По ту сторону дождя

День выдался знойным. Солнце стояло в зените. И его лучи падали на землю, выжигая траву. Воздух дрожал и переливался, как поверхность кипящего котла. И дальние горы на горизонте расплывались в мареве, теряя чёткие очертания. Даже тени под навесами казались бледными. Пруд за домом, куда Синь Хуа отправился по приказу управляющего, зарос за лето так, что вода в нём стояла мутная, зелёная, с неприятным, болотным запахом. Солнце прогрело её до самого дна. И рыбы, если они здесь водились, давно ушли в глубину, спасаясь от жары. Плиты, которые слуги должны были чистить каждую весну, но, как водится, забыли, покрылись скользким, маслянистым мхом и тонкими нитями водорослей. Камни были тёмными, почти чёрными от влаги. И на них противно блестела слизь, когда солнечный свет падал под определённым углом. Синь Хуа стоял по колено в этой мутной, тёплой воде, согнувшись. И скоблил камни жёсткой щёткой из свиной щетины. Рукава его одежды были закатаны до локтей, открывая бледные, худые руки. На которых вздувались вены каждый раз, когда он налегал на щётку с особым усердием. Штаны он подвернул выше колен. Вода лизала его икры, когда он переступал с ноги на ногу. Лицо его раскраснелось от жары и напряжения, волосы, собранные в высокий пучок, выбивались из заколки. Они липли к вискам и шее мокрыми, каштановыми прядями. Капли пота стекали по лбу, щипали глаза, но вытирать их было нечем. Руки были заняты. Он работал уже около часа. Спина его ныла от долгого сидения на корточках. Пальцы покрылись мелкими, болезненными ссадинами от жёсткой щетины. Он счищал водоросли с каменных плит, когда за спиной раздался голос. Синь Хуа вздрогнул так сильно, что вода вокруг него пошла кругами, расходящимися к берегу мелкими, быстрыми волнами. Нога его, стоявшая на скользком, обросшем мхом камне, соскользнула. Камень был гладким. И даже босые ступни не могли найти опору на его маслянистой поверхности. Тело качнулось вперёд, руки инстинктивно взметнулись вверх, выпустив щётку, которая с тихим плеском упала в воду и пошла ко дну. Еще мгновение, и он бы шлепнулся в воду с головой. Но успел схватиться за край плиты. Пальцы впились в скользкий мох и замерли. На берегу стоял Ци Суйхэ. Он был в своём обычном — тёмно-синем ханьфу из тяжёлого, дорогого шёлка, который переливался на солнце тёмно-фиолетовыми отблесками. Его чёрные волосы с едва заметной сединой на висках, были собраны в высокий узел, перехваченный серебряной заколкой в форме летящего журавля. Лицо его, с крупными, грубоватыми чертами, было непроницаемым. На нём не было ни улыбки, ни хмурости, только лёгкая, почти неуловимая кривизна губ, которая могла означать что угодно. — Г-глава Ци... Он выпрямился, отряхнул руки о подол мокрой одежды. Но потом тут же глубоко склонился, чувствуя, как капли воды стекают с его рук на песок. — Этот слуга хорошо постарался. Голос Ци Суйхэ прозвучал неестественно ровно. Синь Хуа не поверил своим ушам. Он медленно поднял голову, ожидая подвоха. Ожидал, что сейчас на губах главы появится та самая, холодная усмешка, и он скажет: «Я пошутил. Иди работай дальше». Или — хуже — что он просто стоял и молчал, заставляя Синь Хуа гадать, что значит эта странная, неестественная похвала. Однако глава Ци просто стоял, сжав челюсти, будто даже эти несколько слов дались ему с трудом. — Мне рассказали про твое трудолюбие. Рад, что мои слова не пропали даром. «Что? Слова? Он что-то говорил?» — Благодарю главу Ци за внимание. Синь Хуа наклонился ещё сильнее. — Нужно, чтобы до полуденной трапезы ты выполнил ещё одно поручение. «Поручение?» Синь Хуа почувствовал странное облегчение. Все встало на свои места. Похвала была лишь прелюдией к приказу. — Какое у главы Ци для меня поручение? — Ничего сложного. Просто нужно съездить за припасами. До полудня вернешься. — Будет исполнено, Глава Ци. Кошелёк был кожаным, тёмно-коричневым, с потёртыми