Исключение из правил

Когда Ройка обернулась, Сонниковой не было рядом. Наверное, свалила в школу. Искать Павлушу, мда. А Ройке надо искать того немца. Надо снова пойти на холмы. Его там не будет, почему-то Ройка думала, что его там не будет. А препод ушёл. На листке он ничего не писал, просто отстранился. Первоклашки двинулись к школе, Толян – за ними, он шёл рядом с физручкой, подбрасывая смятый листок и ловя его в воздухе. Ройка осталась одна. Идеальное время для похода на холмы, пока не наступила перемена. Ройка вяло шаркала по асфальту и свернула за угол. – У нас короткий день сегодня, Звянцева, да? Завуч. Ройка скосила глаза на пустые турникеты. Может, свалить? – Ну что же, я полагаю, завтра… Звянцева, на меня смотрим. – Олег Николаевич, мне очень жаль, я была на уроке, я вышла в туалет, потом у меня закружилась голова, я вышла на воздух… – А совесть у тебя не закружилась, Звянцева? – завуч прервал Ройкин бубнёж и разрубил кулаком воздух. Ройка нахмурилась и сжала кулаки тоже. «Но вы же видите, что происходит!» – Но вы же видите, что происходит! – выпалила она не задумываясь. – Нет, Звянцева, это ты не видишь, что происходит! Завуч кричал на какой-то особенно высокой ноте, и Ройка впервые серьёзно подняла на него глаза. Красное лицо, мокрые волосы дыбом, усы повисли, правый прилип ко рту. Завуч страдальчески смотрел на Ройку, потом неловко свернул на траву площадки. Он немного шатался и сжимал рацию двумя руками, попеременно кидая её то в одну, то в другую руку. Перемена. Толпа оголтелых школьников распахивает двери. Ройка вынуждена свернуть к холмам, к спокойным холмам, где никого… нет. Пустой чёрный мешок от мусора, пустые бутылки, пустой пакет из столовки. Ветер поднимает листья, листья падают снова. Ройка их машинально вертит. Листья замели все следы, которые мог оставить немец. Ладно. Надо найти Костю, искать вместе, искать не немца, искать Павла, потому что немец, наверное, свалил фиг знает куда, и теперь его не отыщешь. Жалко. Ройка бросила листья и выпрямилась. Детская площадка с другой стороны школы, мамочки с колясками уходят на обед, качели свободны, осталось дождаться начала урока и не нарваться на завуча по пути к качелям. Яблони с опавшими листьями, покрашенные стволы, дорога свободна. Костян так и не вышел из школы, на секунду Ройка захотела вернуться. Добровольно сдаться в рабство охранника, который не выпустит тебя больше. Площадка удаляется. Нет, Ройка всё-таки на площадке. Тётка с коляской, парочка на скамейке, Сонникова на скамейке, и… Павел. Опустил голову, Сонникова держит его за руки и кивает с трагической миной. А где Костян? Сонникова увидела Ройку и вздрогнула. Мотает головой, бешено лыбется, в глазах «не подходи!» Ройка замерла, шуршащие листья у ботинок перекатываются на ветру. Всё, Сонникова переключилась. – И что, старшина заметил? Ну ты же, ты не нарочно остановился, а если бы тебя убили через секунду? А так ты смог, эээ, ты оценивал обстановку. «Как разведчик», – подумала Ройка и вздохнула. Сонникова елозила на скамейке, куртка шуршала, как обёрточная бумага. Ройка перешагнула листья и подошла чуть ближе. На качелях было солнце и кто-то сидел на них, какой-то старшеклассник, так что всё равно путь туда был заказан. – Я спрятался. Я не мог заставить себя… бежать. Я спрятался за дерево, а старшина… Павел запнулся и опустил голову на скамейку. Сонникова готовила оправдательную речь и раздувалась на глазах. – Что бы он не сказал, он не это имел ввиду! Там же все на взводе, там же нет стабильности, а стабильность – это бесценно! – Он назвал меня дезертиром. И после… всё было напрасно… нас становилось меньше… мы не могли прорваться. Наверное, он плачет, потому что голос дрожит ужасно. Сонникова сжимает его руки, рот распахивает и закрывает, ну, Ройка бы тоже не знала, что ответить. Павел всхлипывает. – Он напишет… Он видел, что я остался. Теперь, теперь, когда я умер, я могу стать призраком, я же могу оправдаться? – Ты не умер! Ты вернёшься, ты вообще, ты… – Вы спите, а когда проснётесь, будете в больнице. Павел не поднял голову, когда Ройка вмешалась. Сонникова сдвинула брови. – В госпитале! В военном госпитале! Но ты не забудешь нас, правда? Ты меня не забудешь? Сонникова прижала руки Павла к своему подбородку. «Расслабься, он на тебя даже не смотрит». Крутая реплика, но сказать её было бы слишком жестоко. Ну как, освободились качели? Неа. Парень на них как сидел, так и сидит. Он даже не качается! Это всё равно, что сидеть у окна в автобусе и не смотреть в окно. Немыслимо! Можно сесть на качели рядом, но это не то. Обе качелины должны быть свободны. Ройка топала к ним, листья шуршали. Сейчас он обернётся, а если это маньяк, а если это пьяный из дома напротив? Человек схватился рукой за перекладину и обернулся. Ройка схватилась за яблоню тоже. Потому что это был тот немец. – Четыре! – Сонникова кричит за спиной у Ройки, Ройка пятится с тупой улыбкой, ствол яблони жёсткий и уже кончился. – У меня никого, ни брата, ни сестры! Я одна, как старая рябина! – Ройка чуть не поперхнулась. – А твоя сестра – крутая, она теперь как дочь партизана, я бы с ней поговорила! – Сонникова так горячо орёт, офигеть. Но Ройка смотрит на немца. Он снял свою характерную куртку, вывернул и завязал рукава на шее. Ноги зарыты в песок, песка у качелей много. Так не было, немец наверное натаскал… с площадки. Ройка скосилась на площадку, но площадка была в холодной тени. К тому же она не могла оставлять немца надолго без внимания. Он не вставал – не хочет вытаскивать ноги! – смотрел дальше Ройки, на Сонникову с Павлом, на Павла, да, немец не хочет себя раскрывать. Ройка остановилась. – У