хороший мальчик

15 сентября, пятница 14:00 — Кабинет физики Две недели прошли как в тумане. Серёжа привык к новому ритму: уроки, потом домашка у Позова, потом ужин, потом сон. Иногда — разговоры с Антоном в коридоре. Иногда — короткие посиделки с Арсением. Две недели он каждый день сидел за первой партой, решал физику, а Дима сидел рядом — ворчал, проверял, иногда хвалил. Две недели Серёжа замечал, как пальцы Дмитрия Темуровича чуть дрожали, когда тот поправлял его тетрадь. Как он слишком долго смотрел на разбитую скулу, которая уже почти зажила. Как однажды спросил: «Ты сегодня нормально ел?» — и Серёжа ответил «да», хотя врал. Сегодня Дима вошёл в класс другим. Не просто злым — каким-то сломанным. Сигарета дымилась в пальцах, но он её не курил — просто держал, как опору. — Открыли тетради, — сказал он как то особенно безжизненно. Голос сел. Урок прошёл механически. Дима объяснял, вызывал к доске, ставил оценки, но делал это как робот. Серёжа чувствовал — что-то не так. Несколько раз поймал на себе взгляд учителя — тяжёлый, виноватый. И каждый раз отводил глаза. Прозвенел звонок. — Все вышли. Матвиенко, останься. Серёжа остался. Привычно пересел за первую парту, достал рюкзак. Но Дима не сел рядом. Он стоял у окна, спиной к классу, и курил. — Дим.. Дмитрий Темурович?— Серёжа сам не заметил, как перешёл на имя. — Что случилось? Дима повернулся. Лицо — маска, но глаза выдают. В них — боль. — Матвиенко... Серёж. — Он сделал паузу, словно каждое слово вырывали клещами. — У меня для тебя херовая новость. Серёжа напрягся. — У директора в край нервы сдали. Тот погром в его кабинете... он до сих пор не нашёл виновного. И сегодня утром он собрал всех учителей. Сказал... — Дима затянулся, выдохнул дым в потолок. — Сказал, что каждый учитель должен выебать своего подопечного. Грубо и больно. Как наказание за то, что преступник не найден. Чтобы все почувствовали боль. — Дима сказал это на одном дыхании надеяться что это не выглядит так, будто ему есть до этого хоть какое-то дело. Но в душе он давно понимал что это нихера не так и сейчас главное было не оголить эту душу перед Серёжей. У Серёжи перехватило дыхание. — Что?.. — Ты слышал. — Дима подошёл к нему, остановился в полуметре. — Сегодня. После отбоя. Ты приходишь ко мне в комнату. Я... — Его голос дрогнул. «Блять» подумал он. Ну и конечно его прорвало потому что "ну как же я же такой правильный как мне его не успокоить" передразнивал он себя же.— Я не хочу этого делать, Серёж. Но если я не сделаю — меня уволят. А если уволят — тебе дадут другого куратора. И этот другой будет делать то же самое, но без... Он не договорил. — Но без чего? — тихо спросил Серёжа. — Без сожалений. Они молчали. Серёжа смотрел на свои руки — на зажившие костяшки, на тонкие шрамы. Внутри поднималась паника. Он ожидал чего-то подобного с первого дня — угрозы Позова были реальными. Но когда он привык к этим домашкам, к ворчанию, к тому, как Дима поправлял его русский... Он почти забыл. — Приходи после отбоя, — сказал Дима, отворачиваясь. — А сейчас иди. Серёжа встал. Ноги не слушались. — Но Дмит.. — Иди, блядь, — чуть повысил голос учитель. — Не усложняй. Серёжа вышел. --- 16:00 — Комната №23 Оля уже знала. Антон тоже. Они сидели втроём на кроватях — Серёжа, Антон и Оля — и молчали. — Мне тоже сказали, — глухо произнёс Антон, теребя край футболки. — Арсений Сергеевич. Сказал приходить после