краями и медной пряжкой, на которой кто-то когда-то выцарапал иероглиф «удача». Он был почти пустым. Синь Хуа слышал, как внутри что-то тихо позвякивает, несколько монет, не больше. Лист бумаги был жёлтым, дешёвым, тем сортом, который используют для черновиков, а не для важных документов. И на нём неровными, торопливыми иероглифами был нацарапан список — рис, соль, масло, несколько связок сушёной рыбы. Ци Суйхэ бросил кошелёк и бумагу так, что они почти упали, и Синь Хуа пришлось ловить их на лету. Их пальцы не соприкоснулись ни на мгновение. — Вот медяки и список. Он развернулся и ушёл. Его плащ взметнулся, задев Синь Хуа по руке, легкое прикосновение, но от него по коже побежали мурашки. «Что это было?..» Сердце все еще бешено колотилось, но уже не от страха, а от недоумения. Ци Суйхэ не хвалил. Не давал простых поручений. Не уходил, не ударив. «Может, он болен? Или меня накажут позже?» Но раздумывать было некогда. До обеда оставалось мало времени. Опоздание точно не улучшило бы настроение главы Ци. К тому же список был вполне обычный. Он побежал к конюшне, чувствуя, как по спине разливается тепло. «До обеда... Успею.» Лошадь фыркнула, когда он вскочил в седло. «А может...» Он задержал взгляд на главном доме, на окнах, за которыми, возможно, стоял кто-то... Но ставни были неподвижны. «Неважно.» Он тронул коня пятками. Ветер сразу рванул навстречу. Дорога в город была долгой. Но впервые за много лет она казалась ему легкой. «Неужели Небо на миг смилостивилось?» Мелькнула мысль. «Но судьба раба — словно пыль под ногами коня, поднятая ветром лишь для того, чтобы снова упасть.» Знакомые холмы и перелески, обычно такие обыденные, сегодня играли новыми красками. Золотистые стебли трав покачивались под ветром. Когда он въехал в небольшой лесок, сердце невольно защемило от красоты. Возможно, именно поэтому Синь Хуа не сразу услышал настораживающий топот копыт впереди. А когда звук наконец пробился сквозь очарование пейзажа, он лишь придержал поводья, не придав особого значения. Очнулся он только тогда, когда перед ним, словно из-под земли, выросли три всадника. Их лица были скрыты грубой тканью. Сердце Синь Хуа похолодело. Но тело, закаленное годами страха, среагировало быстрее мысли. Он резко развернул лошадь, вонзил пятки в её бока. Конь рванул вперед, едва не сбросив его. В ушах застучала кровь, смешавшись с бешеным топотом копыт преследователей. Они окружали его, как тигры загнанного зайца, смыкая кольцо все уже... Бежать было некуда. Но надежда, как упрямый росток бамбука, пробивающийся сквозь камень, все еще теплилась в его груди. Дрожащими пальцами Синь Хуа вытащил из-за пазухи узелок со своими сбережениями и протянул его тому, кто казался главарем. — Добрые люди, это все, что у меня есть... Разбойники переглянулись и рассмеялись: — Слыхали, мы добрые люди! — А что, разве не так? — Конечно, так! Главарь, широкоплечий детина с шрамом через бровь, выхватил мешочек. Но отпускать Синь Хуа не спешил. В его глазах мелькнуло что-то странное — не то сожаление, не то досада. — Не повезло тебе, щенок. Голос его звучал почти мягко, но в следующий миг мир взорвался белой болью. Что-то хрустнуло, то ли ветка под копытом, то ли его собственная кость. Он уже не узнал. Последняя мысль, за которую зацепилось угасающее сознание, была до смешного бытовой: «Припасы... же вчера... купили.» Тем временем в поместье тоже было неспокойно. Ци Лань давно не чувствовал себя, как иссохший лист, оторванный от ветки и брошенный в бурный поток. Вчерашний день с братом растянулся в бесконечную пытку. Не было ни минуты покоя, ни секунды передышки... Сегодня даже мысль о выходе из покоев вызывала тошнотворную тяжесть во всем теле. Но нужно было найти Синь Хуа. Поговорить и объяснить... Сегодня брат, наконец, оставил его в покое, но и Синь Хуа словно испарился. Ци Лань обыскал весь сад. Заглянул в конюшню. Даже пробрался в