вас хорошая школа, – Павел говорил тихо, и голос у него больше не дрожал. – Мою школу разбомбили. В сороковом закончил. Мне было семнадцать. В сорок первом не поступил на инженера. Решил ехать в Сибирь, работать. Там обосноваться. Я не поехал. Потому что братья… – Ну да, они же маленькие! – с чувством выпалила Сонникова, то вскидывая ладони Павла, то отпуская. Павел немного поднял голову, но лица отсюда всё равно не было видно. – Я бы их тоже никогда не бросила! Ты бы мог за ними смотреть! Ты бы мог быть воспитателем! Ройка обернулась на немца снова и вздрогнула. Немец энергично кивал головой на соседнюю качелину. Он поймал взгляд Ройки, кивнул сильнее. Даже губы разошлись в улыбке. «Как у маньяка», – подумала Ройка и сглотнула. Она туда не сядет. Немец перестал кивать и замер без улыбки. – Ему было четыре, пришёл на выпускной. Я его на плечах таскал, Стёпка смеялся, чисто в ухо. Судя по голосу, теперь Павел улыбался. Сонникова наверняка кивала каждому слову, как бешеная. Ройка хотела обернуться, но не стала. Потому что немец опять показывал на качелину. Теперь рукой, он тыкал на пустое место согнутой ладонью, не касаясь сидения. Ройка сделала шаг вперёд. Но это глупо. Немец её схватит и возьмёт в заложницы. Да. Надо у самых качелей резко побежать к школе. Он её не догонит. Ну нафига она идёт? Где вся банда? Банда торчит на последнем уроке, вместо того, чтобы быть рядом. Они на неё в «Криминальных Новостях» посмотрят! Немец теперь уже хлопал по сидению, правда, неслышно. Ройка подумала, что сейчас для рывка лучшее время. Но… в лучшее время для броска Ройка подходила лишь ближе. Холодная железная перекладина нагрелась на солнце, шершавая от застывшей краски. – Однажды… ты знаешь, однажды… я побежал, – Павел сглотнул, и теперь его голос звучал очень глухо. Ройка непроизвольно повернулась. Павел смотрел на Сонникову, которая вздыхала воздух неравномерно, как запыхавшаяся лошадь. – Когда всё было кончено, я вернулся. Я сидел в лесу, в яме, среди трупов, среди листьев, потому что осень, листья кружились в воздухе от снарядов, я думал, снаряд упадёт в яму, непременно упадёт в яму и раздавит нас всех, нас всех перемешает. Я не хотел, чтобы меня с фрицами перемешивали! Я вскакивал и падал, колени… Я смотрел, как тряслись мои колени, пока меня не отбросило, в листья… я очнулся в темноте, всё болело, и было так холодно, что меня тошнило. Я не мог идти, я полз до наших, старшина не видел меня тогда, если бы он меня видел, если бы он меня видел! Я говорил, что шёл, что шёл в бой со всеми, что я не трус, что я шёл в бой со всеми, мне верили. Я солгал. Интересно, что ответит Сонникова? Ройка сама не заметила, как подошла ближе. Надо что-то сказать, что-то оправдательное! Сонникова с этим справится. Да? Вдруг Ройка испугалась, что Сонникова не будет оправдывать Павла и побежала к скамейке. – Вы не должны себя винить! Вы просто… эээ… – Предатель, – прошептал Павел. Он сидел с отрешённым сухим лицом, нет, глаза ещё были немного мокрые. Он даже не был особо бледным, как Ройка себе представляла. Он не смотрел на Сонникову, кажется, он ни на что не хотел смотреть. – Нет, – голос Сонниковой был… жалобный? – Ты вернулся. Ты продолжал бороться, ты не сдался, и с фашистами ты тогда не перемешался, ты! Ты реально был в бою со всеми! Старая Сонникова вернулась. Ройка облегчённо вздохнула. Павел никак не отреагировал на «реально», хотя Ройка точно знает, что тогда таких слов не было. Неохотно Ройка обернулась на немца, в который раз. Теперь всё было по-другому: немец снял форму, не разворачивая, надел и сидел завернувшись, слегка раскачиваясь, уже не слегка. Он уже за перекладины держится, ноги задевают песок, рваные носки. Качели дрожат и немного поскрипывают. Он качается, круто, а Ройка из-за него качаться не может. И она хочет есть! Скоро звонок, перемена, обед, но Ройка в школу теперь не сунется. Попасться ещё раз завучу на глаза и услышать «Звянцева, жду объяснительную»? Ну нафиг. Можно пойти домой. Купить много киткатов. Попасться на глаза птичьей соседке. Взять большой мешок, непрозрачный, сунуть туда все три пододеяльника. Вернуться к немцу. Спрятать его в школе на ночь! Всё обсудить с Костяном! А, да, кино. Вернее: о, нет, кино. Толян туда всех потащит. Ройка никогда не пропускала походы банды. Но! Если им всё рассказать, это будет их! Общей тайной. Осталось переговорить с немцем. Ройка флегматично покосилась на качели. Решительно шагнула вперёд, представляя себя генералом разведки. Немец не замедлялся, Ройка видела, как он поджимает ноги, как он пригибается, чтобы не вылететь из мелкого сидения. Ройка подумала, что Сонникова позаботиться о Павле лучше всех. Как будто не Ройка с Костяном его первым нашли. В принципе это не важно, но всё равно. Обидно. Надо будет узнать, что Сонникова скажет, как она его пристроит, как… Ладно, всё, теперь речь. Немец совсем перестал качаться. Ройка по-генеральски кашлянула и оставила руку со сжатым кулаком перед собой. – Я сейчас домой иду. Вы – оставайтесь здесь. Я принесу платье, и мы устроим ночёвку в школе. То есть вы останетесь в школе. Школа. Ночь. Платье. Ждать. Вроде должно быть понятно. Немец слушал с внимательным лицом, приоткрыв губы, так что зубы было немного видно. Жёлтые, фу, прямо как у Ройки, она зубы почти никогда не чистит. И воняет изо рта наверное тоже, как у Ройки. Потом что-то случилось. Немец содрогнулся, глаза расширились, он схватился двумя руками за перекладину. Ройка замерла с бесконечным «эээ…» на повторе. Становилось холоднее, ветер сильнее дул, песок забивался в ботинки. Немец что-то выкрикнул, он схватил Ройку за руку, ледяные пальцы, потная