Снежно-нежно

      Зима приходит одним днём.       Леви разлепляет глаза и срывает лист календаря, сменив тридцатое ноября на первый день зимы, за окном уже вовсю идет снег. Крупными хлопьями снежинки падают на землю и тут же тают на мокрой чёрной брусчатке.       Леви не помнит, когда в последний раз видел снег. Наверное, в прошлой жизни, давно и неправда, словно всё происходило точно не с ним.       Прячет руки под плед на коленях и втягивает шею в плечи, словно так станет теплее. Дрова в буржуйке уже догорают, рассыпаются белым пеплом на пыль и золу. Больше нет нужды жечь бумагу, чтобы согреться, и книги Леви теперь предпочитает просто читать. И так столько трудов сожжено, просто, чтобы не замерзнуть ночью.       Хреновый обмен.       В перерывах между мыловарением и домашними делами, когда Ханджи уже спит и видит третий сон, смешно дёргая ногой, высунутой из-под одеяла, Леви читает. Несколько страниц новой книги, прежде чем голова начинает валиться на грудь.       Иногда ему снится, что он плывет по морю, где за волнами не видно горизонта, а из воды выпрыгивает стая дельфинов, крича что-то на своём. Леви никогда не видел дельфинов, но в последней прочитанной книге их описывали, как здоровенных гладких рыб с большим упругим плавником посреди спины. Когда они подпрыгивают, то выгибаются полумесяцем, издавая звук, похожий на радостный писк. Открывают продолговатые рты, полные мелких острых зубов. И следуют, следуют, следуют за кораблями, как дети, бегущие за фургончиком мороженщика.       Леви помнит качку, как волны убаюкивают, как Конни вырвало в трюме, а он сам твёрдо стоял на ногах, даже не держась за перила. Леви уже понимает, что не спит, но не открывает глаз: хочется досмотреть.       Он видит Ханджи, которая, в строгом мужском костюме, едва не переваливаясь за ограждение, кричит от восторга, увидев косатку, показывает пальцем. Чёрно-белая рыбина, похожая на продолговатый шар, выныривает из воды, фыркает ноздрями, моргает и опускается на глубину. Силуэт мутнеет, волны едят его, пока от косатки не остается только взбаламученная поверхность.       Хочется досмотреть…       В лоб летит щелбан.       — Сколько раз тебе повторять не спать сидя? — Ханджи наклоняется над ним, руками упирается в подлокотники и дышит, дышит, прямо в лицо.       — Сколько раз тебе повторять, что мне всё равно?       — Я тебя к кровати привяжу.       — В госпитале пытались, — сонно отвечает Леви. — Напомнить, чем дело закончилось?       А закончилось всё тогда тем, что Леви раз за разом выбирался из вязок, что его прозвали сначала фокусником, потом шарлатаном, а потом просто мудилой.       Горячка, чтоб её, жрала его тогда не жуя.

***

      Соседка сверху иногда бьёт клюкой в окно, потому что они Ханджи слишком шумно дышат по ночам. Иной причины нет, потому что радио сломалось и больше не ловит сигнал. Леви с удовольствием натянул бы соседке на голову мешок и завязал, но Ханджи отвергает эту идею из раза в раз. Глупая, не знает, что теряет.       Одним днём, когда за окном ничего не видно из-за витиеватых морозных узоров, стекло не выдерживает и даёт трещину. Холодный ветер сразу пробирается в комнатушку и кусает нос, щёки.       Старуха и её палка постарались: Леви слышал удар.       — Ну бли-и-ин… — тянет Ханджи. — И чем теперь чинить?       — Не знаю, — пожимает плечами Леви. — Смолой? Чем вообще в корпусе их чинили?       — Их меняли, Леви, — отвечает Ханджи и приподнимает очки, трёт переносицу.       — Дела.       — Дела, — вторит Ханджи.       А дальше-то что? Им разобьют окно ночью, пока они спят, окончательно? Выломают дверь, перед этим исписав её злыми надписями? А может, кто-то случайно, совершенно случайно, выбросит окурок. Под дверь, в разбитое окно, например. А городовые разбираться не станут — кому есть дело до островных? В рапорте напишут, что Леви курил в кровати, и вот, получите, распишитесь.       