По ту сторону дождя

Ци Лань лежал на берегу озера, наблюдая, как последние солнечные лучи играют на водной глади. Ветер шевелил траву вокруг, но его мысли были заняты только одним человеком — Синь Хуа. Было ли это просто мимолетным увлечением? Или чем-то большим? Синь Хуа... такой тихий, такой закрытый, с глазами, в которых читалась целая история боли. Ци Лань ловил себя на том, что ищет его взгляд каждый раз, когда тот проходит мимо, что запоминает каждое его движение. Но между ними стояла непреодолимая преграда. Он был Господином, а Синь Хуа — всего лишь слугой. Даже если бы в сердце слуги теплились какие-то чувства, разве посмел бы он их показать? Разве мог позволить себе хоть на мгновение забыть о пропасти, разделяющей их? Ци Лань вздохнул и прикрыл глаза. Он представлял, каково это — быть на месте Синь Хуа. Жить в постоянном страхе, не принадлежать себе, знать, что в любой момент тебя могут продать, обменять, выбросить... И вдруг его охватило жгучее желание — не просто наблюдать, а что-то изменить. Он медленно поднялся, стряхнув с одежды травинки. Вода у берега была неподвижной, как зеркало, отражая его собственное нерешительное выражение лица. «А что, если...» Начал он мысленно, но не закончил. Мысль о том, что он мог бы забрать его лично себе, не давала покоя. Ведь он — господин поместья, ничуть не менее влиятельный, чем Ци Суйхэ. Разве он не имеет права просто взять и оставить Синь Хуа у себя? Забрать под свою защиту. Спрятать от чужих жестоких рук, от постоянного страха быть проданным или обменянным, как ненужная вещь... Но что тогда? Ци Лань закусил губу. Даже если он сделает это — станет ли Синь Хуа счастливее? Или просто сменит одного хозяина на другого, так и оставшись несвободным? Он резко развернулся и пошел прочь от озера. Его шаги становились все быстрее. Нет, он не хотел быть для Синь Хуа еще одним господином. Он хотел... Хотел, чтобы тот сам посмотрел на него. Не как слуга, а как человек. Но возможно ли это? В голове мелькнуло воспоминание... Синь Хуа вчера в саду, случайно поднявший глаза и тут же опустивший их, будто обжегшись. В тот миг Ци Лань увидел в них что-то трепещущее. Может, шанс все же есть? Ци Лань остановился посреди сада, сжимая пальцы в кулаки. Вечерний воздух пахнул жасмином и влажной землёй, но его мысли метались между двумя решениями. «Пойти к Ци Суйхэ?» Требовать, приказывать, использовать своё положение — это было бы просто. Но что, если брат откажет? Или согласится, но Синь Хуа воспримет это как очередную сделку, где его судьбу решают другие? «Или...» Он резко развернулся к узкой тропинке, ведущей к служебным помещениям. Сердце бешено колотилось. Он никогда не искал встречи специально. «Сначала — поговорить. Только поговорить». Синь Хуа сидел на ступеньках, начищая старую лампу. При виде Ци Ланя он мгновенно вскочил, опустив голову, но не успел скрыть лёгкий вздрог. — Останься. Голос прозвучал тише, чем Ци Лань планировал. Синь Хуа замер. Пальцы сжали лампу. — Я... не хочу, чтобы ты боялся, — Ци Лань сделал шаг вперёд, но остановился, увидев, как тот отстранился. Синь Хуа не смел поднять глаз. — Если бы у тебя был выбор... — он начал и тут же замолчал. Как спросить? «Хочешь ли ты принадлежать мне» — звучало бы ужасно. Синь Хуа медленно поднял глаза. Впервые — по-настоящему посмотрел на него. — Вы... спрашиваете? В этом шёпоте было столько недоумения, будто сама идея, что у него могут спрашивать, казалась нелепой. Ци Лань почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. — Да. Тени вечера сгущались, обволакивая двоих стоящих