хороший мальчик

16 сентября, суббота 11:00 — Комната Дмитрия Темуровича Серёжа открыл глаза и не понял, где находится. Потолок чужой, свет из окна падает иначе. Рядом — тёплое дыхание в затылок. Чья-то рука лежит на его талии. Вчерашнее вернулось ударом под дых. Он осторожно повернул голову. Дима спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, одну руку свесив с кровати. Футболка задралась, открывая полоску спины. Волосы растрепаны. «Поз спит», — подумал Серёжа и почему-то улыбнулся. Вчера они уснули под утро. Дима дважды вставал покурить, но потом возвращался, сгребал Серёжу в охапку и бормотал что-то невнятное. Потом снова засыпал. В какой-то момент Серёжа осмелел и спросил: — А мы теперь на «ты»? Дима, не открывая глаз, ответил: — Серёж, мы буквально трахались. Какое, нахуй, «вы»? — Ну не знаю... — Спи, блядь, — и снова утянул его в сон. Сейчас, глядя на спящего Поза (Поз — так он решил его называть про себя), Серёжа чувствовал странную пустоту в груди. Не боль. Не стыд. А что — непонятно. Дима заворочался, потянулся и открыл глаза. Поморгал, сфокусировался на Серёже. — Ты чего пялишься? — голос сонный, хриплый. — Спать давай. — Уже одиннадцать, — тихо сказал Серёжа. — И что? Выходной. Дима перевернулся на спину, потёр лицо ладонями. Потом вдруг протянул руку и погладил Серёжу по спине — медленно, от лопаток до поясницы. — Как ты? — спросил он, не глядя. — Нормально, — соврал Серёжа. Потому что не знал, как ответить правду. — Болит где? — Немного. — Пройдёт. Дима убрал руку, сел на кровати. Потянулся, хрустнув позвоночником. — Ванна свободна. Можешь помыться. Полотенце — на сушилке. — А ты? — Я потом. — Он встал, натянул джинсы, закурил. — Кофе будешь? — Буду. Серёжа пошёл в ваннуюьи встал под душ. Вода смывала вчерашний день. Но не вчерашнюю ночь. --- 12:30 — Комната №23 Серёжа подошёл к своей двери, постоял секунду. Внутри слышались голоса — Оля и Антон. Он толкнул дверь. Оля сидела на своей кровати, обхватив колени руками. Антон — на стуле, ссутулившись, с огромными синяками на запястьях. Оба уставились на Серёжу. Оля вскочила первой. — Сережа! — она подлетела к нему, схватила за плечи, заглянула в лицо, потом в глаза. — Боже, где ты был?! Что этот мудак сделал? Почему ты пришёл только утром? Я тут чуть с ума не сошла! Антон сказал, что его Арсений отпустил в час ночи, а тебя всё не было! Я думала, Позов тебя... Она не договорила. — Олечка, дыши, — Серёжа мягко отстранил её руки. — Я в порядке. Живой. — Живой?! — её голос сорвался на фальцет. — Сережа, тебя насиловали всю ночь! Какой, нахуй, «в порядке»?! Антон молчал. Смотрел в пол. — Садись, — сказал он глухо. — Рассказывай. Серёжа сел на свою кровать. Посмотрел на Антона — тот выглядел хуже, чем после драки. Под глазами — круги, губы потрескались, на шее — следы пальцев. — Шаст, ты как? — спросил Серёжа. — Потом, — отрезал Антон. — Сначала ты. Оля села рядом, взяла Серёжу за руку. — Рассказывай всё. С самого начала. Серёжа вздохнул. Правду он не мог рассказать. Не мог сказать, что Дима его обнимал, целовал, шептал комплименты и выжидал, пока станет не больно. Не мог сказать, что ему было хорошо. Что он кончил. Что он сам обнял Поза за шею и уснул у него на груди. Он соврал. — Он... встретил меня в дверях. Сказал: «Прости, но надо». Потом велел раздеться. Я разделся. — Серёжа сглотнул. — Потом он... сделал это. Не грубо. Но я не сопротивлялся. Я просто лежал и ждал, пока кончится. — Он тебя бил? — спросила Оля. Глаза мокрые. — Нет. — Угрожал? — Только в самом начале. Потом молчал. Оля выдохнула, сжимая его руку. — Сколько раз? — Чего? — Сколько раз он тебя... ну? Серёжа опустил глаза. Он не знал, что сказать. Дважды? Трижды? Они заснули только под утро. — Не считал, — тихо ответил он. — Всю ночь, наверное. — Всю