Что с них, мол, взять, дьяволы. Никакой культуры. В Либерио даже собаки играют в покер, а островные, по мнению местных, жрут суп вилкой и не понимают, почему того в тарелке меньше не становится.       Потому, не придумав ничего лучше, Леви берёт в руку трость и, стиснув зубы, поднимается на ноги. Чтобы доковылять до второго этажа, понадобится немало времени. Как раз Ханджи успеет что-нибудь придумать, чтобы они не околели ночью.       — Может, я схожу?       — Тц, — цыкает Леви, — ты слишком миролюбивая. Не видишь, что ли, что по-человечески разговаривать бесполезно?       — И что ты сделаешь? — Ханджи наклоняет голову набок, и вместе с волосами, завёрнутыми в гульку, набок слетает и лямка от майки, оголяя плечо.       Худая. До ужаса худая, проносится в голове у Леви. Хоть дела потихоньку и идут в гору, ключицы Ханджи выпирают слишком сильно, от мышц не осталось и следа — голод сожрал. Ещё немного, и станут видны вообще все кости. По её телу можно будет преподавать анатомию в университетах, вместо скелета.       Сначала он настучит старой твари по башке, а потом накормит Ханджи. Теперь уже — насильно. Даже если придется пихать в неё еду, зажав нос, даже если она будет брыкаться. Леви так давно не видел её без одежды, приучил, на свою голову, мыться хоть иногда, что не замечал, насколько всё на самом деле погано. Ханджи откладывает каждую марку в банку-копилку: на дом с панорамными окнами, на сапоги им на зиму, на…       Какая разница, на что, если он может её потерять из-за такой глупости? Кому нужны эти панорамные окна, если Ханджи не будет в них смотреть? Не начнёт пересказывать факты из учебников, на сколько минут косатка способна задержать дыхание под водой, почему дельфины на самом деле чертовски агрессивны и зачем котам вибриссы.       А Леви всегда думал, что это просто усы.       Первые шаги всегда даются с трудом, дальше — легче. Привык уже, хоть сколько-то, при желании получается простоять минут десять, если ходить — пять. Нужно переносить вес с больной ноги на здоровую, поддерживать тростью, давая себе надежную опору. В подъезде дует. На улице метёт — Леви отчётливо слышит, как метель воет, забирается в щели входной двери вовнутрь. Сквозь дырку в полу по ногам тянет. Правая почти не чувствует, так только, холодок мелкий, а вот левая будто примерзает к полу. Влажный тапок отлипает с трудом. Спасибо, что не скользко.       Сегодня вряд ли удастся заснуть в коляске, думает Леви. Если окно нормально не заделать, придётся спать в обнимку, как в старые добрые, на экспедициях. Закутаться в одеяло, как луковицы, и обняться, чтобы сохранить тепло.       Леви злится. На себя, на этот чёртов подвал, на щель в двери, через которую дует, и на проклятую соседку, которая, возможно, выжила из ума, и нет ей дела до того, дьяволы они или нет. Может, она бы и марлийцам окно разбила.       Ах да. Марлийцы не стали бы жить в подвале.       Но как только Леви доходит до лестничной клетки, замирает.       В углу ступенек жмётся кот. Белый, с серыми пятнышками. Свернулся в клубок, положил голову между лапок и хвоста и теперь походит на улиточный панцирь.       Леви наклоняется, и в ноге тут же стреляет. Касается шёрстки кончиками пальцев, и кот поднимает глаза вверх. Синие-синие. Как небо. Сначала кот издает тихое «мяу» и тут же начинает шипеть и скалиться. Следом — бьет лапой по пальцам, не выпустив когти.       — Тц.       Вообще, Леви шёл к соседке. Объяснить ей уже, как надо себя вести, своими методами, доступными, как доказали годы службы в разведкорпусе. Куда им ещё кот? Он будет поджирать деньги из банки не меньше, чем моль шубу, но там метёт…       Ничего не остаётся, кроме как подхватить белое недоразумение за шкварник, с тихим «ух» выгнуться обратно прямо, будто не тридцать семь, а совсем уже дед, и поковылять обратно. Грязное пушистое облачко вырывается первые секунд пять, пытается укусить, а затем обвисает тряпочкой и только жалобно мяучит.       — Что-то ты быстро, — хмыкает Ханджи, пытаясь подоткнуть под щель побольше тряпья.       — У нас проблема.       — Да, я вижу, — вздыхает Ханджи, — завтра схожу на рынок, что-нибудь придумаю. Может, удастся урвать новое стекло. Резать его легко, нужно просто сделать разме…       …тку.       Слова тонут в «охах» и «ахах», когда Ханджи разворачивается.       — Это кот? Настоящий?!       — Нет, бабка оказалась таксидермисткой и откупилась за окно чучелом.       «Чучело» завопило.       — Надо его… Помыть, что ли, — говорит Леви. — Может, он блохастый.       — Мы тут скоро все станем блохастые, — отвечает Ханджи и забирает кота в ладошки. — Да? Ты блохастый? Точно-точно блохастый?       И прижимает этот грязный комочек сбившейся шерсти к щеке. Кот, в общем-то, и не против. Он маленький, если приподнять лапку, видно как торчат ребра. Дрожит от страха, озирается по сторонам и мяучит, мяучит, мяучит…       Леви чувствует, как ноги подкашиваются. Трость в руках начинает дрожать, вот-вот вывалится. Он успевает плюхнуться в кресло и спешно вытирает со лба пот платком, пока Ханджи увлечена новым гостем.       — А что с бабкой?       — Завтра пристрелю, — отвечает Леви.       — Завтра пристрелит, ты слышал, слышал? Он пристрелит её завтра, — лопочет Ханджи. — Или слышала? Ты слышала?       Кот головой вообще не ворочает, хотя от ласково-писклявого голоса Ханджи уши закладывать начинает. Таким приторным голоском она раньше общалась только с Сони и Бином. «Хочешь, хочешь ножку кусить? А, а не дам!» — всплывает в памяти.       Леви, помнится, ещё неделю её утешал. По убитым титанам Ханджи скорбела, иногда казалось, даже больше, чем по погибшим сослуживцам. За что ей однажды попытались устроить тёмную, пояснив, кто здесь враг, а кто друг.       Заговорщики-неудачники, правда, никогда не видели, как Ханджи закрывалась в лаборатории и плакала после экспедиций. В такие места своей души она пускала только Леви и Моблита, остальным, как она говорила, «не обязательно портить настроение моей кислой миной». А потом долго сидела, смотрела в одну точку, пускала сопли пузырями и вытирала их рукавом.       Леви всегда говорил, что это негигиенично, Моблит просто подсовывал платки, правда, ни то, ни другое никогда не помогало.       — Леви, это девочка! — ещё громче кричит Ханджи.       — А есть разница? — оборачивается он, в это время глядя на конструкцию из тряпок, свёрнутых в узел.       Кажется, даже не дует. Холод немного просачивается, но с учетом, какая на улице метель, сойдёт.       — Мальчики метят территорию. Мол, что они здесь главные… А девочки… Девочки тоже, но меньше. Правда, кричат.       — Как часто?       — Эта будет редко.       — С чего ты взяла? — Леви начинает массировать пальцами переносицу. И во что только ввязался.       — У животных всё иначе, — пожимает плечами Ханджи. — В таких условиях природа просто не позволит ей размножаться.       — Умно.       Пока кастрюля греется на плите, Ханджи в одно блюдце наливает питьё, в другое — мясо смешивает с хлебом и заливает теплой водой. Кот, который оказался девочкой, припадает к миске и ест жадно, будто сейчас отберут. Стоит поднести палец к еде — начинает шипеть и топать лапой.       Наверное, Кенни таким Леви и запомнил в их первую встречу, что уж.       Кошку купают вдвоём. Ханджи намыливает, Леви следит, чтобы та не выпрыгнула из таза. И никакие «стой, зараза!» не помогают, ведь коты не говорят на людских языках.       — И как мы её назовем? — спрашивает Ханджи, поливая тёплой водой спинку кошки.       — Это прямо сейчас нужно сделать? — Леви пытается оторвать острые цепкие коготки от своих кистей, но выходит только с кожей. Тонкие красные борозды покрываются маленькими каплями.       — Именно сейчас!       — Кошка.       — Леви… — Ханджи вздыхает.       — Тогда придумай сама.       — Я зареклась раздавать имена. Так что, придумай что-нибудь нормальное.       — Метель, — вдруг приходит на ум.       — О, — Ханджи приподнимает голову, и её глаз словно вспыхивает ярким светом, — а красиво! А мне нравится!       Ханджи расплывается в улыбке. Леви едва успевает ловить вылезающую из таза кошку. А сам смотрит на Ханджи, на её губы, на щёки, налитые красным и не может оторваться.       Закутанная в полотенце Метель теперь сопит у Леви на коленях. Сытая, довольная и очень вымотанная. Оказалось, что кошка совершенно белая — ни одного чёрного и серого пятнышка. Блох тоже не обнаружилось. Только вода чёрная-чёрная.       Когда Ханджи ставит перед ним тарелку с едой, Леви ломает свой кусок хлеба пополам, одну половину щедро намазывает маслом. Молча кладет на тарелку Ханджи, туда же складывает и остатки сушеного мяса.       — А? Ты чего?       — Не голодный, — бурчит Леви.       Первая мысль — ущипнуть котенка, что замяукала и скрыла, как его собственный живот урчит. Но рука не поднимается, ни правая, ни левая. Приходится отвлекать Ханджи разговорами и есть нарочито медленно, чтобы она, не дай Стены, не заметила, что он тоже хочет жрать, как голодное животное.       Ещё немного и, если повезет, и с заказами не будет накладок, уже к весне они перестанут жить, как тараканы.

***

      Декабрь проносится перед глазами, как дурной сон.       Иногда — дурными снами. Леви забил на всё и спит теперь только в обнимку с Ханджи, объясняя, что это временно и так теплее, а сам жмётся в её объятья, как оголтелый. Вдыхает запах её кожи и мазей, прощупывает подушечками пальцев ключицы, которые постепенно начинают терять свой болезненный вид, и только тогда засыпает.       А когда вместо дельфинов приходят титаны и рёв тросов УПМ, чувствует пальцы Ханджи в своих волосах, тепло её кожи, если не помогает — щипки. Щипок — кассета переключается, и возвращаются дельфины. Снова плывут на волнах, высунув на поверхность лишь плавник, и море качает, качает, качает…       Кошку в кровать Леви поначалу категорически отказывался пускать. Даже соорудил ей домик из коробки, с дыркой, чтобы та могла закрыться ото всех и отдохнуть в тишине. Но у Метели и свои мысли в голове имеются. Она бесцеремонно запрыгивает на кровать, в ноги, каждую ночь, сворачивается клубочком и полностью игнорирует и слова, и крики о том, что в кровати кошкам не место.       — Глупое животное, — бормочет Леви, а потом веки тяжелеют.       Ханджи называет это смирением.       По утрам Леви ездит на рынок, чтобы прикупить продуктов. Молча берет на несколько марок больше из банки и покупает мясо, а не кости с жиром. Мысль упаковывать мыло в промасленную бумагу и перевязывать веревкой приходит внезапно, и цена на мыло поднимается почти вдвое. Зажиточные марлийцы сметают из аптеки каждый брусок из новой партии, и панорамные окна на всю стену перестают казаться несбыточной мечтой, вроде дельфинов.       Леви приспосабливается вешать сумки на ручки коляски сзади, чтобы больше уносить с рынка и не заставлять Ханджи отвлекаться от дел в аптеке. В последнее время она торчит там безвылазно, отчасти потому, что там очень хорошо топят, а отчасти, потому что наука в Марлии давно шагнула вперёд, и, помимо еды, она жадно поглощает и новые знания.       Времени разложить продукты и сварганить из них что-нибудь съестное — предостаточно. Ханджи утром говорила, что вернётся затемно, значит, впереди много времени, можно протушить мясо, чтобы оно разваливалось на волокна и таяло во рту. Леви уже представлял, как сначала обжарит его до корочки, зальёт водой, добавит картошку, морковь, вода вытопится, а вкус останется.       Обрезки пойдут Метели, можно ещё жопки морковки, она смешно их ест. Леви совсем не хочет признавать, но с появлением кошки в доме стало теплее. Особенно когда Метель прыгает на стул, утыкается лбом в его локоть и тычет лапкой, чтобы её погладили.       