друг напротив друга мужчин. Ци Лань видел, как в глазах Синь Хуа мелькает недоверие, страх и робкая надежда. Его собственные ладони вспотели, но он не отводил взгляда. — Вы... спрашиваете? — повторил Синь Хуа, и в этот раз его голос дрогнул. Он медленно опустился на ступеньку, будто ноги больше не держали его. Лампа со звоном покатилась по дереву, но никто не обратил на это внимания. Ци Лань сделал шаг ближе, затем ещё один. — Я хочу услышать твой голос, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Не слуга, а твой собственный. Синь Хуа резко вдохнул, его пальцы вцепились в край ступени. — А если... если то, что я хочу... невозможно? — прошептал он. В этот момент где-то в саду раздались шаги. Оба вздрогнули. Ци Лань инстинктивно повернулся к звуку, но когда обернулся обратно, Синь Хуа уже стоял в своей привычной позе — с опущенной головой, с руками, сложенными перед собой. Будто последние минуты были маревом. Но когда Ци Лань протянул руку, едва не касаясь его плеча, он увидел, что тонкие пальцы Синь Хуа дрожат. — Завтра, — быстро сказал Ци Лань. — После заката. У старого храма на холме.— Он понизил голос до шёпота. — Там никто не ходит. Там... мы сможем говорить. Он уже отходил, когда услышал за спиной едва различимое: —... Это было не «да». Но и не «нет». Он улыбнулся и побежал со всех ног к себе в комнату. В тени арки, за поворотом дорожки дрогнул силуэт. Он покачал головой и ударил о ствол дерева. Потом незаметно скрылся. Ци Лань даже не заметил его, поглащенный своими чувствами. Синь Хуа остался сидеть на ступенях, уставившись в темноту перед собой. Его губы беззвучно повторяли: «У старого храма... У старого храма...» Он должен был испугаться. Должен был немедленно забыть эти слова. Но вместо этого в груди разгоралось что-то теплое и колючее одновременно. «А если это ловушка?» «А если нет?» Резкий скрип двери заставил его вздрогнуть. Из дома вышел Ци Суйхэ, поправляя шелковые рукава. Его холодный взгляд скользнул по Синь Хуа. — Ты чего тут застыл, как статуя? Дрова наколол? Воду принес? Синь Хуа мгновенно опустил голову. И пряди каштановых волос упали на лицо, скрывая выражение глаз. Он стоял, слегка ссутулившись. Пальцы его, спрятанные в широких рукавах, слегка дрожали, но лицо оставалось бесстрастным. Свет масляной лампы, стоявшей на столе, падал на него сбоку, выхватывая из полумрака мягкий контур скулы и тонкую линию шеи, открытую распахнутым воротом ханьфу. — Сейчас, господин Ци, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и в голосе его не было ничего, кроме привычной, отточенной до совершенства покорности. Он уже сделал движение, чтобы развернуться и уйти, но не успел сделать и шага. Ци Суйхэ двинулся быстрее, чем можно было ожидать от человека, который только что сидел в полной неподвижности. Его рука взметнулась вверх, и длинные, холодные пальцы вцепились в подбородок Синь Хуа с такой силой, что кости хрустнули. Резкое, властное движение заставило юношу запрокинуть голову, открывая лицо от подбородка до корней волос. — Ты... какой-то странный сегодня, — протянул он, и в голосе его зазвучала та опасная, тягучая нота, которая не предвещала ничего хорошего. Он наклонился ближе. Синь Хуа почувствовал запах дорогого благовония, которым пропиталась его одежда. И ещё чего-то острого, пряного. Возможно, настойки, которую Ци Суйхэ пил по вечерам, чтобы унять боль в ранах. Его глаза впились в лицо Синь Хуа с пристальностью, от которой хотелось отшатнуться, спрятаться и стать невидимым. Но Синь Хуа не отшатнулся. Он стоял, чувствуя, как холодные пальцы