По ту сторону дождя

— Я... Синь Хуа попытался прикрыть рукой лист бумаги, но тот, скользкий от влажных пальцев, вывернулся из захвата и упал на пол, обнажив изображение. Край листа подогнулся, и тушь на нём ещё не совсем высохла — в одном месте чернила чуть расплылись Ци Лань плавно опустился на корточки. Длинные пальцы, унизанные простыми серебряными кольцами, подхватили лист за уголок, стараясь не коснуться ещё влажной туши. Он поднял рисунок, повернул его к свету. — Ты рисуешь? В его глазах вспыхнул интерес. Не тот холодный, оценивающий взгляд, которым он обычно окидывал донесения или карты. А живой, тёплый, как огоньки в фонарях на Празднике середины осени. Как будто он увидел не просто набросок на дешёвой бумаге, а нечто большее. На рисунке были цветы и кролик. Не тот, что водятся в полях — серые, неприметные, с короткими ушами. А пушистый, почти игрушечный, с длинными ушами, одно из которых загнулось под странным углом, и с круглым, нагловатым носом. Кролик сидел на задних лапах, передние прижимал к груди. И смотрел с выражением, которое трудно было описать иначе как «и что ты мне сделаешь?». Мех был прорисован мелкими, почти незаметными штрихами. Было видно, что художник потратил на это много времени и терпения. А глаза — два крошечных мазка чёрной туши — смотрели живо, почти дерзко. На заднем плане, едва заметными линиями, была набросана трава и несколько цветков, то ли одуванчиков, то ли хризантем. И под всем этим — подпись, выведенная неровными, неуверенными иероглифами: «Тот самый кролик. Ещё не пойманный». — Господин Ци, только никому не говорите, прошу! — Синь Хуа схватил лист, прижимая его к груди. Край бумаги хрустнул, и Синь Хуа испуганно ослабил хватку. О не хотел порвать рисунок. Он вообще не хотел, чтобы кто-то его видел. Этот кролик был его секретом, его маленькой, глупой прихотью, которой он предавался в редкие часы одиночества. — Хорошо-хорошо, — Ци Лань поднял руки в умиротворяющем жесте, но шагнул ближе. — Только что в этом такого? — Не пристало слуге заниматься живописью. Это задача высших господ вроде вас. Так меня учил дядюшка Лю. Синь Хуа не знал, куда деться от смущения. Он стоял, опустив голову. И чувствовал, как горят кончики ушей. Он хотел выхватить рисунок, спрятать его, разорвать на мелкие клочки, лишь бы этот человек, этот господин Ци, не смотрел на него так. Не смотрел так, будто увидел что-то, что не должен был видеть. — Что за глупости. — Ци Лань мягко отодвинул его дрожащую руку. — Рисовать может каждый. Что у тебя там? Я всё равно увижу, можешь не прятать. Кроме кролика, на картине расстилалось поле розовых цветов. Цветов было много. Они заполняли нижнюю часть листа. Лепестки были прорисованы с той особенной тщательностью, которая выдаёт художника, рисующего по памяти. Они были розовые, чуть выцветшие на краях, с жёлтыми сердцевинами, которые Синь Хуа пометил одной-единственной точкой туши. Точка расплылась чуть больше, чем нужно. И теперь каждый цветок смотрелся так, будто у него внутри горел маленький, пригашенный огонёк. Они выглядели точь-в-точь как те, что цвели у пруда в восточном саду. — Я просто увидел их во сне и решил нарисовать. Ничего особенного. — Синь Хуа провёл пальцем по краю листа, смазывая каплю краски. Он не видел, как изменилось лицо Ци Ланя. Не видел, как расширились зрачки, как на мгновение замерло дыхание, как пальцы, держащие край стола, побелели от напряжения. «Во снах? Значит, он не помнит, где мы были?» Мысль Ци Ланя метнулась, как рыба, сорвавшаяся с крючка. — У тебя красиво получается. — Он повернулся к юноше, и тень от его ресниц упала на скулу, подчеркнув резкость черт. — А сможешь нарисовать меня? Голос Ци Ланя прозвучал мягко, почти ласково, но в нём чувствовалась та скрытая сила, которая бывает у людей, привыкших, чтобы их слова имели вес. — Вас?! — Синь Хуа