каморку слуги, но там было пусто. Когда же он решил оттуда уходить, то услышал голос: — Ци Лань. Тот не ответил. — Ци Лань. — Повторил тот. — Ты слишком рассеян. Не заставляй меня повторять по сто раз. Ци Суйхэ стоял в дверях, скрестив руки. — Я внимательно слушаю. — Наверняка только и думаешь о том, чтобы сбежать... Где ты был? — Разве я и минуты свободной не заслужил? — Ци Лань сжал кулаки, чувствуя, как гнев поднимается по горлу горячим комом. — Ты будто своего приемника из меня делаешь. — Не преувеличивай. И не уходи от ответа. — Да, я нигде не могу найти Синь Хуа... — Сдался он тебе... — Ци Суйхэ махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Я отправил его за продуктами. К обеду он должен уже вернуться. Ци Лань выдохнул, но облегчение было преждевременным. Синь Хуа не вернулся ни к обеду, когда солнце висело в зените, ни вечером, когда длинные тени поползли по двору, ни даже следующим утром, когда роса еще сверкала на траве. До города было не так далеко. «С ним точно что-то случилось!» Однако, когда Ци Лань пришёл с этим вопросом к брату, Ци Суйхэ, казалось, и бровью не повел. — Сбежал с деньгами, собачий сын... — Он плюнул на пол, словно выплевывая горечь этих слов. — Так и знал, что нельзя ему доверять. Пэй! «Сбежал? Вздор!» Ци Лань стоял, не поднимая глаз. Он знал, что Синь Хуа не сбежал. Знал так же твёрдо, как то, что солнце встаёт на востоке. Но спорить сейчас — значило выдать себя с головой. И он промолчал. Стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой: — Прикажешь преследовать его? — Ци Лань ухватился за эту соломинку, как утопающий. Он знал, что Синь Хуа не способен на предательство. Но это был шанс... — Да как его теперь найдешь... — Старший брат вздохнул, разводя руками с театральным сожалением. — Я буду великодушен. Хорошо, что эта змея больше не отравляет своим ядом нашу жизнь. Деньги — не такая большая цена за жизненный урок. Если брат не поможет, он пойдет сам. Но Ци Суйхэ, будто почуяв неладное, отпустил его только к полудню. И то ненадолго. Едва Ци Лань рванулся к конюшне, как брат материализовался перед ним, словно злой дух, появившийся из самого воздуха. — Я так и знал. Стоило только отвернуться... И куда собрался? — Искать Синь Хуа, — голос Ци Ланя звучал глухо и раздражённо. — Призвать его к ответу или выяснить, что случилось. — Забудь уже о нем, сколько можно. — Ци Суйхэ схватил его за руку. — Иди в свои покои. И посиди там, пока не образумишься. Ци Лань метнул взгляд за спину брата. Там уже стояли личные телохранители Ци Суйхэ. Одного он бы одолел без меча, но троих. Покорившись, он позволил отвести себя в покои — некогда уютные, а ныне ставшие клеткой. Солнечные лучи, падающие через окно, казались ему тюремными решетками. За дверью топталась стража, под окном — еще двое. «Дождаться ночи...» Он собрал вещи в потертый платок. Это было немного еды, тыква-горлянка и кинжал. Спрятал узелок под подушку и прилег, притворяясь спящим. «Синь Хуа, я найду тебя...» Луна взошла, когда он открыл глаза. Тишина была настолько звенящей, что собственное сердцебиение казалось громом. «Пора.» Он подкрался к окну, затаив дыхание. Все это время Синь Хуа блуждал в лабиринтах собственного сознания, натыкаясь то на острые углы страха, то на зыбкие тени воспоминаний. Проснулся он от тупой боли. Что-то методично пинало его в живот, заставляя внутренности сжиматься. Когда он попытался вдохнуть полной грудью, что-то твердое во рту перекрыло воздух. Глаза, слипшиеся от сукровицы, с трудом разлепились. Перед ними проплывали клочья пыли, взбитые копытами. Он лежал поперек лошади, как мешок с рисом. С каждым шагом животного ребра впивались ему в грудь. «Жив...» Эта мысль пронеслась первой. И тут же утонула в волне нового ужаса. Потому что вокруг слышались голоса и смех. — Кх кх. Откуда-то сверху прозвучал противный, скрипучий голос: — Что очнулся? Лучше тебе ничего не