вдавливаются в кожу. Как под ними начинает пульсировать тупая боль. Мурашки поползл от поясницы вверх, к лопаткам, заставляя невольно напрячься. Однако он сдержал дрожь. Взгляд Ци Суйхэ скользил по его лицу. Он изучал каждую чёрточку: тонкие брови, которые Синь Хуа старался держать неподвижно, длинные ресницы, опущенные так низко, что почти касались щёк. Он смотрел на бледные, чуть приоткрытые губы. Синь Хуа не успел их сомкнуть, когда пальцы схватили его за подбородок. И на открытую шею, где под тонкой кожей билась жилка. — Господин... — прошептал Синь Хуа.— Этот никчёмный слуга просто устал. Он старался не дрогнуть. Старался, чтобы лицо оставалось пустым. Но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он чувствовал, как пальцы Ци Суйхэ сжимают его подбородок с такой силой, что завтра на этом месте обязательно проступят тёмные пятна. — Устал? — Ци Суйхэ усмехнулся. Он не отпускал его. Наоборот, пальцы сжались ещё сильнее. И большой палец провёл по линии челюсти, медленно, почти ласково. — Или, может, задумал что-то? Синь Хуа чувствовал дыхание Ци Суйхэ на своём лице. Он мог разглядеть каждую морщинку вокруг его глаз. Мог разглядеть родинку у левого виска. Мог разглядеть, как дёргается мышца на его скуле. Это был верный признак того, что Ци Суйхэ сдерживает гнев, но не для того, чтобы не ударить, а для того, чтобы ударить сильнее. — Эта скромная персона всего лишь слуга, господин, — сказал он, и каждое слово давалось с трудом, потому что челюсть была зажата чужими пальцами, и язык с трудом ворочался во рту. — Что она может задумать? Голос его был ровным. Он повторял эти слова уже сотни раз, в разных комнатах, при разном освещении, перед разными людьми. И каждый раз они звучали одинаково. Потому что в них не было лжи. Он действительно был всего лишь слугой. Всего лишь игрушкой в чужих руках. Всего лишь тенью, которая не смела иметь собственных желаний. Ци Суйхэ смотрел на него долго. А потом — так же внезапно, как схватил — он разжал пальцы. Резко, брезгливо, будто прикоснулся к чему-то нечистому. И оттолкнул Синь Хуа прочь. Тот пошатнулся, но устоял. Голова дёрнулась назад. Шея коротко, болезненно хрустнула. И на подбородке остались красные следы. Это были отпечатки пяти пальцев, которые уже начинали темнеть на глазах, наливаясь багровым. Синь Хуа опустил лицо, пряча их, и сделал шаг назад. — Смотри у меня. Если узнаю, что ты что-то скрываешь... Иди. Синь Хуа поспешно поклонился и пошел к колодцу, чувствуя на себе жгучий взгляд хозяина. Только когда он скрылся за углом, он позволил себе глубоко вдохнуть. И просидел так ещё несколько часов, пока не вспомнил, что обещал встречу сегодня вечером Ци Ланю. Тени уже полностью поглотили холм, когда Синь Хуа поднялся по заросшей тропинке к старому храму. «Что я делаю? Это безумие.» Храм, давно заброшенный, стоял в полуразрушенном состоянии. Луна, выглянув из-за туч, серебрила облупившуюся краску на колоннах, а ветер шелестел в высокой траве. Синь Хуа остановился у входа, не решаясь войти. — Ты пришёл. Тихий голос заставил его обернуться. Ци Лань стоял в тени старого клёна. Его глаза светились в темноте мягким янтарным светом. Он был без парадных одежд. На нём был просто тёмный ханьфу, подпоясанный обычным шнуром. Синь Хуа сразу опустил голову, но Ци Лань мягко сказал: — Здесь нет господина и слуги. Здесь, перед луной и старыми богами, есть только ты и я. Хватит звать меня господином. Он сделал шаг вперёд, и Синь Хуа невольно поднял взгляд. В этот момент луна осветила его лицо. И Ци Лань увидел в его глазах что-то неуловимое. — Я