отпрянул, задев кисти. Три тонкие бамбуковые палочки с ворсом разной толщины покатились к краю. Одна упала первой. Она была самая маленькая. Юноша рисовал глаза. Она стукнулась о пол с тонким, звонким звуком, похожим на упавшую иголку. За ней — вторая, потолще, с уже засохшей на кончике тушью. Она ударилась о доски глуше, с коротким «чок». Третья, самая старая, с расщеплённым ворсом, упала последней и, покатившись, замерла у ножки стола. Они упали на пол с тихим звоном, будто рассыпавшиеся бусины. Синь Хуа смотрел на них, не решаясь нагнуться. Ему казалось, что если он сейчас пошевелится, то рассыплется сам от волнения. — Верно. — Ци Лань поднял одну кисть, вращая её в пальцах, словно кинжал. — Или ты не выполнишь поручения своего господина? Ци Лань плавно наклонился и поднял одну кисть. Ту, что упала первой, самую маленькую. И принялся вращать её в пальцах. Пальцы у него были длинные, сухие, с узловатыми суставами и коротко остриженными ногтями. На безымянном тускло поблёскивало серебряное кольцо с бирюзой. Кисть вращалась между его пальцами легко, почти невесомо. Бамбуковая ручка мелькала, оставляя в воздухе едва заметный след. — Я... — Синь Хуа вдохнул терпкий запах краски. Его взгляд скользнул по лицу Ци Ланя, запоминая каждую чёрточку. У него были высокие скулы — такие, что кажутся острыми, когда свет падает сбоку. Но если смотреть прямо, они были мягкие, почти плавные, с едва заметным румянцем на самой вершине. Чуть приподнятые брови, будто он постоянно к чему-то прислушивается. Между бровями была едва заметная вертикальная складка. Её можно было увидеть, только если смотреть очень долго, очень пристально, как смотрят на далёкую гору, пытаясь разглядеть тропу. На виске красовалась маленькая, тёмная, похожая на след от уголька, родинка. В закатном свете эта родинка казалась не чёрной, а тёмно-коричневой, с рыжим ободком. — Хорошо, — выдохнул он, разворачивая чистый лист. — Этот слуга попробует... Ци Лань уселся на скамью. Его шёлковый ханьфу сливался с отсветами заката. Распущенные чёрные волосы колыхались от ветра. Синь Хуа водил кистью, стараясь поймать игру света на его губах. — Ты знаешь, — Ци Лань нарушил тишину, когда мазки стали увереннее, — мне всегда было интересно узнать тебя получше. Ты вызвал такой интерес у всех. Синь Хуа замер, чувствуя, как краска стекает с кисти на пол. «Нельзя.» Твердил он про себя, но рука сама выводила тень вдоль линии шеи Ци Ланя. Ту самую, что дрожала при каждом вздохе. Когда солнце коснулось горизонта, окрасив дома в багрянец, он отступил, оставив на листе последний мазок. — Это… это очень хорошо, — Ци Лань встал, и его отражение в воде дрогнуло. — Ты действительно смог передать меня лучше, чем кто-то ещё. — Благодарю, господин Ци. Синь Хуа поклонился Его взгляд всё ещё был прикован к рисунку, к последнему мазку, который он поставил всего мгновение назад. Мазок лёг на уголок губ Ци Ланя — маленький, почти незаметный, но без него улыбка на портрете выглядела бы неживой. А потом что-то резко изменилось. И вскинул голову. Его лицо искривилось в ужасе. — Ах, я же совсем забыл про поручения главы! Как я мог забыть! Кисть выскользнула из его пальцев, оставив кляксу на полу, похожую на паука. Он рванул прочь от этого места. — Постой, куда ты?! — Ци Лань протянул руку, но схватил лишь воздух. «Должен успеть! Глава не простит!» Ноги Синь Хуа били по каменным плитам. Тени от домов тянулись за ним один за другим. Где-то впереди, в лабиринте коридоров, уже слышались голоса учеников. — Синь Хуа! — резко прозвучал голос Ци Ланя. Но юноша уже исчез за поворотом коридора. Его босые ступни лишь мелькнули в полутьме, прежде чем раствориться в усадьбе. Как он мог забыть о поручении? Недавно вступившие в свои права глава клана с его ледяным взглядом и тонкими губами никогда не терпел нерадивости. Синь Хуа помнил, как