отбоя. Тон такой... деловой, что ли. Сказал: «Не опаздывай, Шастун». — А тебе, Оль? — спросил Серёжа. — Я дочь директора, — она горько усмехнулась. — Меня это не касается. Папа не будет... ну, сам понимаешь. — Повезло, — сказал Антон без зависти. Просто факт. Они сидели, пока не стемнело. Разговаривали о всякой ерунде — о фильмах, о музыке, о том, кем хотели бы стать, если бы выжили. Никто не говорил о главном. Но главное висело в воздухе, как дым. В 21:30 Оля сказала: — Ладно. Скоро отбой. Шастун, иди к себе. Антон встал, пожал Серёже руку — крепко, по-мужски. — Держись, брат. — Ты тоже, — ответил Серёжа. Антон вышел. --- 21:45 — Коридор. Антон и Арсений Антон медленно брёл по коридору в сторону своей комнаты. На полпути его перехватил Арсений — вышел из тени, как призрак. — Где ты шляешься, Шастун? — голос ледяной. — Я сказал — после отбоя. А отбой через пятнадцать минут. — Я... я шёл уже, — попытался оправдаться Антон. Арсений схватил его за ухо — больно, выкручивая — и повёл за собой. — Будешь умничать — накажу вдвойне. Пошли. Антон покорно пошёл, пригибаясь от боли. Он знал, что его ждёт. И знал, что то что обещал директор, его и ждёт. Грубо. Больно. Арсений втащил его в свою комнату и захлопнул дверь. — Раздевайся, — сказал он, расстёгивая ремень. — И без соплей. --- 21:55 — Коридор. Серёжа идёт к Диме Серёжа стоял перед дверью комнаты Дмитрия Темуровича. Руки дрожали. В голове — каша из страха, отвращения и ещё чего-то, чего он не мог назвать. Он постучал три раза. Дверь открылась сразу. Дима втащил его внутрь и закрыл замок. В комнате горел ночник. Дима был одет в привычную чёрную футболку и широкие джинсы. Без обуви. Волосы чуть влажные — видимо, только из душа. Они смотрели друг на друга. Серёжа ждал, что сейчас его швырнут на кровать, сорвут одежду, сделают больно. Он сжался внутренне, приготовился к насилию. А потом Дима шагнул к нему и обнял. Осторожно. Нежно. Одной рукой прижал к себе, второй положил на затылок. — Серёж, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Прости. Мне придётся это сделать. Но я не хочу делать тебе больно. Поверь, не хочу. Серёжа замер. Вместо грубых рук — тепло. Вместо удара — поглаживание по голове. Дима гладил его волосы, успокаивал. — Ты как? — спросил Дима. — Дыши. — Я... — Серёжа уткнулся лицом в плечо учителя. Пахло табаком, гелем для душа и чем-то ещё — может, самим Димой. — Я ожидал, что ты меня просто разденешь и...— Серёжа даже не заметил как перешёл на ты. — Нет, — перебил Дима. — Не просто. Я так не могу. Они стояли обнявшись минут пять. Дима гладил его по голове, Серёжа слушал, как бьётся сердце учителя — ровно, спокойно. И своё — бешено. — Серёж, — Дима отстранился, заглянул в глаза. — Скажи мне честно. У тебя есть... предпочтения? Что тебе не нравится? Что мне нельзя делать? Я правда не хочу сделать тебе больнее, чем нужно. Серёжа сглотнул. — Я... — Голос сорвался. — Я должен быть хотя бы блять возбуждён, чтобы это не было пыткой. — Прошептал он в отчаянии. Дима выдохнул. Протяжно, с сожалением. — Бляяя... — Он провёл рукой по лицу. — Тебе точно это надо, Серёж? Тебе же мерзко будет, если я тебя ещё и целовать начну. Серёжа легонько кивнул. Нет. Не мерзко. — Ты сам попросил, — сказал Дима, и в его голосе мелькнула тень сарказма. — Пеняй на себя. Он притянул Серёжу к себе и поцеловал. Не грубо. Не собственнически. Мягко, вопросительно. Губы тёплые, пахнут