не знаю, зачем я здесь, — прошептал Синь Хуа. — Я тоже не знаю, — признался Ци Лань. — Но я рад, что ты пришёл. Они стояли так, в нескольких шагах друг от друга ещё несколько мгновений. Потом Ци Лань протянул руку. — Пойдём. Синь Хуа колебался всего мгновение, прежде чем осторожно положил свою ладонь в его. Они пошли вдоль гребня холма, туда, где старые сосны расступались, открывая вид на восточную сторону. Тропинка была узкой, выложенной плоскими камнями, поросшими мхом. Он был мягким, бархатистым и упругим. Ночные насекомые тихо стрекотали в траве. Где-то далеко внизу, в долине, светились редкие огоньки. И эти огоньки казались с высоты россыпью светлячков, застывших в янтаре. Ци Лань шёл первым, иногда оглядываясь, чтобы проверить, не споткнулся ли Синь Хуа. Его высокая, стройная фигурва вырисовывалась на фоне бледного неба как чёткий, вырезанный из чёрной бумаги силуэт. Волосы его, собранные в высокий хвост, перехваченный шёлковой лентой цвета увядающей вишни, слегка колыхались на ветру. И лента то вспыхивала в лунном свете, то снова уходила в тень. Они вышли на небольшую площадку. В центре лежал большой гранитный валун, отшлифованный дождей и ветров до гладкой, почти зеркальной поверхности. Луна отражалась в нём мутным, расплывчатым пятном. И казалось, что камень светится изнутри. Вид отсюда открывался потрясающий. Вся долина, залитая серебряным сиянием, лежала перед ним, как на ладони. Река, извиваясь, тянулась от востока к западу. Вода в ней мерцала, переливалась, распадалась на тысячи крошечных осколков лунного света. Леса стояли чёрными массивами. И только кое-где, на полянах, можно было разглядеть бледные пятна. Небо над головой было чистым, без единого облачка. И звёзды горели как драгоценные камни, обрамляя луну со всех сторон. — Здесь красиво, — тихо сказал Синь Хуа. Ци Лань осторожно усадил Синь Хуа на плоский камень, стоявший на самом краю площадки. Сам Ци Лань присел рядом, но не слишком близко. Этого пространства было достаточно, чтобы не стеснять Синь Хуа, но недостаточно, чтобы между ними мог пройти кто-то третий. Он поджал под себя ноги. Положил руки на колени. И повернул голову к человеку напротив, наблюдая за тем, как тот украдкой разглядывает пейзаж. Ци Лань достал из складок одежды небольшой свёрток. Свёрток был аккуратно завязан шёлковой лентой. Она была такой же вишнёвой, как та, что держала его волосы. Синь Хуа почему-то запомнил этот цвет, этот оттенок, который в лунном свете казался почти чёрным. Но стоило луне чуть сместиться, как ткань вспыхивала тёмным рубином. Пальцы Ци Ланя развязали ленту одним плавным движением, развернули ткань. И на тёмной материи показалось содержимое. — Это... для тебя, — сказал Ци Лань, и в голосе его вдруг проскользнула нотка неуверенности — та самая, которую Синь Хуа никогда не слышал у этого самоуверенного, всегда знающего себе цену молодого господина. Синь Хуа взглянул и замер. На тёмно-синей, почти чёрной ткани лежали сладости. Маленькие, аккуратные, размером с детский кулачок пироженные были сделаны в форме цветов сливы. Каждый лепесток был тщательно прорисован, каждая тычинка выделена крошечной каплей красной пасты. Тесто было белым, почти прозрачным в лунном свете. И сквозь него угадывалась начинка. Она была тёмно-фиолетовая, из ферментированных бобов, с добавлением, кажется, цветочного мёда. Пахло от них ванилью, рисовой мукой и ещё чем-то сладким. Синь Хуа узнал эти пирожные. Их подавали только в господском доме, только по большим праздникам, и только к столу самого главы семьи. Их делал старый кондитер, который