однажды слуга, опоздавший с подачей чая, ещё когда Ци Суйхэ был просто одним из наследников, был отправлен чистить выгребные ямы целый месяц. «А ведь это лишь свитки — важные, покрытые каллиграфией, но всё же просто свитки.» Он бежал так сильно, что его одежда прилипла к спине, пропитанная потом. В узком проходе между павильонами Синь Хуа наткнулся на группу младших учеников. Они столпились вокруг чего-то. Их голоса дрожали от возбуждения, а пальцы тыкали в разложенный на камнях листок. Один из них, пухлощёкий мальчишка с торчащими ушами, поднял голову и уставился на Синь Хуа широко раскрытыми глазами. — Хэй, ты чего... — начал он, но Синь Хуа уже пронёсся мимо, даже не замедлив шаг. Впереди темнел вход в кабинет главы. Это были тяжёлые двери из чернёного дерева с бронзовыми ручками. Синь Хуа рванул на себя створку. Та со скрипом поддалась, выпустив серое облачко. Внутри было полутемно. Единственный луч света пробивался сквозь щель в ставнях, высвечивая плавающие в воздухе пыль. Терпкий аромат старой бумаги резко ударил в нос. Полки, доверху забитые свитками, тянулись вдоль стен. А в центре стоял массивный стол, заваленный документами. Некоторые из них уже пожелтели по краям, другие были свежими, с едва просохшими иероглифами. Синь Хуа замер на пороге, сердце колотилось так сильно, что он слышал его стук в ушах. «Где же те, что нужно перебрать?» Его взгляд метнулся к стопке у окна. Именно там обычно лежали текущие задания. Но вместо аккуратной кипы он увидел лишь хаотично разбросанные листы, некоторые из которых уже успели покрыться слоем пыли. «Нет, нет, нет...» Он бросился к столу. Руки дрожали, когда он начал суетливо перебирать бумаги. Где-то за спиной скрипнула двери. Синь Хуа застыл, словно заяц, почуявший тигра. — Ты опоздал, — раздался низкий голос. Синь Хуа медленно обернулся. В дверном проёме, залитый контровым светом, стоял глава клана Ци. Его длинная тень легла на пол, дотянувшись до самых ног Синь Хуа. Его пальцы, украшенные нефритовым кольцом с печатью клана, сжались в кулаки. — Почему ты до сих пор не выполнил моё задание? У тебя было половина дня на это. Голос его был холоден и отстранён. Синь Хуа почувствовал, как под коленями дрожат половицы. Пыль с его одежды медленно оседала на полированный пол. Он пал к его ногам. — Господин Ци, — его голос дрогнул. Он опустил лоб до самого пола, чувствуя, как капли пота скатываются по вискам. — этот ничтожный слуга виноват. Он готов понести за это любое наказание. В этот момент дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Ци Лань стоял на пороге, его грудь вздымалась от быстрого бега, а распущенные волосы прилипли ко лбу. — Старший брат, не наказывай его! — он ворвался в комнату и резко опустился на колени рядом с Синь Хуа, подняв облачко пыли. — Это я виноват. Из-за меня он не успел сделать свои дела. Если кого и наказывать, то только меня! Синь Хуа медленно поднял голову. Его глаза ошарашенно расширились, когда он увидел Ци Ланя. Молодой господин, преклонил колени рядом с ним. Сердце застучало так сильно, что он боялся, что его услышат. «Что вы делаете?» Пронеслось в его голове. — Ты? — Ци Суйхэ резко повернулся к младшему брату. Его брови сошлись в жесткой складке. Золотые нити на его одежде вспыхнули в луче света. — Ты думаешь, что так просто можешь взять вину на себя? Это не решит проблемы! — Да! — Ци Лань вскинул подбородок. — Синь Хуа был занят моим поручением. Ци Суйхэ замер. Его пальцы начали медленно постукивать по рукояти меча. Это был привычный жест, когда он обдумывал решение. В комнате повисло напряженное молчание, нарушаемое только тяжелым дыханием Ци Ланя. — Вы оба — юноши, которые привыкли к играм, — наконец произнес он, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Особенно ты, Ци Лань. — Его взгляд скользнул по Синь Хуа, задержавшись на его дрожащих