табаком. Серёжа умел целоваться — Но взять инициативу не пробовал. Дима вёл сам. Осторожно, не углубляя. Дал привыкнуть. И это правда возбуждало. Серёжа почувствовал, как по телу разливается тепло, как стыд смешивается с неожиданным удовольствием. — Идём, — Дима потянул его к кровати. Они легли. Дима навис сверху, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Серёжа смотрел в его глаза — карие, с каким-то странным светом. — Если будет больно — скажи, — шепнул Дима. — Я остановлюсь. — Хорошо. Дима начал целовать его лицо — лоб, закрытые веки, скулу, где ещё виднелся жёлтый след от синяка. Потом спустился к шее. Серёжа выгнулся — непроизвольно. Кожа там оказалась чувствительной. — Нравится? — спросил Дима, оставляя дорожку поцелуев к ключице. — Ага, — выдохнул Серёжа. Он почти забыл, зачем они здесь. Тело откликалось, разум уплывал куда-то. Дима стащил с него футболку. Потом свои джинсы — не вставая с кровати. Остались в трусах. Дима снова навис, целуя грудь, живот, дорожку вниз. Серёжа задышал чаще. А потом Дима начал растягивать. Вдруг — холодно и странно. Серёжа напрягся. — Тшшш, — Дима сразу это заметил. Вернулся к поцелуям, шептал в губы: — Расслабься. Я медленно. Не больно. Он отвлекал: целовал, гладил по бокам, шептал комплименты. «какой ты молодец», «хороший мальчик», «ты в хорошей форме». Серёжа не верил своим ушам. Его — здесь — не унижали. Его... ласкали. И когда Дима нашел ту точку внутри, Серёжа чуть не застонал в голос. Прикусил губу до крови, чтобы сдержаться. Дима хмыкнул. — Это же я просто простату нашёл. Ты чего? В его голосе — шутливость, мягкость. Серёжа покраснел до корней волос. — Заткнись, — прошептал он. Дима усмехнулся, но продолжил. Ещё несколько минут — и он сказал: — Всё, готов. Я вхожу. — Он специально проговаривал все чтоб Серёже не было так страшно. Знал бы он как было Серёже на самом деле. Серёжа кивнул. Медленно. Очень медленно. Дима дал ему привыкнуть, продвигаясь на миллиметр. Серёжа сжал простыню. Больно. Скомканное, выдохнутое: — Больно. — Потерпи, — Дима обхватил его член ладонью, начал двигать в такт. — Тшшш. Всё хорошо. Потерпи. И боль ушла. Сменилась чем-то другим — наполненностью, теплом. Дима двигался плавно, неглубоко, и Серёжа поймал себя на мысли, что ему... хорошо. Так хорошо, что стоны приходилось сдерживать. Пальцы вцепились в простыню. Мысли разбежались. Он хотел, чтобы Дима не останавливался. Но не мог признаться — ведь его насилуют. Должны насиловать. А вместо этого — кайф. Дима чувствовал его напряжение, его дрожь. Шептал: — Не сдерживайся. Всё правильно. Они кончили почти одновременно. Дима — с глухим стоном, уткнувшись в плечо Серёже. Серёжа — выгибаясь и теряя связь с реальностью. Несколько секунд они лежали молча. Потом Дима выдохнул, откатился на бок, обнял Серёжу и поцеловал в макушку. — Прости, — сказал он. И хотел отстраниться. Но Серёжа не дал. Он сам обнял Диму за шею, прижался ближе. Внутри — пустота и странный покой. Дима усмехнулся — устало, с мягкой иронией. — Ты что, спать тут собрался, мм? Серёжа заторможенно кивнул. Он всё ещё летел где-то далеко. Дима хмыкнул, провёл рукой по его растрёпанным волосам. — Ну как скажешь. Ты же у нас главный, — сарказм, но тёплый. — Идиот. Он поцеловал Серёжу в лоб, натянул одеяло на обоих и выключил ночник. — Спи, хороший мальчик. Серёжа закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. ---