ни за что не согласился бы спуститься на кухню, где готовили для слуг. Тесто для них выдерживали в холоде трое суток. Начинку варили на медленном огне, помешивая бамбуковой палочкой ровно сто раз в одном направлении и сто — в другом. Каждое пирожное было произведением искусства. И Ци Лань принёс их сюда. На вершину холма. И протянул слуге, которого в доме даже не считали за живую душу. — Я... не могу, — прошептал Синь Хуа. Голос его сел, превратившись в едва слышный хрип. Он отвёл глаза. Ресницы его дрожали. В уголках глаз блеснуло что-то влажное, то ли слеза, то просто отблеск лунного света. — Почему? — Это... не для таких, как я. Ци Лань смотрел на него долго. Секунды тянулись, и луна медленно плыла по небу. Потом Ци Лань вздохнул, и его рука легла поверх руки Синь Хуа, разжимая сжатые пальцы. — Для таких, как ты, — сказал он тихо, но твёрдо, — и даже для тех, кто хуже тебя. Потому что сладости созданы не для чинов и званий. Они созданы для того, чтобы их ели. А ты — голодный. Я вижу. Он взял одно пирожное — самое красивое, с самым чётким узором — и поднёс его к губам Синь Хуа. Так, что Синь Хуа почувствовал запах ванили и риса, и тепло пальцев Ци Ланя. — Ешь... Пожалуйста. Синь Хуа, который никогда не умел отказывать этому человеку, открыл рот. Вкус сладости разлился по языку. Его глаза невольно расширились. — Нравится? — спросил Ци Лань, улыбаясь. Синь Хуа кивнул, и впервые за весь вечер уголки его губ дрогнули в лёгком, почти неуловимом подобии улыбки. Ци Лань почувствовал прилив тепла. Он хотел видеть это снова. — Подожди тут, — сказал он и встал, направляясь к зарослям у подножия холма. Синь Хуа смотрел ему вслед, смущённый и немного растерянный. Через несколько минут Ци Лань вернулся, держа в руках несколько веточек с мелкими белыми цветами. — Жасмин, — пояснил он, садясь рядом. — Они пахнут так же, как сегодня вечером в саду. Он осторожно взял руку Синь Хуа и вложил в неё цветы. Тот замер, глядя на них, будто не веря, что что-то столь нежное может принадлежать ему. — Красиво, — прошептал он так тихо, что Ци Лань едва расслышал. Они сидели в тишине, слушая, как ветер играет в листве. Постепенно плечи Синь Хуа расслабились. Он уже не сжимался так, будто готов был в любой момент исчезнуть. — Вы... часто приходите сюда? — спросил он наконец, всё ещё не поднимая глаз. — Иногда, — ответил Ци Лань. — Здесь тихо. Здесь можно думать. Синь Хуа кивнул, словно понимая. — Я... тоже люблю тишину. Ци Лань улыбнулся. — Тогда, может, будем приходить сюда вместе? — Вместе? — переспросил он, будто проверяя, не ослышался ли. — Да, если захочешь. Синь Хуа опустил взгляд, но на этот раз не от страха, а чтобы скрыть внезапную влагу в глазах. — Я... хочу. — Прошептал он. Ци Лань почувствовал, как сердце его бешено забилось. Он медленно протянул руку и коснулся пальцами тыльной стороны ладони Синь Хуа. Тот не отдернул руку. Ци Лань почувствовал, как под его пальцами кожа Синь Хуа дрожит. Синь Хуа медленно разжал кулак, и жасминовые цветы рассыпались по коленям. Его пальцы осторожно коснулись ладони Ци Ланя. — Холодно? — спросил Ци Лань, заметив, как Синь Хуа слегка вдавил голову в плечи. Тот отрицательно покачал головой, но Ци Лань уже снимал свой верхний слой одежды и накидывал ему на плечи. — Нет, господин, я не могу... — Ци Лань, — поправил он мягко. — Здесь я просто Ци Лань. Синь Хуа замолчал, но пальцы его вцепились в ткань. Халат сохранил тепло тела. От него пахло сандалом и чем-то сладким. Луна скрылась за облаком, и на мгновение их окутала тень. Ци Лань воспользовался этим