вытворять, если не хочешь ещё раз получить по голове палкой. Мир плыл перед глазами, когда Синь Хуа попытался поднять голову. Каждый мускул в теле безостановочно ныл. В висках стучало. Вокруг, словно дикие псы, кружили всадники. Их силуэты терялись в клубах дорожной пыли. Капюшоны скрывали лица, оставляя лишь тени вместо глаз. Воздух был густым от запаха конского пота и чего-то кислого, отчего в горле вставал ком. — Что хочешь спросить, кто мы такие, раз так напрягся? Синь Хуа почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Его взгляд метнулся от одного разбойника к другому, безнадежно пытаясь найти в их глазах хоть искру человечности. Но встречал лишь ледяное безразличие, словно смотрел в глаза каменных идолов. — Мы везём тебя к доброму господину, — голос говорившего звенел фальшивой веселостью.— Он решит, что с тобой делать. Горькая правда сжала горло, как шёлковый шнур. Он был всего лишь товаром, куском мяса, который можно выбросить при первой же возможности. Жизнь раба не стоила и медяка, это он усвоил еще в поместье Ци. «Бежать сейчас — искать верной смерти. Силы мои ничтожны, чтобы уйти от такой погони.» — Лян Цзи, судя по звёздам, осталось совсем немного. Около шестидесяти ли. Дальше пройдём через тайный ход. — Хорошо. Поторопите коней. Нам нужно успеть к восходу. — Да! Резкий рывок вперед вновь погрузил его в пучину боли. Мир сузился до пыли, копыт и собственного стонущего дыхания, пока сознание снова не уплыло в темноту. ❌ Того самого места они действительно настигли к утру. После того, как они вошли в какую-то пещеру, то сразу очутились в другом месте. Кажется, это место обладало способностью перемещать людей. Перед ними возвышались массивные ворота. Охранники в черных масках изучали пришедших взглядами, будто торговцы оценивающий скот на убой. — Кто такие? — Моë имя Лян Цзи. Прибыл к Князю Пустоши с товаром по его поручению. Грубые руки обыскали его с головы до ног. Пальцы болезненно впивались в ребра, проверяя каждую складку одежды. Когда ничего подозрительного не нашлось, ворота со скрипом раскрылись. Лян Цзи соскочил с коня с грацией хищной кошки и бросил через плечо: — Несите мальчишку за мной. Когда они проследовали за стражниками, то оказались в тронном зале. Темные драпировки зала поглощали свет. В воздухе стоял тяжелый аромат благовоний, смешанный с чем-то сладковато-гнилостным. Князь Пустоши восседал на троне. Его пальцы играли с локоном одной из наложниц, чьи глаза сверкали пустым стеклянным блеском. — Господин, нам уйти? Перешепнулись наложницы. — Кто же вас прогоняет? — Улыбнулся Владыка Пустоши, погладив одну по спине. Девушка засмеялась, уставившись на людей перед троном. Лян Цзи вошел с поклоном, заставившим его кости жалобно хрустнуть. — Господин, полмесяца назад вы просили найти мне нефритового красавца, коего не видел свет. Я объездил много земель. И вот наконец готов преподнести вам его! Синь Хуа безжизненно повис в руках стражников. Его бледное лицо с запекшейся кровью на губах выглядело как фарфоровая маска. — Хэн. Князь Пустоши поднялся с трона. Его шелковые одежды шелестели, как змеиная кожа. Холодные пальцы вцепились в подбородок юноши. Действительно достойная и занятная орхидея. Золотая кровь на губах Синь Хуа растерли с почти нежной жестокостью. Глаза Владыки чуть расширились. Он помолчал, а потом спросил: — И сколько вы за него хотите? — Что вы, господин, совершенно бесплатно. Единственной просьбой этой скромной персоной будем... помочь нам, когда настанут не слишком лёгкие времена. О большем и не прошу. Владыка Пустоши отпустил подбородок Синь Хуа и вернулся к трону. — Так и быть. И Су, сделай расписку в двух экземплярах, чтобы этот господин не беспокоился. Когда ему понадобится помощь, мы её непременно окажем. — Да, Владыка. — Стража, отнесите его в комнату. И позовите, когда проснётся. А мы пока закончим с формальностями. Стража занесла мальчишку в комнату и положила на кровать. Комната оказалась неожиданно светлой, но от этого не менее пугающей. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь решетчатое окно, рисовали на полу клетку из теней. Когда сознание вернулось к Синь Хуа, первое, что он ощутил — чужое прикосновение на руке. Он весь сжался и рванулся, забившись в угол кровати. Даже не успев рассмотреть, кто сидит рядом с ним. Одеяло стало его единственной защитой, хрупким барьером между ним и сидящим напротив. Старик лишь вздохнул, продолжая перебирать что-то в своей потертой сумке. Его морщинистое лицо напоминало высохшую грушу. Глаза смотрели с усталой покорностью. — Хочешь есть? Ты не ел уже два дня. С таким хлипким телом ты долго не выдержишь. Да и с тем, к кому ты попал, с таким телом... Точно скоро дух изведешь. — Где я? — Где ты? Дитя... Во владениях Князя Пустоши. Слышал что-то о нём? Синь Хуа покачал головой, чувствуя, как страх сжимает горло тугим кольцом. От этих движений голова сразу закружилась. — Влиятельный господин в наше время. Я бы с ним не спорил. Тебя привезли работорговцы. Видимо дом твой довольно далеко. Я перевязал твою рану на затылке. Не беспокой её. Через три дня повязку нужно будет сменить. Не мочи её, иначе может случиться заражение. На этом моя задача выполнена, поэтому доброго вам дня, юноша. — Подождите! — его голос сорвался на крик. — Прошу вас, укажите путь... Этот ничтожный не ведает, как поступить! Старик медленно обернулся. Его мутные глаза смотрели сквозь Синь Хуа, будто видели не его, а десятки таких же отчаявшихся юнцов до него. — Ты не в том положении, чтобы делать выбор, юноша. Князь Пустоши не простит тебе попытки сбежать. Лучше оставь мысли о побеге. Здесь, в его владениях, нужно быть осторожным. — Но я должен найти способ вернуться домой! Старик вздохнул: — Я понимаю твоё желание. Но человек под чужой крышей вынужден склонять голову. Лучше прислушайся к моим советам. У Князя Пустоши свои правила. Нарушать их — значит искать верной смерти. Его воля здесь — закон Неба и Земли. Старик поклонился. И дверь закрылась. Синь Хуа остался один в кольце давящей тишины. Комната вдруг показалась ему меньше. Стены сдвигались, потолок опускался, воздух становился густым и тяжёлым. Он подошёл к столу. Его ноги подкашивались, будто после долгой болезни. Пальцы дрожали, когда он взял лепешку. Первый кусок застрял в горле, второй показался безвкусным, как глина. «Что я буду делать?» В поместье Ци он был никем. Жизнь слуги дешевле травы у дороги. Разве кто-то заметит его отсутствие? Разве кто-то бросится на поиски? Но вдруг в памяти всплыло лицо. Тёмные глаза, тёплые пальцы, шепот в темноте... «Ци Лань...» Сердце сжалось от нового удара. Даже если... Даже если он попытается, как он сможет найти его здесь, в этом лабиринте чужих владений? Но этот юноша, о котором сейчас думал Синь Хуа, был действительно отчаянным человеком. Он скакал всю ночь, не чувствуя усталости. Ветер свистел в ушах, хлестал по лицу, смешиваясь с горьким вкусом страха на губах за другого. Каждый поворот дороги, каждый встречный путник — всё казалось бесполезным. Как выловить луну со дна моря? Как описать того, чей образ жил только в его сердце? — Дядюшка, простите, вы не видели молодого человека вот такого роста в простых коричневых одеждах здесь? Вот он. Посмотрите на рисунок. Старик медленно поднял голову. Его глаза, мутные от возраста, изучали рисунок с болезненной тщательностью. — Хэн. Видел... Кровь отхлынула от лица Ци Ланя. Он не ожидал такой удачи! — Правда?! Куда-куда он пошёл?! — Точнее будет сказать, куда его повезли... — Повезли? Что? — Я видел его в лесу, а ещё свору людей, которые увезли его на лошадях. Судя по внешнему виду, это были работорговцы. Они часто здесь промышляют. А потом везут их в район южного Тянь-Шаня. Вот там и ищи этого молодого господина. Ци Лань протянул деньги дрожащей рукой, но старик отстранился, будто