Риддла», а того, кто сейчас стоит перед ним, дрожа от обиды. Том не был удивлён, что Дамблдор последовал за ним, ибо после случившегося — смерти Миртл Уоррен, то Дамблдор шел за ним буквально по пятам. Том делал вид, что не заметил что за ним ведётся слежка. Слизеринец шёл медленно, слыша глухие шаги позади себя. Это было их игрой в кошки-мышки. Дамблдор намеренно делал это, жаждя подловить его на ошибке, а Том позволял ему следить за ним. Слизеринец завернул за угол и теперь шёл на улицу, желая убрать этот хвост уходом из Хогвартса. Он знал — Дамблдор не отправится с ним в Запретный лес. Парень вышел на свежий воздух, вдыхая запах влажной травы и приближающегося дождя. Он намеренно свернул к самой кромке Запретного леса, чувствуя спиной тяжелый, изучающий взгляд Альбуса. Это раздражало до зуда под кожей. Остановившись у старого дуба, Том обернулся, когда шаги за спиной стали отчетливее. Он выпрямился, вскинув подбородок, и его взгляд был полон ледяного вызова. Том совершенно не ожидал, что профессор последует за ним буквально до улицы. Брови Риддла поднялись домиком, когда его взгляд зацепился за лиловую мантию, а уж потом на лицо самого Дамблдора. — Профессор Дамблдор? — удивлённо воскликнул Том. Альбус остановился в нескольких шагах, его лиловая мантия слегка колыхалась на ветру. Он выглядел спокойным, но в глубине его глаз, обычно лучащихся мудростью, сейчас плескалась та самая настороженность, которая так ранила Тома. Дамблдор не выглядел как человек, который случайно заблудился на прогулке; он выглядел как надзиратель, который пришел убедиться, что его жертва не сделает лишнего шага в сторону. — Признаю, мой уход был несколько… поспешным, Том, — произнес Альбус, и его голос, ровный и мелодичный, казалось, на мгновение разрезал тяжелый воздух у опушки леса. — Но я не мог оставить тебя одного в таком состоянии. Твоя эмоциональность в Большом зале была слишком очевидной даже для тех, кто не знает тебя так близко, как я. Мужчина сделал шаг ближе, и тень от его высокой фигуры легла на лицо Риддла. В этом жесте было столько же заботы, сколько и контроля. — Знаешь, Том. А этот дуб посадили в далёком 1440 году, — буднично произнес Дамблдор, подняв свой взгляд на дуб. — Зачем вы следите за мной, профессор? — поинтересовался Том. Он не мог не заметить что уже пятый день подряд Дамблдор не отстаёт от него после смерти Миртл. — я сделал что-то непозволительное? Или вы хотите поговорить со мной? Альбус тяжело вздохнул, и этот вздох был полон не столько усталости, сколько какой-то застарелой печали. Он не спешил с ответом, позволяя ветру донести до них запах прелой листвы и приближающейся грозы. Дамблдор медленно подошел еще на шаг, так что теперь между ними оставалось лишь пространство, заполненное густым, почти осязаемым напряжением. — Ты всегда склонен доводить всё до крайностей, Том, — Дамблдор на мгновение грустно улыбнулся. — Правда в том, что после инцидента с Миртл, я не могу просто отвернуться. Я не хочу тебя наказывать, я хочу понять, где проходит грань между твоим талантом и твоим саморазрушением. Альбус внимательно посмотрел на лицо юноши, пытаясь прочесть в его глазах то, что Том так отчаянно скрывал за маской высокомерия. — Ты спрашиваешь, сделал ли ты что-то непозволительное? Возможно. Но прежде чем я отвечу, скажи мне: ты действительно веришь, что Хагрид мог натравить Арагога на девочку? — Я знаю, что увидел. У Хагрида был опасный питомец, и решил оповестить директора что возможно именно этот паук был следствием того, что произошло с ученицей. Альбус на мгновение замолчал, глядя куда-то поверх головы Тома, на темнеющую полосу леса. Его взгляд стал тяжелым, почти скорбным. Он понимал, что Том не лжет — он действительно верит в то, что видит, но его восприятие всегда было слишком избирательным. Слишком заточенным под поиск виновных, а не под поиск истины. — Твоя уверенность в собственной правоте — это твое величайшее оружие и твой самый страшный изъян, Том, — нравоучительно произнес Дамблдор, делая еще один шаг, почти вплотную к юноше. Теперь он мог чувствовать исходящий от него холод и тот едва уловимый след темной магии, который всегда сопровождал Риддла. — Ты увидел паука. Ты увидел Хагрида. Но видел ли ты то, что скрыто за пределами очевидного? Ты уверен, что ты правильно понял то, что увидел? За неверными доказательствами некоторые люди могут жить со сломанными жизнями. Волшебник протянул руку, словно хотел коснуться плеча Тома, но в последний момент замер, так и не решившись нарушить это хрупкое, натянутое, как струна, пространство между ними. — Так почему вы смотрите на меня так, словно это я виноват в случившемся? — поинтересовался Риддл, изогнув бровь. Альбус на мгновение прикрыл глаза, и на его лице отразилась глубокая, почти физическая боль. Он не хотел быть судьей, не хотел быть тем, кто выносит приговор, но роль наставника заставляла его нести это бремя. Он медленно опустил руку, так и не коснувшись плеча Тома, и посмотрел ему прямо в глаза — открыто, без тени того высокомерия, которое Том так ненавидел. — Я не говорю, что ты виновен в её смерти, Том. Это было бы слишком просто и слишком грубо, — голос Дамблдора стал тише, приобретая ту бархатистую глубину, которая обычно использовалась для самых сложных уроков. — Но я смотрю на тебя так, потому что боюсь. Боюсь, что твоя жажда справедливости — это лишь маска для жажды контроля. Ты хочешь найти виновного, чтобы поставить точку, чтобы мир снова стал понятным и подчинился твоей логике. Но мир хаотичен, и иногда зло не имеет лица, которое можно обвинить. Оно может быть просто случайностью. Или тем, кто считает себя выше ошибок. — Вы считаете, что мои доводы неправильны? — нахмурившись спросил Том. Альбус почувствовал, как внутри всё сжалось от этой колючей, почти детской напористости Тома. Он ведь не спорил с фактами, он спорил с тем, как именно этот мальчик пытался за них зацепиться, выстраивая свою непогрешимую картину мира. Ему хотелось встряхнуть его, сорвать эту маску холодного человека, но вместо этого Дамблдор лишь почувствовал усталость. — Дело вовсе не в том, правы твои доводы или нет, Том. Твои наблюдения могут быть безупречны, — Альбус покачал головой, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Но то, как ты ими распоряжаешься похоже на попытку выстроить факты для своей собственной истины. Ты хочешь, чтобы всё было разложено по полочкам: виновен, не виновен, наказан, оправдан. Дамблдор сделал паузу, глядя, как по небу ползут тяжелые тучи. Дождь был совсем близко, и воздух стал невыносимо влажным. — Ты спрашиваешь, считаю ли я их неправильными? Нет. Я считаю их слишком узкими.