ладонь. «Этим всё и кончилось!» – пронеслось у Ройки в голове. Скамейка с Сонниковой и Павлом была нечёткой и цвета… «Цвета померкли! – пронеслась новая мысль. – Я закрою глаза, мир провалится во тьму. Это гипноз! «Птичья» соседка…» Листья. Пожухлые листья, овраг, деревья, какой-то парк, фу, мерзкий запах! Какая-то химия, и гарь, и… Ройка зажмурилась. Они в лесу, в овраге, там впереди… там воронка. Немец слева, на земле, на животе. Он забрасывает себя листьями. Зачем? Холодно, очень холодно, это реально тот лес, из рассказа Павла, это что, её мозг представляет всё это в гипнозе? Ааа, там лежат! Д-далеко, в-в другой стороне.. от воронки. Трупы? В, в, в форме, трупы. Это, типа, она в том лесу, типа, да? Немец её как-то пе-перенёс. На опыты! «Офигеть», – сказал бы Костя. Офигеть. Сюда идут! Крики! Ройка заметалась по листьям и остановилась. – Винин, как там? – Есть один! – Шишка? – Не! Выстрел. Очень громко. Да, вдали как будто гроза всё время. Или салют. – Подыхает немчура, мы ей помогаем. «Эх, яблочко, куда ты катишься…» – Туда катись, там, кажется, стоят. – Да ладно, Уся. После того стоять, это… – Ну-ну, они тебе такое сопротивление организуют, мама на горюй! Швенгин нашёл троих, это тебе не фунт изюма. Окопались, с гранатой. – Одной на троих, мухаха! – Таки взорвали её. Швенгин в санбате. И фриц сбежал. Двоих уложил, своей же гранатой. – Своих же! Своей же гранатой! – взрыв хохота. – Паникуют, швали. Винин, ты аккуратнее. Надо же, стоит. – Эй, ты, хэнде хох! Зенки вылупил, убью суку! – Хэнде хох, хёрен зи? Они говорят о… ней. И они бегут. Быстро бегут. Остановились. – Девка, – в рубашке, в кофте, это, это ватник. Перебинтованная голова, локоть в грязных бинтах. Опустил винтовку. Лицо перекошенное, красная шея. Второй так и держит Ройку на прицеле. Дуло чёрное, как в кино и не такое большое, как в кино. Ройка держит портфель за ручки перед собой, портфель шатает по листьям. – Откуда? – седые волосы, лицо худое, сморщенные щёки. – Ты русская? Первый опять ржёт. – Да немка это, какой-то генерал взял дочку! Или шлюху на пятую точку! – Тихо! По-русски ты не говоришь? Что на тебе надето? – Я, это, одежда. – А в портфеле что? Дай-ка его сюда. Вырвал портфель, учебники на землю. Геометрия упала сверху, а литра раскрылась. – Уся, ты посмотри, у неё кольцо! Подстилка, то-то тебя немчура откормила! Презрение. Он ещё сплюнул сквозь зубы. Зубы мелкие, многих нет. – Родители где? – второй листает тетради, и винтовка качается, он поправляет её, чтобы дуло опять смотрело на Ройку. – Так, а там что? Отойди вправо. – Оп-ля! Приятеля заслоняешь? Небось благодетель твой тут окопался, ага? Откапывает немца прикладом, и бьёт тоже прикладом. Немец выгнул спину и заслонил затылок руками. Листья катятся по спине и от приклада крошатся. Немец кричит в землю. – Ничё, ничё, ты у меня охрипнешь! – Расшифруй-ка мне это, – второй показывает на майскую дату. Ройка всегда оставляет старые тетради, если в них полно места. – Молчишь? Первые две цифры – что это, наступление? – Эт, это дата… Я, я из будущего, там школа… – Будущего у овчарок не бывает! Мы их пристреливаем, овчарок-то, пиф-паф и нет. Первый распрямился, винтовку о землю. Он похож на охотника. Мокрый ватник на животе. Это кровь. – Винин, оставь. Мы его допросим. Посадь. Немца сажают, первый с кривой улыбкой крутит немцу сзади руки, немец кричит и бьёт по земле ногами. На спине нет крови. Значит, на ватнике была чья-то другая… кровь. Второй держит Ройку на прицеле, он бросил тетрадь и дуло не шатается больше. Голубые глаза с дикими синяками, лицо ничего не выражает, кроме усталости. – Винин, поднять. Мне нельзя выпускать её без прицела. Руки подними. Кивает дулом вверх. Теперь, без портфеля, Ройка поднимает руки. Первый, кряхтя, тянет немца вверх, толкает ко второму. – Отвечаем на вопросы, не падаем, позже я угощу тебя свинцовой кашкой, от неё ты упадёшь, прям свалишься. – Вер ист зи? – второй спрашивает резко, не поворачивая головы. – Вас ист дас? Ист дас дайн ангрифф? – Nein. Ich kenne sie nicht. Ройка чуть не вскрикнула – немец говорил неожиданно громко. – Йа? Унд варум ист зи хиер, мит инен? – Ich weiß nicht. Sie war in der Schule. – Шуле? – Ja. Und plötzlich finde ich mich hier wieder. Второй чуть обернулся на немца. – Вас майнен зи? – Ich, – немец поднял голову и сглотнул, – habe sie gesehen. Es gab eine Schule. In der Nähe. – Хиер ист кайне шуле ин дер нээр. Винин, брось. Винин с явным удовольствием свалил немца прикладом обратно в листья. Немец упал на бок, и голый грязный бок торчал из порванной рубашки. – Не хочешь говорить, а, падла? Винин замахнулся, но второй остановил его движением руки. – Может, ты всё-таки скажешь нам? Тебя всё равно расстреляют, девочка, и мне тебя жаль. – Подстилку жаль? Эту стерву? – Винин тыкнул в Ройку пальцем и плюнул немцу в бок. – Она же своих родителей под виселицу и подвела! Знаем мы, ходили в одну школу, ели за одним столом, а потом, потом за шмотки... – он разрезал прикладом листья и плюнул немцу в голову. – Сколько тебе лет? – лицо второго немного смягчилось. – Семнадцать, – Ройка слышала свой голос через звон, в ушах постоянно звенело. Ноги казались пустыми, Ройка опустила на них руки. Пальцы дрожали на штанине. – Я была в школе. Это не шифр! Я реально писала это, потому что… – Тебя заставляли? Тебе диктовали, а ты писала. Я правильно понимаю? – Да что ты ей веришь, Уся? – Винин с полным презрения лицом пинал немца под лопатки. – Таким не верят, – он нахмурился, его глаза стали колючими. Тоже голубые, под правым несколько царапин. – Такие передают немчуре всёёё об отрядах! Уж я-то знаю! Он пнул немца особенно сильно, немец