Дверь не заперта. Леви прикрывает глаза и готовится к чему угодно. Может, старуха сверху таки разбила окно и пролезла в эту чёртову форточку, может, замок взломали, а городовые уже роются в их вещах? Лезут своими грязными лапищами к их банке, к их маленькой мечте?       Леви нажимает на ручку двери, готовый увидеть всё, что угодно. Если что — разберётся в моменте. Трость стоит около крючка, отбиться успеет.       Вот только отбиваться не приходится.       Ханджи, без фартука, вся перемазанная в шоколаде, стоит посреди кухни и, напевая себе под нос задорную мелодию, мажет торт жидкой глазурью.       — Это в честь чего?       — О! — восклицает она. — Вернулся?       — Вернулся, — вздыхает Леви и потирает висок.       Головная боль приходит не вовремя. Сколько лет ему ещё понадобится, чтобы не искать во всем подвох и опасность?       — С днём рождения! — Ханджи хлопает в ладоши, а затем убирает в сторону пакеты с провизией, ставит в угол кухни и катит Леви к столу.       Кухня — мрак. На потолке огромное липкое пятно из чего-то сладкого, эта же густая коричневая масса прилипла к стене, к одежде Ханджи, к её щекам. Повсюду пятна от муки, а в пятнах — отпечатки кошачьих лап. Поодаль — белые кошачьи следы, которые ведут к кровати.       — Кого? — спрашивает Леви.       — Тебя! — воркует над ухом она.       — Я не праздную. Забыл даже, что сегодня.       — Теперь празднуешь! — не унимается она, и руки ложатся к нему на плечи.       Головная боль давит, но когда её пальцы касаются усталых мышц, Леви тает. Кухня уничтожена, убита, кажется, её уже не отмыть… Но стены всё подери…       Как отмыть потолок?!       Пятно коричневого нечто валится на плиту.       — Я даже не хочу спрашивать, что это.       — Сгущенка. Я варила сгущенку, — насупившись, отвечает Ханджи.       — Сварилась?       — Ща проверим, — и подходит к стене, пальцем набирает побольше и облизывает. — Вкусно! Будешь?       — Нет.       — Будешь!       Второй раз макает палец в эту жижу и протягивает Леви. Тот мотает головой, но Ханджи неумолима.       — Закрой глаза и открой рот.       — Отказываюсь.       — Пожалуйста.       Леви открывает рот и закрывает глаза.       Нечто молочное, с привкусом жжёного сахара обволакивает язык. Очень сладкое, приторно сладкое, наверняка как и весь этот торт, который Ханджи сделала для него. Для него. Торт. В голове не укладывается.       — Я знаю, — вдруг начинает она, — что ты говорил, что будешь отмечать свой день рождения только после того, как всё это дерьмо закончится.       — Допустим, — кивнул Леви и прокашлялся в кулак.       — Дату я выпытала у Эрвина.       — Потрясающе, — цыкает.       — Похоже, только он один и знал.       — Я надеялся, что он унёс этот секрет с собой в могилу.       — Хорошо, что нет, — Ханджи села за стол напротив, подпёрла лицо ладонями и расплылась в улыбке. — Не знала, что ты родился зимой. Интересно, в подземке зимой холодно, или?..       А вот туда спускаться совершенно не хочется. Мало того, что они и так живут ниже уровня первого этажа, опускаться ещё на пару метров вглубь — ну уж нет.       — Холодно. Просто иначе, — вырывается.       Леви прикусывает язык. Он совсем не может отказать этой женщине. Особенно когда она смотрит на него так, будто хочет облизать его, как вареную сгущенку со стены.       — Загадай желание и задуй свечу.       — Глупости какие.       — А вот и не глупости! Каждый должен загадывать желание, когда задувает свечку на именинном торте!       — Желания не сбываются, — цыкает Леви.       — Сбываются.       — Откуда знаешь?       — Я загадывала, что не хочу тебя потерять, когда всё закончится.       Леви набирает в лёгкие побольше воздуха, снова закрывает глаза, и печальный пейзаж кухни сменяется темнотой с маленьким жёлтым огоньком в центре. Если желания действительно имеют свойство сбываться в день рождения… Если для этого просто нужно задуть свечку…       Леви дует изо всех сил.