ночь, — повторила Оля, и в её голосе зазвенела ненависть. — Тварь. Мерзавец. Я папе скажу. — Не надо, — быстро сказал Серёжа. — Он действовал по приказу. Если ты скажешь, ему ничего не будет. А мне будет хуже. Оля замолчала. Её плечи дрожали. Антон вдруг заговорил: — А мне повезло меньше. Арсений... он не церемонился. Сразу — ремнём, потом — на колени, потом — лицом в подушку. Без смазки. Я орал, а он сказал: «Тихо, Шастун, соседи спят». — Антон усмехнулся, но усмешка вышла страшной. — Когда закончил, я лежал и не мог встать. Он бросил мне полотенце и сказал: «Убирайся». Я ушёл. Шёл двадцать минут до комнаты, потому что ноги не держали. В комнате повисла тишина. — Это пиздец, — прошептала Оля. — Полный пиздец. — Добро пожаловать в интернат, — ответил Антон. Она вдруг встала, подошла к Антону и обняла его. Огромный парень сжался в её объятиях, уткнулся лицом ей в плечо и заплакал. Без звука. Только плечи ходили ходуном. Серёжа смотрел и чувствовал, как внутри всё переворачивается от вины. Он не заслуживал жалости. Не заслуживал сочувствия. Он получил от Димы то, о чём Антон мог только мечтать — нежность. Но он не мог сказать. — Оль, — сказал Серёжа, когда Антон затих. — А Шастун теперь с нами? Я смотрю, его вещи... — Да, — Оля вытерла глаза. — Я попросила папу. Сказала, что мне нужна компания, а Серёжа слишком тихий. Он разрешил. Переезжаешь, Шастун. Антон кивнул, шмыгнул носом. — Спасибо. — Не за что. Мы теперь одна семья. --- 14:00 — Комната №23. Разговор Они сидели втроём, пили чай из общей кружки — Оля принесла из столовой заварку и кипяток. — Я всё равно не понимаю, — сказала Оля, глядя на Серёжу. — Ты сказал, Позов тебя не бил. Не угрожал. Просто... сделал. И всю ночь. — Да. — А ты? Ты сопротивлялся? Серёжа помолчал. Правда жгла язык. — Нет, — ответил он. — Я просто лежал. Думал о чём-то другом. — О чём? — спросил Антон. — О доме. О том, что надо было делать домашку по русскому. О всякой хуйне. Оля покачала головой. — Ты странный, Сережа. Тебя насиловали, а ты думал о домашке? — А что мне было делать? Кричать? Он бы меня задушил. — Наверное, — согласилась Оля. — Но всё равно. Ты слишком спокойный. Серёжа пожал плечами. — Я просто умею отключаться. Он не сказал, что отключиться не получилось. Что он был здесь, целиком. Что пальцы впивались в простыню от удовольствия, а не от боли. Что он сдерживал стоны, потому что боялся, что Дима подумает, будто ему нравится. Хотя ему нравилось. «Ты ебанутый, Матвиенко», — сказал он себе. — Ладно, — Оля встала. — Шастун, давай помогу с вещами. Сережа, ты отдыхай. У тебя был тяжелый день. — У меня был тяжелый день, — повторил Серёжа. Губы дрогнули в усмешке. — Да, был. Он лёг на кровать и уставился в потолок. Рядом Антон раскладывал свои немногочисленные вещи: три футболки, джинсы, пачку сигарет (спрятал под матрас), телефон с разбитым экраном. — Шаст, — позвал Серёжа. — М? — Ты будешь в порядке? Антон помолчал. — Не знаю. А ты? Серёжа закрыл глаза. — Тоже не знаю. Они замолчали. Оля ходила по комнате, что-то ворчала про «уродов-учителей» и «этот интернат сгорит в аду». Серёжа думал о Диме. О том, как он гладил его по спине утром. Как сказал: «Как ты?». Как закурил. Как.. как заботился? «Я схожу с ума», — подумал Серёжа. --- 19:54 — Комната №23 Оля и Антон удивились, когда Серёжа встал и сказал: — Я пойду. — Куда? — спросила Оля. — Домашку делать. У Позова. Она вытаращилась на него, как на привидение. — Ты... ты сейчас серьезно? Тебя вчера трахали всю ночь, а ты идёшь к нему делать домашку? Добровольно? Серёжа натянул толстовку. — Если я не сделаю, он придерётся и будет ещё хуже. А так — отделаюсь парой часов. — Ты ненормальный, — сказал Антон. — Возможно. Он вышел. В коридоре было пусто — суббота, ученики отсыпались или шатались по территории. Серёжа