упал на живот. – Я вижу, что… – второй втянул много воздуха и прикрыл глаза. – Я ничего уже не знаю, Винин. Девочка, ты точно не знаешь, что тебе… – он задержался, смотря на запись от пятого мая, – ты пишешь слово «притти» неправильно. Какая грубая ошибка. – Да что ж ты, побоку всё это! Шкура врёт тебе и не краснеет, давай-ка мы его дружка попытаем, сразу небось расколется, сразу пургу-то прикроет! – Я думаю, она сошла с ума. – О да, сумасшедшими они прикидываться мастеры! А от жира её не пучит? Скажи мне Уся, скажи, на жертву она похожа? Шкура! – Они могли ставить опыты. – О да, опыты! Что, коза, молчишь? Я сейчас твоего дружка по частям резать буду, что скажешь на это? – Винин, нож утонул, – второй смотрел с измождённым видом, дуло стало дёргаться снова. – Ничё, я его ручками, ручками, мне чтобы резать, нож не нужен, я сам как нож! Надо сказать что-то. Да. Ройка замотала головой. – Нет, я его реально встретила сегодня утром. Реально! – это дурацкое «реально» хотелось повторять всё время. – Я не знаю, как он появился. Я бежала, я увидела его у школы! Школа есть, школа в будущем, мы победили! – Ты о своих клопах? Обойдёшься, – Винин курил и пускал дым на немца. Тот кашлял, прижимаясь к земле всем лицом, и выплёвывал листья. – Я о Советском Союзе! – наконец-то! Голос прорезался, но теперь дрожали колени. Реально. – Советский Союз победил, прошло очень много лет, я перенеслась, потому что немец взял меня за руку! – да он реально во всём виноват! – И прийти уже так никто не пишет! – И как же пишут «притти»? – сказал второй замороженным голосом. Винтовка всё-таки упала. – Уся, ты, ты что? – Винин кинулся ко второму, севшему на колени. Потом он полностью лёг на руки Винина. Закрытые глаза, Уся казался очень старым. Ройка подумала, что называть второго Уся просто нелепо. Он старше Винина лет на двадцать. Второй, кажется, заснул, прислонившись к плечу Винина. Винин смотрел на него с испугом, в глазах блестели слёзы. Немца Винин придавил винтовкой, приклад на шее. Сигарета упала в листья и дымила. Немец поднял грязное лицо и дышал через рот. – Вот, свинья немецкая, новый крем тебе к лицу! А ты, что ты зыришь, тебя даже судить не надо! Пуля в затылок для жирных подстилок! Твой благодетель в штаны надудонил, постираешь? – Я его не знаю! Он меня перенёс сюда! – Конечно, он тебя куда только не переносил! Второй шумно вздохнул во сне, и Винин замер. Осторожно взял винтовку второго и направил под углом на Ройку. – Учти – бежать бесполезно. Мы таких как ты везде достанем, – теперь он говорил почти шёпотом. – Поднимай своего урода, и вот, руки сама свяжи себе. – Товарищи! Иван Сергеевич! Полкомдив нашёл, ещё четверо, – женский голос, выделяет шипящие. Женщина несётся, тоже в ватнике, в твёрдой юбке, с косынкой на голове. С винтовкой! Остановилась, переводит дыхание. Винин приложил палец ко рту, шикает, но она этого не видит. – Иван Сергеевич нужен! Ох, что с ним? – Тише ты, Кларка. Спит Иван Сергеевич, измучился совсем, бедный. – А это кто? – женщина подняла глаза на Ройку. У неё были карие насыщенные глаза, чуть темнее волос по цвету. От красной косынки волосы казались вишнёвыми. Женщина недоумённо моргала, потом опустила глаза на немца. Ахнула и закрыла рот руками. – Что ты? – Винин пытался притянуть немца ногой поближе, он не мог оставить второго, и смотрел на женщину, поэтому ничего не получалось. – Ты, подтяни-ка! Но Ройка смотрела на немца. Это было нечто. Потому что немец тоже узнал женщину. Его глаза расширились, как перед переносом. – Я сама! – женщина резко дёрнула немца за ворот и повернула лицом к себе. – Вот мы и встретились, машина. – Это, что же, тот самый? – сощурился Винин. – Который тебя… – он отвёл глаза в сторону. – Да. Все семь месяцев, – женщина держала немца за плечи. Она села рядом, красный платок упал на колени. Волосы под ним были спутанные. – Коли б я знал, я бы его прищучил, – Винин скрутил ткань ватника в толстую нитку и тянул вверх. – Я бы его так прищучил, он бы мне тут голос потерял, он бы азбукой Морзе ответы выстукивал. – Не надо, Слава. Я сама. Я говорила, что отомщу, верно? – она вцепилась в немца глазами и чётко произносила каждое слово. Немец осматривал её с ног до головы, его глаза бегали по её фигуре и Ройка не могла прочитать их выражение. Её саму не могли прочитать! – Девочка, он это делал с тобой тоже, верно? – или могли. Женщина быстро определила роль Ройки во всём этом. Винин тоже не сомневался. Сомневался только Иван Сергеевич, которого Винин не мог оставить, чтобы «прищучить» немца. Который насильник, ага. – Нет, я встретила его сегодня утром, – по дороге из школы. Но это не звучит! – Не ври, я вижу, – у неё взгляд очень жёсткий. – Это он подарил тебе одежду? И ты взяла? – Я не рабыня, чтобы мне дарили одежду! – Конечно не рабыня, ты свинья! Овчарка ты обыкновенная! – Как? – Клара подняла брови. – А ты что, не видишь? Жирные детишки не растут подмышкой, дочка полицая, вот и спелись! Она же твою гниду закрывала, стояла тут такая, вся на виду. Клара посмотрела на Ройку с брезгливой жалостью и повернулась к немцу. – Ты не прав, Слава. Ребёнка могли обмануть, заставить… – Семнадцать ей, сама протявкала. Ну что, как мучить будешь? Я даже не представляю, сколько раз… – … я думала об этом моменте. Месть должна быть сладкой. – Эт-то верно, – Винин даже крякнул. – Только не здесь, уведи ты его от Уси. Я будить – ну ты сама видишь, как я его будить буду – а сидеть так я хоть до ночи могу. – Вы простудитесь, на земле сидеть, – выпалила Ройка. – Он тоже думал, что я дочь полицая, а я хочу быть разведчицей, я, я из… – Из Высоких Сосен? – Клара пока ничего не делала, она просто