моментом, чтобы рассмотреть лицо Синь Хуа в темноте. — Вы... всегда были таким? — неожиданно спросил Синь Хуа. — Каким? — Добрым. Ци Лань засмеялся, но смех его был тихим, почти грустным. — Я не добрый. Я просто... — он запнулся, подбирая слова. Синь Хуа поднял глаза, и в них отразилась луна, вынырнувшая из-за туч. — А если... если это ошибка? — Тогда это моя ошибка, — ответил Ци Лань. Он не стал добавлять, что уже не может остановиться. Что каждый взгляд, каждый жест Синь Хуа врезается в его память. Ветер усилился. И жасмин с колен Синь Хуа рассыпался по земле. Он потянулся за цветами, но Ци Лань остановил его: — Не надо. Пусть останутся здесь. В следующий раз принесём новые. — В следующий раз... — повторил Синь Хуа, будто пробуя, как звучат эти слова. Ци Лань почувствовал, как слова подступают к горлу. Лунный свет, тишина, тепло руки Синь Хуа — всё смешалось в голове, лишая рассудка. — Синь Хуа, я... — он замолчал, увидев, как тот напрягся. Но остановиться было уже нельзя. — Ты для меня... больше чем слуга. Синь Хуа резко отдернул руку, словно обжёгшись. — Господин, вы... не должны так говорить. Он вскочил, сбрасывая халат, который только что так бережно держал. — Я не хочу тебя пугать, — быстро сказал Ци Лань, поднимаясь. — Я просто... — Нет! — Синь Хуа отступил на шаг, потом ещё один. Его спина упёрлась в ствол старого клёна. — Вы не понимаете... Если кто-то узнает... если он узнает... Он не назвал имя, но оба знали, о ком речь. Ци Суйхэ не простил бы такого ни одному из них. Ци Лань шагнул вперёд, но Синь Хуа вжался в дерево, будто пытаясь провалиться сквозь него. — Я не дам ему тебя тронуть, — прошептал Ци Лань. Горькая усмешка скользнула по лицу Синь Хуа. — Вы не можете этого обещать. Правда в этих словах обожгла. Да, Ци Лань был господином клана Ци, но власть его не была безграничной. Старший брат был старше. Старший брат был влиятельнее. А Синь Хуа всего лишь вещь в их мире. Ци Лань почувствовал, как ярость и отчаяние сжимают его сердце. Слова Синь Хуа были правдой, но он не мог просто смириться с этим. Не после того, как наконец осмелился сказать то, что годами скрывал. — Стой. Ци Лань закрыл расстояние между ними за два шага. Он видел, как дрожат ресницы Синь Хуа, как напряглись его плечи. Но вместо гнева он почувствовал лишь жгучую нежность, смешанную с бессилием. — Ты думаешь, я позволю ему забрать тебя?— прошептал он, касаясь пальцами виска Синь Хуа. Тот не ответил, лишь сжал губы так сильно, что в уголках рта выступила капля крови. «Говори. Кричи. Ударь меня. Что угодно — только не молчи.» И тогда Ци Лань наклонился. Это случилось так быстро, что Синь Хуа не успел ни отшатнуться, ни даже задержать дыхание. Лицо молодого господина приблизилось вплотную. Луна на миг погасла за его плечом. И весь мир сузился до одного единственного прикосновения. Грудь Ци Ланя коснулась его груди. И сквозь тонкую ткань ханьфу Синь Хуа почувствовал, как бешено колотится чужое сердце. Жар хлынул оттуда, где их лица соприкоснулись, разливаясь по щекам, спускаясь к шее, заставляя кончики ушей гореть. Дыхание Ци Ланя смешалось с его собственным. Синь Хуа вдруг понял, что забыл, как дышать. Лёгкие сжались, в груди стало тесно, и единственным звуком, который он мог издать, был тихий, сдавленный всхлип, застрявший где-то в горле. Когда Ци Лань наконец оторвался, между ними повисло молчание. Потом он сказал: — Я не отступлю. «Чт... Что он только сейчас сделал..?» Синь Хуа медленно поднял дрожащую руку, коснулся своих губ, будто проверяя, не призрак ли это. — Вы... Погубите нас обоих, — прошептал