***

      Спустя пару дней нужно отгрузить новую партию мыла в аптеку. Из сухих трав остались только крапива и ромашка, а новых до потепления не предвидится. Потому на этот раз в продажу идут бруски с зелеными вкраплениями. Леви лично мелко-мелко рубил крапиву ещё летом, раскладывал на газету ровным слоем, выносил на солнце сушиться.       Мыло пахнет летом.       — Это будет фуррор!       — Возможно, — хмыкает.       Мороз кусает лицо, и Леви постоянно поправляет шарф. Крутит колеса, даже в варежках, со временем становится всё тяжелее. Шерсть намокает, а руки соскальзывают. Когда они довозят партию до аптеки, рук уже почти не чувствует.       — Зайдешь поздороваться? — спрашивает Ханджи, занося первый ящик.       — Сегодня пас, — отвечает он.       — Ладно. Не превратись в сосульку, договорились? Я быстро.       Её фигура скрывается за дверьми, колокольчик вверху звонит и звонит. С поставками управляются быстро. Леви даже не успевает соскучиться. По правде, стоять и пялиться на белую улицу не так интересно, но когда вместе с ним Ханджи — глаз отвести не получается.       Как резво она перескакивает кашицу из снега и воды, как ступает на носок, как кутает лицо в шарф, и Леви только и ждёт момента, как дома сам снимет с неё этот шарф и поцелует её в лоб. Точно, в лоб. Может, в щёку, если она подставит щёку для поцелуя.       Назад она сама вызывается катить Леви, хоть он и упирается, хоть и ругается, но руки действительно висят по бокам тряпками, а промокшие варежки не дают сцепки и соскальзывают. Ханджи выбирает длинный путь — через парк. Этот — восстановили первым, в нем уцелело больше всего деревьев. С одной стороны стоят высокие дубы, а с другой — маленькие росточки, припорошенные липким снегом.       У большого сугроба случается страшное. Ханджи останавливается, обходит Леви спереди и падает в снег спиной, размахивая руками и ногами в разные стороны, пока на снегу не получается странный отпечаток человечка в платье с широкими рукавами.       — О нет.       — О да! — кричит она.       Сама, тем временем, становится на четвереньки, отворачивается и из-за спины запускает в Леви снежок. Тот попадает по шее, как раз аккурат между шарфом и курткой, и сыплется вниз, к спине. Холодом обжигает разгорячённую кожу. Теперь Леви понимает, почему разогретое масло на сковородке плюётся, если капнуть туда водой — ему холодно.       Приходится снять варежки, чтобы катить коляску самостоятельно. Леви подъезжает к сугробу и тоже лепит снежок. Снег хрустит под пальцами, мягкий и податливый, а не рассыпается холодной пылью, как обычно.       Первый — мимо, второй — в бок, третий — в яблочко. Точнее, так же за шиворот. Ханджи тут же начинает метаться, как таракан, пытается вытряхнуть снег из куртки, а Леви не может сдержать уголки губ, которые так и стремятся вверх.       — Зараза!       — Кто бы говорил, — и давится смехом.       Уже дома Леви спешно стаскивает с себя промокшую потом и снегом рубашку.       — Наклонись, — говорит он Ханджи.       Ей и так постоянно приходилось наклоняться, чтобы поравняться с ним глазами, а теперь это напоминает не наклон, а прямой угол. Леви стаскивает с Ханджи шарф, стряхивает с него налипшие комья снега. Обхватывает ладонью затылок и притягивает ближе. Аккуратно мажет губами её лоб, чтобы не стереть кожу. Затем бровь. Уголок глаза.       — Дурачина, ну кто ж так целует, — хохочет Ханджи.       Сама опускается ещё на несколько сантиметров вниз и касается уголка его губ своими. Леви самого мажет. Притягивает Ханджи ещё ближе, носом касается носа и на секунду замирает.       А потом, от резкого шума уши закладывает. Воет сирена. В газетах писали, что со дня на день будут проверки, на случай чего.       Титанов? Войны одной полудохлой страны с другой?       От визга голова раскалывается. Ханджи утыкается лицом в подушку, подгибая края к ушам, Леви стоически терпит и держится из последних сил. Не могла эта проклятая сирена прозвонить хоть минутой позже? Ему бы хватило и тридцати секунд.       А Метель даже глаз не открывает. Её белая шубка спокойно вздымается вверх-вниз, вверх-вниз.       Ну конечно, в этом подвале не может быть никого здорового, думает Леви, пока застёгивает пуговицы на чистой рубашке.