смотрела на немца с ненавистью, сузив глаза и не мигая. – Никогда тебя там не видела. – Уся тут её тетрадки нашёл, считает, что шифр, – Винин сунул тетрадки Кларе, она взяла их не глядя, прихватив учебник по геометрии. – Это мои школьные тетради! – заорала Ройка так, что Иван Сергеевич проснулся на минуту. Винин со злостью кинул в Ройку учебником по лит-ре. Он попал в ногу, Ройка вскрикнула и упала. Сидеть было даже приятно, по ногам бегали невидимые волны, ноги дрожали, как невидимые струны. Сухие листья смешались с землей и стали мокрыми, Ройка их мяла, один за другим. – Нормальные тетради, Слава, – Клара всё-таки отвлеклась от немца и теперь листала тетради со спокойным любопытством. – Даты странные, много ошибок, но это неважно. Я тоже писала странные даты первого сентября Мечтала о будущем, когда коммунизм будет на всём свете, – она чуть улыбнулась, и лицо от этого сделалось парадоксально грустным. – Ты первого сентября писала, а эта шкура всё время. – Не вижу разницы, – Клара пожала плечами. Она взяла учебник геометрии. Со всей силы ударила немца в грудь. Он с криком упал на спину. – Немецкой падалью бьёшь немецкую падаль. Добро! – заключил Винин. Ройка подумала, что говорить что-то бессмысленно. Клара замахнулась для второго удара. Немец пытался отползти, перебирая землю завязанными руками. Наверное, верёвки впивались ещё сильнее, потому что он сморщился и стучал зубами, в конце концов он остановился, прерывисто дыша через рот. Клара отбросила учебник немцу в живот и уронила голову на колени. – Что, не можешь? – сочувственно пододвинулся Витин. Он уже давно елозил по земле, перекладывая голову Ивана Сергеевича то на одно плечо, то на другое. – Ты Усю посторожи, я мигом. Кляп в рот – не будет шума. Душа бабская она такая, добрая. Я уж за тебя, Кларочка, отомщу, не волнуйся. – Что же мы, звери, Слава? – Клара подняла голову. – Что же мы, фашисты, чтобы с кляпом во рту мучить? Нет, я просто, – она дотронулась до винтовки, – просто застрелю его, вот и всё. – Опомнись, Кларка! Ты на него посмотри, руки ему, бедняжке, сдавило, мучается, поди заплачет. Он твоего выстрела как чуда ждёт, что же ты, поможешь ему, получается? Он же не товарищ, чтобы ему помогать. Тьфу! – Винин плюнул в сторону немца. – Такой лёгкой ценой он у нас на отделается. Ему за всё ответить придётся, за все твои сраные семь месяцев! – Это ничего не вернёт, – Ройка видела, как в глазах Клары дрожат большие слёзы, но голос не дрожал, он был просто тихим. – Антон бы его убил. Побил бы несколько раз, ногами, наверное, и убил. Я сделаю то же самое. Она встала и взяла винтовку. Платок не подняла, он так и валялся под ногами. Ройка подумала, что у неё очень маленький нос и совсем нет ресниц. Клара взвела курок и, чуть сгибаясь под тяжестью винтовки, направила дуло немцу в шею. Немец лежал на земле с закрытыми глазами, его грудь дёргалась неравномерно. Учебник спихнулся в сторону. Она его сейчас убьёт. Она его реально убьёт. Она выстрелит в эту секунду! – Не надо! Нет! Пусть Уся проснётся, он не даст им!. – Падла! – Винин хлестнул Ройку портфелем по лицу. Ройка заслонилась, удар пришёлся на руки, лямками, Ройка не могла кричать, руки горели, все, скоро выделились широкие полосы, которые особенно горели. – Неужели? Ты действительно сама была с ним? Ройка не могла открыть глаза, она не могла убрать руки. И говорить она тоже не могла. – Ну так что ж, а что я говорил? Ты не стреляй, Кларка. Сядь и бей в живот, несильно так бей, методичненько, часами. Когда кровь на его поганой харе увидишь – бей сильнее. Ни на что не реагируй. Клара качала головой. Ройка наконец-то открыла глаза и увидела это первым. Потом свои руки с красными линиями и кровью. Крови не так много. Пр-просто кожа ободралась. – Клар… Клара разрезала немцу руки ножом. Жуть, всё красное и вспухло. Теперь он на животе – по которому Винин предлагал бить! – возит лицом по земле и дрожит. – У тебя нож был всё это время, что же ты молчала? – Винин тоже парадоксально улыбался. – Дай мне, свой я утопил. Клара сунула нож и снова подняла винтовку. И сейчас она точно выстрелит. – Послушайте, не надо, те тетради, они реально шифр! Я ничего не знаю, а он – да, он вам нужен! Реально нужен. – Поверь мне, девочка, секретный шифр ему бы не доверили, уж я-то знаю, – почему она улыбается? – Что доказывает ещё раз, никакой они не шифр. Бедный Иван Сергеевич, столько ночей не спать, и не такое покажется. – Он бы вам на дал убить его! – Ишь, шваль, заступается. Тьфу! – Неужели он твоя первая любовь? Фашист? Та же презрительная жалость в глазах, сожаление. Немец шевелит пальцами и вскрикивает, это реально бесит! Постоянно вскрикивает. – П-ри чём, при чём здесь любовь? Он же… такой живой, а вы его убьёте. – Мухаха… – Винин захлопнул рот рукой. Он напрасно волновался: Иван Сергеевич сонно пробормотал во сне «яблочко» и не проснулся. – Конечно, убью. Это война, здесь убивают. Что с тобой? – Но, но!.. – Я хотела, чтобы он встал. Чтобы он смотрел мне в глаза, когда я выстрелю. Но он не встанет, нет. Не поднимать же мне его самой. Ты как всегда затягиваешь верёвки слишком сильно, Слава. – Зато наши ужики никуда не улетучатся. Смотреть в глаза, много чести! Это людям в глаза смотрят, а с гадюками и по-простому можно, вот – гадюка на земле, хлоп – гадюки нету. Так стреляй, а то, хе-хе, куда-нибудь забьётся. – Ты прав. Пусть всё закончится. – Да подождите вы все! – Ты хочешь попрощаться? – Клава приставила дуло к затылку немца. – Да, конечно. И отвернись потом, будет неприятно. – Да там же, да вы же!.. да вы же ему мозги раскрошите!.. – Тише! – Винин закрыл уши Ивана Сергеевича. – Растявкалась. Ещё? – он