он, и голос его рассыпался. Синь Хуа стоял, сжав кулаки. Он пытался сдержаться, но слёзы уже подступали к его горлу. Первая слеза скатилась по щеке, оставив влажный след. Он резко отвернулся, пытаясь скрыть своё лицо, но было уже поздно. — Синь Хуа... — Ци Лань протянул руку, но не решался прикоснуться, боясь сделать ещё больнее. — Зачем? — прошептал Синь Хуа, голос его дрожал. — Зачем вы это сделали? Я думал... Я думал, что вы просто... Ци Лань не знал, что ответить. Потому что правда была проста. Он не мог больше молчать. Синь Хуа наконец обернулся. И Ци Лань увидел его лицо, залитое слезами. Не тех тихих, благородных слёз, что украдкой смахивают пальцем, а настоящих — горьких, некрасивых, от которых краснеют глаза и дрожит подбородок. — Я не хочу терять тебя, — сказал Ци Лань. — Но мы не можем... — голос Синь Хуа сорвался, и он резко отпрянул, словно внезапно осознав, что позволил себе слишком много. Его глаза, ещё мгновение назад полные боли, теперь расширились от паники. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. — Синь Хуа, подожди... — Ци Лань протянул руку, но тот уже развернулся и бросился вниз по тропинке, спотыкаясь о корни и камни. «Что я наделал? Как мог позволить? Он всегда догадывается.» Он бежал, не видя пути, не слыша окликов Ци Ланя позади. В ушах звенело, а перед глазами стояло лицо Ци Суйхэ. «Ты что-то скрываешь, Синь Хуа?» «Нет, господин...» «Врешь.» Нога подвернулась на мокром камне. И он рухнул в колючий кустарник. Ветки впились в кожу, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что сжимало горло. Он попытался подняться, но тело не слушалось. — Синь Хуа! Ци Лань догнал его, схватил за плечо. Синь Хуа вздрогнул и рванулся прочь, но тот держал крепко. — Не трогайте! Отпустите! — его голос звучал хрипло, почти чужим. — Если он увидит... если кто-то узнает... — Никто не видел. — Вы не знаете этого! — Синь Хуа вырвался и почти выкрикнул это со злостью. — Он везде имеет глаза! Он знает, когда я дышу не так, когда смотрю не туда... Он замолчал, резко вдохнув, будто вспомнив, что даже эти слова — уже предательство. Ци Лань попытался поймать его взгляд: — Я не дам ему тебя тронуть. — Вы не можете это обещать! — Синь Хуа сжал голову руками, словно пытаясь заглушить собственные мысли. — Вы не видели, что он делает с теми, кто... кто... Губы Синь Хуа задрожали, слова застряли в горле. Внезапно его дыхание стало частым и поверхностным. Грудь болезненно сжалась. Он схватился за ткань одежды в области сердца. — Я... не могу... — хрипло выдохнул он, ноги подкосились. Ци Лань мгновенно подхватил его, почувствовав, как всё тело Синь Хуа дрожит. Его пальцы впились в рукав Ци Ланя. Кожа стала ледяной и липкой от холодного пота. — Дыши, — твёрдо сказал Ци Лань. — Всё хорошо. Но Синь Хуа не мог. Его зрачки расширились от ужаса, губы посинели. Казалось, весь мир сузился до одной чудовищной мысли. — Синь Хуа, посмотри на меня! — Ци Лань резко сжал его подбородок, заставив встретиться взглядом. — Здесь только я. Только мы. Слёзы текли по лицу Синь Хуа беззвучными ручьями. Он пытался говорить, но издавал лишь прерывистые, хриплые звуки. Ци Лань внезапно обхватил его голову руками, прижал лоб к своему плечу. Синь Хуа ослабел, как сломанный тростник, но пальцы по-прежнему цеплялись за Ци Ланя. — Всё... кончено, — он выдохнул, голос был разбитым и осипшим. — Он... уже знает. Ци Лань резко встряхнул его: — Даже если так, я рядом. Синь Хуа закрыл глаза. Впервые за долгие годы кто-то сказал ему эти слова. И самое страшное, что он был готов поверить в них.