руках. — Но жизнь — это не игра. Ответственность приходит с последствиями. Синь Хуа снова склонился в поклоне. Его пальцы вцепились в подол своей простой одежды. — Господин Ци, этот слуга был невнимателен. Ошибка не простительна. Не вините младшего господина Ци. Ци Суйхэ медленно выдохнул. Его плечи опустились, но глаза оставались холодными. — Просто учтите, что у каждого из вас есть обязанности. — Он провел рукой по лицу, внезапно выглядев усталым. Синь Хуа и Ци Лань украдкой переглянулись. В глазах Синь Хуа читалось недоумение и какая-то новая, странная надежда. — Я не буду наказывать вас на этот раз, — Ци Суйхэ говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Но я надеюсь, что вы оба усвоите урок. В следующий раз тебе поблажек не будет, Ци Лань. Ци Суйхэ стремительно вышел. Ци Лань резко вскочил на ноги, его лицо озарилось улыбкой. — Вот видишь, все хорошо! Синь Хуа поднялся медленнее. Его движения были осторожными, как у дикого зверя, готового в любой момент броситься в бегство. Он резко отвернулся, пряча лицо. — Меня должны были наказать, я не выполнил задание! Простите, мне нужно идти! Он бросился к двери. Его легкие шаги почти не оставляли следов на пыльном полу. — Постой! Ци Лань сделал шаг вперед, но ему преградил путь брат, схватив за руку. – Куда ты собрался? – Но… — Ци Лань попытался вырваться, но железная хватка не ослабла. – Дай ему наконец доделать свою работу. — Глаза Ци Суйхэ стали узкими щелочками. — Я тебе уже говорил держаться от него подальше, чем ты слушал? Совсем ничему не учишься… Он на тебя дурно влияет. – Почему? Почему ты так думаешь?! Ци Лань выпрямился во весь рост. Его глаза вспыхнули юношеской непокорностью. – Потому что, когда дело касается его, мои слова для тебя как будто ничего не значат! Скажешь, не так? Он буквально потащил Ци Ланя за собой через зал. – Пойдем. Делом займешься вместо того, чтобы за слугами бегать… —Ай-яй. Больно-больно же!!! Синь Хуа остановился, прислонившись к грубой коре старого клена. Его грудь вздымалась, а в ушах стучала кровь. Братья Ци... Они пугали его этой странной смесью гнева и снисходительности, как грозовая туча, то разражающаяся ливнем, то внезапно рассеивающаяся. Но Ци Суйхэ был прав — обязанности никто не отменял. Все произошло слишком быстро, будто его подхватил бурный горный поток Хуэнхэ и теперь несет, не спрашивая согласия. От этого становилось жутко. Пальцы непроизвольно сжали пао. Ему нужна работа. Да, обычная, привычная работа. Пока другие решают судьбы кланов, людям все еще нужны чистая одежда, еда и уют. Это простое понимание принесло неожиданное облегчение. Синь Хуа принялся за дела с неожиданным рвением. Развешивая белье, он чувствовал, как теплый вечерний ветерок играет с мокрыми рукавами. Помогая сестрицам на кухне, он вдыхал пряные ароматы острых специй. Подметая галереи, наблюдал, как сухие листья кружат в танце. Тело делало всё само. Мысли наконец-то утихли. Он так увлекся, что не заметил, как тень от солнца сместилась совсем за горизонт. Желудок напомнил о себе громким урчанием, похожим на ворчание старого кота. — Хэй, Синь Хуа, ты меня слышишь? Голос заставил его вздрогнуть. Перед ним стоял высокий, с лицом круглым и странной стрижкой, слуга. Имя никак не вспоминалось, хотя они точно пересекались раньше. — Да. Что-то случилось, братец? — ответил Синь Хуа, чувствуя, как жар разливается по щекам от неловкости. — Ничего, просто ты ужин пропустишь. Решил всю резиденцию убрать в одиночку? Так все равно не осилишь... Пошли, эта галерея никуда не денется, тем более, она и так уже достаточно чистая. Галерея действительно блестела, как новенькая, но признаться в этом было равносильно признанию в собственной одержимости. Желудок снова заурчал, на этот раз громче, чем дверные петли в старом флигеле. Сяо Лан за ужином не было. Должно быть, уже поспешила по