потряс портфелем с острыми лямками. – Ну и паскуда твой портфель, дай угадаю, любовь всей жизни подарила? Портфель твой? Или его, может? Бабы такое не носят. – Слава, пожалуйста… Девочка, я выстрелю в шею. Не волнуйся, я отойду ещё. Я долго училась стрелять, и я умею. – Ой, умеет она! – Может, не с первого раза, но он умрёт. Что ты хочешь ему сказать? Говори сейчас. – Я… Действительно, что Ройка может сказать тому, о ком знает только, что он насильник? Кого вообще… с кого вообще… всё началось. Надо валить отсюда! Надо как-то перенестись обратно! – «Я люблю тебя»? Ты это хотела сказать? – Я х-хочу взять его за руку… – Пожалуйста. Как его, кстати, зовут? Я никогда не интересовалась. – Понятия не имею! – Понятно, – усмехнулась. – Не хочешь, чтобы я знала. Думаешь, у нас с ним… Нет. Не было. Я его ненавижу, – она говорит это с улыбкой. – Я мечтала о сладкой месте, а моя месть не удалась. – Кларочка, ну что же ты… – Мне вернуться надо. Полкомдив за Усовым послал, нам нужен переводчик. Все ждут меня, а я… – Клара махнула рукой. Винтовку она уже давно прислонила к спине немца и опиралась на неё. – Забылась я совсем. Ройка уловила боковым зрением, что Винин встал, и судорожно обернулась. Усова он положил на свой снятый ватник и накрыл платком Клары. Усов – поэтому Уся. Как будто это его дядя. – Это ваш дядя? – Это мой учитель, маленькая ты… – Слава, нас… – Иду, иду я. Нет, хотя… Ройка не поняла, как это произошло. Винин, он быстро, он просто реально молниеносно оказался рядом, он щупал её, щупал карманы, он снял кофту и бросил на землю. – Что дрожишь, я не твой благодетель, я тя трахать не буду. Мне с такой, как ты, вот неприемлемо просто. Одевайся, прощайся, готовься к допросу. А потом я тебя и расстреляю. Винин удалялся широкими шагами, Ройка смотрела ему вслед, обхватив себя руками, и не могла одеться. – Да, расстреливать он умеет. Жену его в Германию увезли, моя погодка. Дочь каратели повесили, потому что она в них снежком кинула. А о сыне он и не рассказывает. Послушай, раз уж ушёл Слава, помоги фрицу встать. И за руку ты его подержишь. Ройка надела кофту, и когда голова застряла в вороте, ей казалось, что она задохнулась. Она подошла к немцу. Теперь он лежал на боку, сжавшись в комок и сипло дышал, не двигая головой. Ройка вздрогнула – под носом кровь, весь подбородок в крови. – Ну что же ты, поднимай. Застыла… Давай я справа, ты слева, вместе, на раз, два… три. Ройка вцепилась в плечо и тянула немца вверх, как тогда Винин. Немец стонал, распухшие пальцы были красными. Он встал только на колени. – Достаточно, – Клара опустилась на колени, прижав к груди винтовку. – Посмотри. Посмотри на меня. Из-за тебя я никогда не захочу родить. Schau mich an. Шау мищ ан. Я боялась, все эти проклятые месяцы я боялась, что забеременею. Что это будет твой ребёнок. Ребёнок машины. Тот, кого я никогда не полюблю. Ich wollte kein Kind von dir haben. Ищ вольте кайн кинд фон дире хабн. Я клялась не иметь никогда детей, только не от тебя. Теперь я не хочу больше детей. Ни от кого. Ich hasse dich, du bist eine Machine. Ищ хассе дищ, ду бист айне машине. Она сунула ствол винтовки немцу в горло. Он открыл рот, потом глаза. На ресницах нависло много грязи, и немец постоянно моргал. – Ты своего не добился. Мы победили, мы взяли деревню, я говорила тебе об этом, много раз, – она опять улыбнулась. – Ты не верил. Бери его за руку, девочка, я хочу всё закончить. Горячие согнутые пальцы. Немец взвыл и задрал шею. «Я хочу домой. Я хочу переместиться, переместиться, дома, пусть он переместится, пусть он тоже переместится, пожалуйста, ну пожалуйста, пожалуйста, Вселенная, аааааа!» Ройка зажмурилась, от напряжения болела челюсть. Электрические разряды бегали перед глазами, в сине-чёрной ползущей тьме. Чёрный перетекал синий и куда-то растворялся. Ледяной ветер вокруг лица, ледяной ветер дует в зубы. Ройка резко открыла глаза. Синий потолок гостиной. Потому что это любимый цвет папы! Он сам выбирал оттенок, мама кивала, Ройка думала о голубом, потому что голубой был реально круче. Иии… Красные полосы на руках, грязь на ковре, а, это от брюк грязь, они все грязные, и кофта, и ботинки, на них ещё листья налипли; немец. Немец лежит в стороне, на боку, пальцы цепляются за концы ковра и вздрагивают. Он дышит громко, но с каждым разом тише. А если он тут умрёт? Нафига его тогда спасать было? Ройка вскочила, ноги дрожали, но не провалились, на колени она не упала. В ванную, его надо мыть, у него могут быть вши, вши как блохи, они и у Ройки будут. Его надо дотащить до ванны! А потом, потом она даст папин спортивный костюм, он реально большой, но папа возражать не будет, он его никогда не носит, и сейчас два часа, банда ушла без неё, они ей звонили, да, она грязная, ей надо помыться, ей надо помыться до немца. Ройка бросила всё в пакет, завтра идти в другом, завтра идти без портфеля, и без учебников, и без тетрадей, всё там осталось. Литра, геометрия, русский, кажется, больше учебников Ройка не брала. Их снова покупать в библиотеке, то есть получать в библиотеке, или покупать, у них сейчас денег нет, а зачем ей учебники? Больно, ладони болят, больно держать ручку душа, больно сжимать кулаки. Ройка оттирает коленки, кожа на плечах чешется, как от рук Винина. У него такие шершавые пальцы. Короче, стереть всё! Короче – быстрее, мокрые волосы бьют по лицу, лямки портфеля были такие острые, они все подумали, что портфель немецкий, потому что он с джипом, никто из них не видел джипа. Ройка вытирала тыльной стороной ладони слёзы так яростно, что они просто втирались в кожу. Она высморкалась в занавеску и кинулась в гостиную. Немец лежал в том