его обжигало серебро. — Спасибо вам, дядюшка! — Будь осторожен. Ци Лань поехал дальше. Старик улыбнулся и поспешил удалиться. Дорога впереди терялась в пустынных далях. Южный Тянь-Шань — это дни пути на лошади. Но он уже скакал вперёд, не оглядываясь. Через некоторое время Князь Пустоши беззвучно вошёл в покои Синь Хуа. Его тень скользнула по стене, прежде чем сам Владыка предстал перед юношей. — Ты уже проснулся? Синь Хуа вздрогнул так сильно, что ложка с супом замерла на полпути ко рту. Горячая жидкость обожгла горло, вызвав спазм. Он закашлялся, чувствуя, как лицо заливает краска страха. — Чего ты так боишься, разве я что-то тебе сделал? Голос Владыки звучал спокойно. Синь Хуа ощущал, как язык прилипает к нёбу. А пальцы непроизвольно сжимают край кровати. Его тело, помнящее каждую полученную в жизни побои, уже готовилось к удару. Князь Пустоши сделал шаг вперед. И Синь Хуа тут же отпрянул. Спина ударилась о стену, руки инстинктивно закрыли голову. В глазах мужчины мелькнуло что-то странное. Это был не гнев, а скорее интерес. — Тебе не стоит меня бояться. В самом деле. Я пришёл не для пыток. Синь Хуа прижался к стене сильнее, будто пытался раствориться в камнях. Его дыхание стало частым и поверхностным. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Князь Пустоши вздохнул: — Я понимаю, что ты напуган. Князь Пустоши медленно опустился на край кровати. — Я знаю, что ты попал в сложную ситуацию. Я могу предложить тебе защиту. Слова повисли в воздухе, словно сеть из шелка и стали. Синь Хуа почувствовал, как в горле пересыхает. Он сглотнул, прежде чем прошептать: — Защиту? Зачем вы здесь? Мужчина наклонил голову: — Путь Неба неисповедим, и судьба порой приводит под мой кров удивительные ростки, таящие неведомый дар. — Как... какой дар? Князь Пустоши улыбнулся. — Ты пережил нападение работорговцев и остался в живых, несмотря на все трудности. Это говорит о твоей силе и выносливости. Я хочу использовать твою силу в своих целях. Сердце Синь Хуа сделало болезненный кувырок в груди. На мгновение ему показалось, что перед ним открывается дверь... Но тут же он понял, что это всего лишь другая клетка, пусть и позолоченная. — Этот ничтожный раб недостоин служить великому господину. Осмелюсь просить... Отпустить меня домой. Князь Пустоши нахмурился. Комната внезапно стала холоднее. — Юноша, ты еще не постиг законов этого мира. Здесь, под моим небом, воля господина — закон для подданного. Твоя судьба теперь в моих руках. Синь Хуа выпрямился, насколько позволял его дух: — Что вы... Что вы от меня хотите? Князь Пустоши встал. Его тень легла на юношу, словно туча, закрывающая луну. — Сначала мы тебя переоденем. Смотреть на тебя плачевно, весь в рванье. Я пришлю швей. Они снимут мерки, а пока походишь в этом. В дверях появилась служанка — безликая тень в серых одеждах. Она протянула свёрток, не поднимая глаз. Одежда была мягкой, почти невесомой в руках. Однако Синь Хуа чувствовал её тяжесть. Это был первый камень в фундаменте его новой тюрьмы. — Этот слуга благодарит господина. — Переодевайся. Потом стража тебя проводит в нужное место. Когда дверь закрылась, Синь Хуа остался один с новыми одеждами и новыми страхами. Ткань скользила между пальцами. Она была дорогая, но холодная. Каждый шов, каждая складка казались ему петлями невидимой сети, в которую он всё глубже запутывался. Переодевшись, Синь Хуа поймал своё отражение в тусклом зеркале, купающемся в скупых лучах закатного солнца. Серый ханьфу облегал его фигуру, словно вторая кожа. «Теперь я похож на кого-то из господ, но я всего лишь раб.» Его пальцы дрожали, когда он проводил по гладкой ткани. Эта одежда казалась ему чужим панцирем, праздничным нарядом для представления, в котором он не знал своей роли. Через время в дверь постучали. На пороге стояли двое стражей. Один высокий и широкоплечий, другой пониже, но с глазами, которые видели