своим делам. Синь Хуа проглотил еду так быстро, что едва почувствовал вкус, и снова бросился к работе. На следующий день Синь Хуа сидел на террасе, сгорбившись, как старая покосившаяся ива. Его пальцы сжимали край скамьи. Мутный и отстранённый взгляд упирался в линию горизонта, где серое небо сливалось с дымчатыми горами. Ветер шевелил его растрёпанные волосы. Но он не замечал ни холода, ни криков торговцев с улицы. Воспоминания о прошлых годах роились в его голове без остановки. Каждое из них оставляло царапину на сердце. «Как бы хотелось принадлежать самому себе.» До десяти лет он жил с дядюшкой Лю в покосившемся доме на окраине деревни. Там пахло сушёной рыбой и старыми книгами, которые дядюшка иногда приносил с рынка. Но когда дядюшки Лю не стало, мальчика забрали в счёт долгов, словно мешок риса — без слов, просто как вещь. Маленький Синь Хуа тогда совсем растерялся. Он и раньше был замкнутым, будто прятался в скорлупе собственной тишины. Другие дети играли в переулках. Их смех звенел, как фарфоровые колокольчики, но он лишь наблюдал издалека, прижимая к груди потрёпанную деревянную игрушку. Это было единственное, что осталось от прежней жизни. А теперь... Теперь Синь Хуа был никем — вещью, переходящей из рук в руки. Его продавали, обменивали, проигрывали в го, словно он был не человек, а старый медяк, затерявшийся среди монет. Хозяева менялись, но суть оставалась той же: грязная работа, побои за малейшую провинность, холодные ночи в чужих углах. Он научился молчать, как заяц, замерший у дерева в надежде, что его не заметят. Лишь бы не били. Иногда, в редкие минуты передышки, он ловил себя на мысли, что даже не помнит, каково это — решать что-то самому. Предпоследний хозяин, худющий торговец шелком с вечно блуждающей ухмылкой, любил повторять: «Ты — как палка. Кому нужен — подберёт, надоест — выбросит». И Синь Хуа уже почти верил в это. Последний раз его продали точно так же бесцеремонно из-за одного случая. Синь Хуа медленно поднял глаза. Улица внизу кипела жизнью: торговцы выкрикивали цены, пьяные бродяги о чём-то спорили, а нищие дети сновали между телег, ловко подбирая уроненные монеты. «Они свободны. Даже эти оборванцы — у них нет хозяев.» Где-то за спиной раздался грубый окрик. Хозяин звал его таскать тюки. Обычно Синь Хуа вздрагивал и бежал, как плетью подстегнутый. Но сейчас... сейчас он не двинулся с места. — Синь Хуа! Гнида тупая, ты оглох?! Голос приближался. Тяжелые шаги гулко стучали по деревянным ступеням. Сердце бешено колотилось, но впервые за долгие годы в нём не было страха. Только странная, почти пьяная ясность. «Если не сейчас — то никогда.» Когда толстая рука хозяина потянулась, чтобы вцепиться в его ворот, Синь Хуа резко вскинул голову. — Я не пойду! Торговец замер, брови поползли вверх. Потом лицо его побагровело. — ЧТО?! В следующий миг кулак уже летел в лицо Синь Хуа, но он... уклонился. Это было так неожиданно, что хозяин пошатнулся, потеряв равновесие. В его глазах мелькнуло недоумение, а затем дикая ярость. Но Синь Хуа уже не видел этого. Он бежал. Вниз по лестнице, через шумную площадь, мимо орущих возниц и хватающих за рукава уличных торговцев. Он не знал, куда бежит. Через несколько кварталов его всё таки поймали и хорошо побили. Однако хозяин больше не желал мириться с этим. В последующий визит в клан Ци для продажи своего товара, он прихватил Синь Хуа, приодев его в лучшие одежды, дабы точно забрали. И оно прекрасно сработало. Глава Ци, старый извращенец, клюнул на его удочку. Сегодня, сидя на террасе и глядя вдаль, он вдруг почувствовал что-то странное, будто под грудью, в самом тёмном углу души, тлела крошечная искра. Она не грела, но и не гасла, напоминая о чём-то давно забытом. «А что, если…» Мысль оборвалась, будто он испугался её додумать. Но ветер шептал: и потеря коня может обернуться удачей.