же положении и дышал совсем тихо. Ройка подумала, что он уже умер и стала тянуть за порванную рубашку. Он сморщился и сжал зубы. «Живой, фух! Теперь его надо как-то…» Поднять не удалось, немец опять встал только на колени. Лицо в земле! Миску, глубже, налить воду, о нет, он опять упал. Сунуть миску в лицо! Миска наклонилась и вода немного пролилась на ковёр. Немец поднял голову, грязь стекала по подбородку и цеплялась за губы, падала в рот. Немец выплёвывал грязь – на ковёр! – и слизывал воду. Глаза он не открывал. – Вы что делаете, не пейте! Ройка принесла новую воду в своей старой чашке, немец пил, захлёбываясь, чашка ходила ходуном у него в пальцах и скоро упала. Тоже на ковёр. – Теперь, теперь вам в ванную надо, да не падайте вы снова! Он снова встал на колени, чуть открыв глаза, которые постоянно дрожали и закрывались, Ройка толкала немца в спину руками, он вскрикивал и полз по коридору, пахло мочой и грязью, в лесу вообще не пахло. Немец уткнулся грудью на ванну и опустил в неё голову. – Да, это, вам теперь заползти надо. Переползти. Борт. Ванной! Немец поднял руки, немного приподнялся, моргающими глазами смотрел на ванну, опустил туда руки, сжал пальцы, снова стал задыхаться и рывком переполз в ванную, застряв на середине, вдавив в борт ванной живот. Живот, по которому Винин предлагал бить часами, пока не начнёт течь кровь изо рта. Жуть. Кровь из-под носа у немца полностью не смылась, и грязь тоже. Он сжался в комок. Ройка взяла насадку, включила тёплую воду, нерешительно повернула выключатель на душ. Направила струю на немца. Она ожидала, что он закричит, и зажмурилась. Он закричал, Ройка тоже, она бросила насадку в ванну и спряталась за дверь. Это было глупо, она тут же вышла. Рубашка намокла и сползла с плеч, всё лицо было тоже мокрое. На подбородке застряла грязь, но вообще большая часть смылась. Немец прижимал к груди насадку, он вытянул ноги, носки порвались и сбились вверх, ноги в глине и царапинах, особенно яркой была красная с кровью. – Вы, это, вы ноги полейте, я, я принесу костюм и брошу на пол. Ройка дышала ртом, как будто за ней гнались, она стукнула себя ладонью по лбу привычным движением и вскрикнула, она как будто себе щелчок по красной полосе дала, ладонь снова стала гореть, Ройка морщилась и прикладывала её к холодной плитке. Тоже синей, чтобы типа «быть как море» , слова папы. Немец полностью лёг, его руки опустились, насадка просто лежала на груди и вздрагивала от напора. Лицо немца разгладилось, он мерно дышал, он, он спал! Ройка поражённо моргала. Он заснул здесь, и горячая вода тратится. Коврик, о нет, коврик с корабликом весь в грязи, его придётся стирать, на кухне, сейчас, а немец ещё голову не намочил, в волосах водятся швы. Ройка с ковриком в руках дошла до кухни. Бросила коврик в раковину. Посмотрела на часы и перестала дышать. Восемнадцать тридцать два. То есть, то есть… в-всё это время в лесу, оно считалось, оно проходило, она н-не… Она не вернулась в то же время, когда ушла. Ей, наверное, банда звонила. А теперь они ушли в кино. Без неё. Ройка моргала, слёзы капали на линолеум, зелёный, потому что «на кухне вечное лето». Это Ройку всегда бесило, лето всегда кончалось, а линолеум вечно зеленел, как будто ничего не случилось. Но предкам нравилось, чё. В девять придёт папа. У мамы как всегда дежурство с понедельника по четверг, Василиса на даче с дедом. Он будет звонить, надо говорить обычно. Всё надо делать, как обычно, и надо вытащить немца из ванной! Ройка высморкалась, размазала сопли по ладоням, вымыла руки с мылом, схватила это мыло, мыло выкатилось на пол, пришлось вытирать пол, брать мыло снова, уже двумя руками. В ванной Ройка бросила мыло рядом с немцем в надежде, что он проснётся. Немец вздрогнул, но не проснулся. Удар мылом получился не очень громким. Ройка мыльными руками переключила выключатель, насадка перестала подрагивать. Ройка смыла мыло с рук, постучала по стене, немец обхватил насадку руками и свернулся в клубок снова. Можно включить холодную воду в душе, но это будет как-то радикально. Ройка набрала холодной воды в ладони и косо обрызгала немца. Он содрогнулся и сжался в клубок сильнее. Ещё! Поднял голову, наконец-то. На лбу вмятина, под левым глазом щека распухла. – Мойтесь! У нас кончается время! Ройка бросила второй кусок мыла, немец поднял. Его пальцы скрючились и тряслись. – Голову, – Ройка схватила себя за волосы, – голову мойте. Немец приложил мыло к волосам. Радостная Ройка включила душ снова, немец медленно мылил волосы и плечи, мыло падало у него из рук и катилось вдоль ванной. – Мойтесь, тут, в общем, полностью! В девять придёт мой папа. – Dein Papa? – теперь голос немца был не таким громким. – Да, мой папа, он не полицай, не! Полицай. – Wenn dein Papa, – немец говорил хрипло, мыло упало ему на ноги. – kein Polizei ist… Он резко кашлянул, и Ройка передёрнулась. – Warum hast du mich gerettet? Ройка смотрела на немца пустыми глазами. Он не понимает, что она ничего не понимает? Ну и… Телефон. Ройка захлопнула дверь ванной, застыла перед часами: девятнадцать девять. Меньше двух часов. – Привет, дедушка, как Василиса? – Играет. Сегодня в городе купил ей новую куклу. Ты что так долго не подходила? – Я, это, я ванную мою, – её реально потом мыть придётся. И коврик. И пол! По которому немец… – Я думал, ты опять на улице. С друзьями. Как в школе, много задали? Ты завтра обязательно иди, а то ведь напишут. Ройка вчера рассказала деду, что в школу ещё не ходила, что сидит дома и смотрит телевизор. Что пойдёт только завтра. То есть уже сегодня. Больше деду ничего уже не расскажешь. – Да, я пойду. Мама к вам на выходные приедет. Может