насквозь. Их взгляды скользнули по нему с холодным любопытством. — Мы проводим тебя. Следуй за нами. Коридоры дворца, вопреки ожиданиям, дышали спокойствием. Светлые стены, украшенные изящной резьбой. Мягкие ковры под ногами. Всё это создавало обманчивое ощущение безопасности. Отсутствие цепей и строгого надзора сбивало с толку. И мысли о побеге постепенно рассеивались. Когда они вошли в тронный зал, спиной к ним стояла одинокая фигура. Тень от его плеч растягивалась по полу, как крылья феникса. — Можете идти. — Да! — Да! Синь Хуа чувствовал, как капли пота стекают по спине. «Почему и слова не скажет? Он меня проверяет?» — Пошли... Этот голос прозвучал так неожиданно мягко, что Синь Хуа вздрогнул. «Этот голос... такой грустный?» Они шли по длинному коридору, освещённому лишь трепещущими языками пламени в настенных факелах. Пока не достигли какой-то комнаты. Они вошли внутрь. И мужчина велел ему сесть на кровать. — Признаться, когда я велел привезти мне нового слугу, я не мог предположить, что они привезут тебя. Сначала у меня были другие планы, но потом... — Что вы имеете ввиду, господин...? Князь Пустоши обернулся, и в его глазах что-то вспыхнуло: — Когда-то давно, когда я был молод, я только начинал свой путь. У меня было много врагов и недоброжелателей. Моя тогдашняя жена до смерти сумела подарить мне сына. Он замолчал. Провёл ладонью по лицу. Когда он заговорил снова, голос его был тихим, почти мёртвым. — Но потом дитя заболело и умерло. Так я думал до этого момента. — Я сожалею, господин... Синь Хуа сидел, склонив голову. И он совсем не ожидал, что этот человек сейчас резко развернётся и схватит его. Мужчина двинулся с такой скоростью, что Синь Хуа не успел даже моргнуть. Одно мгновение он стоял на расстоянии трёх шагов. А в следующее — его руки уже сжимали плечи Синь Хуа. Пальцы впивались в ткань ханьфу. Пальцы Князя Пустоши впились в плечи Синь Хуа с такой силой, что он вскрикнул. Ногти вдавились в ткань. И Синь Хуа почувствовал, как они царапают кожу, оставляя на ней горячие, зудящие следы. — Но я знаю, что это ты! Плечи юноши тут же вжались в шею, спина сгорбилась, голова опустилась так низко, что подбородок коснулся груди. Он был настолько шокирован, что первое время не мог выдать и звука. Глаза мужчины налились кровью, превратившись в два кровавых озера безумия. В них не было ни разума, ни жалости, ни той холодной расчётливости, которой славился этот человек. — Вы... вы... шутите? — голос Синь Хуа сорвался на хрип, когда он пытался вырваться из хватки. — Я не помню вас. Я не знаю, кто вы! Вы безумны! — Глупое дитя. Как ты можешь помнить, если тебе не было и года, как тебя отняли у меня. И вот после стольких лет. — Господин, вы безумны! Это не могу быть я! Мои отец и мать простые крестьяне. После их смерти меня воспитывал дядюшка. Меня продавали после его смерти раз за разом. Потом я попал в клан Ци, где и служу сейчас. Моя мать и отец были живы. Я знал их, вы не можете быть моим отцом! Князь Пустоши отпустил его и отступил. Синь Хуа почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его колени сами собой подогнулись, а горло свёл спазм. — Господин, пощадите! Этот ничтожный слуга недостоин вашего гнева! Он пал на колени. Его пальцы вцепились в подол княжеского одеяния. Юноша зажмурил глаза, готовясь к удару. Вдруг что-то изменилось в глазах этого человека. Безумие отступило. — Наверное, этот старик поспешил. — Он покачал головой. — Ведь ты только прибыл. Толком не знаешь, где ты, кто я, а я с такими речами. Пошли, я покажу тебе мои владения. Синь Хуа смог подняться только со второго раза, несколько раз покачнувшись. И то, вероятно, по тому, что Владыка на него пристально смотрел. Они вышли в коридор. И Синь Хуа был вынужден последовать за ним. Владения Князя Пустоши действительно можно было назвать империей. Башни и павильоны терялись за горизонтом. Сады раскинулись на сотни ли. А