быть. Она говорила. – А вы как же? Скажи отцу, что я его жду. – Угу. Немец там уже, наверное, вымылся. Надо было костюм до этого бросить, как она теперь пойдёт? – У нас тепло, яблоки созревают. Вася их на своего ёжа кладёт и злится, что они падают. Но ты, наверное, не хочешь? Как у вас там, банда важнее? Не хочет. Ройка абсолютно точно не хочет. Она хочет только плакать и куда-нибудь свалить отсюда. – Я хочу, дедушка, я поговорю с папой. Деду было пять лет, он в войну жил на Урале, в эвакуации, он никогда не видел немцев на войне. Вживую. И надо принести костюм. Она войдёт и бросит его у ванны. Или просто откроет дверь и бросит. Ну вот и всё. Главное, чтобы он опять не заснул с насадкой. Стоп, как он выключит воду? Он же… Ройка рванулась к ванной, когда вода замолкла. То есть выключил сам. То есть не такой слабый. То есть он притворяется и может ночью напасть на Ройку. Она выставит его на балкон! Но он же там заболеет. Дверь ванной открылась, немец на неровных ногах вышел, цепляясь за дверь, и лёг на колени. Светлый спортивный костюм на нём болтался, как больничная одежда. Волосы стояли на голове торчком, он их, наверное, вытер. Ройкиным любимым полотенцем! Ройка хотела стукнуть себя по лбу, но вовремя остановилась. – В общем… Немец полз за ней по коридору, Ройка с обречённым видом открыла дверь в свою комнату. «Это ошибка», – пронеслось в голове. Немец плюхнулся на ковёр, стащил с кровати Ройки покрывало, накрылся им и застыл. Ройка с опаской смотрела на кровать. Он же на неё не попробует залезть? Но время, время! Куча сухих листьев забилось в ванну, следы грязи на плитке, отпечатки пальцев – а что, отпечатки можно было бы снять – Ройка задыхалась и возила мылом по всему. Полотенце немец бросил в раковину. Его старая одежда мокрой кучей лежала в ванне. Ройка выбросила её на помойку, «птичья» соседка подозрительно кивнула на Ройкино 'здрасьте' и провожала взглядом. Голуби ворковали рядом, один голубь гонялся за другим. За голубкой. Садилось солнце, дул лёгкий ветер, с берёз у дома летели листья. Ройка облизывала губы, пока ждала лифта. Она стирала коврик, стирала полотенце, мыла пол в гостиной, ковёр в гостиной, и бельё, двадцать сорок восемь, скорее! Всё постирать в машинке. Папа ничего не заподозрит. Обычно он… обычно он не заходит к Ройке в комнату. Ройка села на «летний» линолеум рядом с работающей машинкой. Надо было полотенце туда тоже кинуть. Столько сил потрачено зря. И столько мыла. Ройка смотрела на свои руки, пальцы у основания покрылись белым, по узору кожи, следы от лямок на ладонях тоже покрылись белым. Они ныли, но уже не горели. Ройка засунула руки под майку. Горячие плечи. Ей всё ещё казалось, что её трогает Винин. Теперь придётся спать в лифчике. И ходить везде в лифчике тоже. Если бы у неё были большие плюшевые медведи, много больших плюшевых медведей, Ройка бы выставила их вдоль кровати. Ей никогда не нравились большие игрушки, раньше, теперь они реально нужны. Когда Ройка поставила машинку на второе полоскание и хотела проверить, что делает немец, пришёл папа. Он был улыбчивый и усталый, обнял Ройку, она почувствовала его пухлую щёку у себя на шее. Папа поставил пельмени, спросил про школу. Ройка, глупо улыбаясь и отводя глаза, призналась, что потеряла портфель с учебниками и тетрадями. Папа предложил купить на выходных новые тетради, попробовать взять в школе новые учебники, а портфель «наверное, в следующем месяце, Роя». Ройка мигала и старалась не плакать. – Галина Васильевна сказала, что не видела, как ты возвращалась днём. А вечером ты, как она говорит, вся растрёпанная выскочила к мусорке. – Да, мусор выбросить надо было. Я думала о портфеле. – Ладно, может быть всё-таки купим новый в субботу. Не плачь. – Тебя дед приглашал на дачу. – Хм, я не знаю. Всего на два дня. Даже на полтора. Ты хочешь? Ройка мрачно кивнула в солёные пельмени. В десять звонила мама, спрашивала про нужную «как воздух» физкультуру, рассердилась за портфель, но быстро отключилась, идя на ночное дежурство. Так как папа опоздал и пришёл позже девяти, он возился с пельменями, пока Ройка говорила. Потом они смотрели телевизор, Ройка с ужасом прислушивалась: она боялась услышать храп из своей комнаты. Если папа к ней войдёт, если он всё-таки войдёт, что она скажет? А если немец нападёт на папу? Нет. Он думает, что папа полицай, зачем ему нападать? А если он на её кровати? Ройка ушла до конца передачи про космос, сказала, что надо делать уроки и вообще она спать пойдёт, потому что скоро двенадцать. Папа кивнул и кинул пачку попкорна вдогонку. Держа попкорн наперевес, Ройка распахнула дверь и бросилась к выключателю. Немец лежал там же. Он лежал на спине, полностью закрытый покрывалом, и он, наверное, спал. Обходя его по кривой, Ройка села на кровать. Поставить стул между кроватью и немцем – хорошее решение. Бросить шуршащий попкорн рядом – ещё лучше. Внезапно Ройка подумала, что если он будет храпеть, она никогда не заснёт, ей придётся лежать всю ночь без сна и слушать его храп. Это была худшая перспектива. Немец не храпел – почти – но его дыхание было всё-таки слышным. Они менялось, ставилось то громче, то тише, то переходило в короткий храп. Ройка лежала под одеялом с широко открытыми глазами. Она думала, что если бы о ней снимали мультфильм, то обязательно бы показали, как у неё дёргается глаз. Завтра она не пойдёт в школу, она сядет на автобус и куда-нибудь уедет. Она уедет загород! Не к дедушке, конечно, в другую сторону. Кажется, она теперь вообще не сможет делать ничего из прежнего. Даже музыку слушать и говорить с бандой. Им надо сказать! Надо сказать Косте. Он должен поверить. Ройка не сможет.