слуги сновали туда-сюда без остановки. — Можно... —Ты что-то хочешь спросить? Почему молчишь? Синь Хуа почувствовал, как в горле встаёт ком. — Да, господин, этот никчёмный хотел бы узнать... кто меня продал вам? Я слышал, как торговцы переговаривались. Но я же так старался, почему...? Он не закончил фразу. Не мог. Потому что конец этой фразы — «почему меня продали» — был слишком страшным, чтобы произносить его вслух. Слишком унизительным. Слишком больным. Он, который выкладывался каждый день, который терпел побои и унижения, который угождал и прислуживал, надеясь, что его заметят, оценят, может быть, даже... Но его вновь продали. Лицо Князя Пустоши стало непроницаемым, как каменная маска. — В жизни так и бывает. Я не вдавался в подробности, но на сколько мне известно тебя продал один из братьев Ци. И к работорговцам ты попал не случайно. Кажется, младший. Больше ничего не спрашивай. Не знаю ничего про это. Он резко отвернулся, устремив взгляд на окно. — Младший? Синь Хуа думал, что сейчас задохнётся. Горло настолько сжало, что он почти заставил себя сделать вздох. Он пошатнулся, оперевшись о стену. И схватился за лоб одной рукой. «Ци... Ци Лань... Почему?» Ци Лань — тот самый, который улыбался ему, когда никто не видел. Который приносил сладости в его каморку, рискуя быть замеченным. Который смотрел на него так, будто он был не слугой, не тенью, не никчёмным рабом, а кем-то важным. Кем-то, ради кого стоило жить. Этот Ци Лань продал его? Синь Хуа не заплакал. Не посмел. Он просто стоял, привалившись к стене, и чувствовал, как внутри что-то умирает. — Нет! Это неправда! Он не мог! Князь Пустоши смотрел на него спокойно, устало, как смотрят на ребёнка. В его глазах не было ни гнева, ни сочувствия, а только бесконечная, тяжёлая усталость человека, который слишком много видел и слишком много знает. — Не беспокойся, теперь у тебя начнётся новая жизнь. Как, говоришь, тебя зовут? Этот вопрос прозвучал так неожиданно, что Синь Хуа на мгновение растерялся, погружённый в свои мысли. Его бескровные губы едва шевельнулись. Кажется, он что-то сказал. А потом понял, что даже не запомнил, что конкретно: — Имя этого слуги Синь Хуа... Новая жизнь. Он обещал новую жизнь. Но Синь Хуа не хотел новой жизни. Он хотел старую, в которой был Ци Лань. Ту, в которой он просыпался по утрам и знал, что где-то в этом доме есть тот, кто смотрит на него не как на мебель. Ту, в которой была надежда. — Хорошо. Отныне ты можешь ходить там, где ты захочешь, но... Только в сопровождении Вэй Инцзы. Синь Хуа тяжело выдохнул, всё ещё находясь в глубоком смятении. Он хотел, чтобы этот день поскорее закончился. Или чтобы это было просто дурным сном. Этот человек был явно безумен. Нужно было найти способ, как отсюда сбежать. «Вэй... Кого?» Из тени материализовалась фигура. Длинные чёрные волосы струились по плечам. Вуаль, свисающая с чёрной шляпы, скрывала лицо, оставляя лишь блеск глаз. Поклон этого человека был изящным. Однако в каждом движении чувствовалась скрытая угроза. — У меня сегодня много дел, поэтому встретимся за ужином. Когда Князь Пустоши удалился, Синь Хуа почувствовал, как воздух снова хлынул в его лёгкие. Его колени дрожали, но он крепко сжал кулаки, вонзая ногти в ладони. Боль помогала не потерять сознание. Человек встал напротив и сказал: — Здравствуй. Юноша с чуть открытым ртом посмотрел на удаляющуюся фигуру. А потом медленно соскользнул по стенке вниз, ударившись о пол. Кажется, он погряз в болоте, из которого не было пути наружу. ____ Выражение «как выловить луну со дна моря» (海底捞月 — hǎidǐ lāo yuè) — это классическая китайская идиома, которая означает бесполезные, тщетные усилия, попытку достичь невозможного или погоню за иллюзией. * В китайской поэзии «шёлковые сети» (丝网 — sī wǎng) часто метафора коварных обещаний, а «стальные путы» (钢铁枷锁 — gāngtiě jiāsuǒ) — символ неволи. * Фэнь — мера длины. Примерно, 3,33мм.