По ту сторону дождя

— О, прибыл наконец наш юный Принц. Не заставишь себя ждать? Подойди ближе. Голос Не Бяньхуа был томным и обволакивающим, словно дым благовоний, что струился из бронзовых курильниц по углам. Синь Хуа, уже измученный блужданием среди бесконечных тканей, двинулся на звук. Шёлк, парча, расшитая серебряной нитью, медленно проплывали мимо его лица. Они цеплялись за плечи, скользили по щекам, оставляя на коже едва слышамый, пряный аромат. «Даже если это ловушка, это хоть что-то прояснит...» Но вместо ловушки его встретила сцена, от которой кровь прилила к лицу. Комната тонула в полумраке. Десятки свечей оплывали в высоких канделябрах, истекая воском на чёрный мраморный пол. Их свет дрожал, переливался, выхватывая из темноты то резную спинку кровати, то ворох шёлковых подушек, то обнажённое плечо, то блеск серебра на смуглой коже. Пахло сандалом, мускусом и чем-то сладким, приторным, от чего воздух казался густым, как сироп. Черноволосый мужчина с алыми глазами полулежал на кровати, окружённый этой роскошью. Его коричневый халат, расшитый золотыми хризантемами, был распахнут до пояса, обнажая торс, покрытый татуировками. Чёрные линии змеились по рёбрам, оплетали ключицы, уходили ниже — туда, куда Синь Хуа не позволил себе смотреть. На шее сверкало массивное серебряное ожерелье с подвеской в виде лунного диска, но взгляд невольно цеплялся за другое. Алая метка на его лбу светилась в полумраке комнаты. На вид она походила на две дуги круга, выгнутые в обратную сторону, а поверх них были начертаны «когти» — как в иероглифе «любовь». И судя по тому, как изящный юноша, стоя на коленях у подножия кровати, прильнул губами к этой метке, её свет манил не только глаза. Он целовал её медленно, почти благоговейно. И Не Бяньхуа даже не смотрел на него, лишь рассеянно перебирал его шёлковые волосы, как перебирают чётки. Синь Хуа отвёл взгляд. Ци в его груди взволновалась и пошла рябью. Жар поднялся к щекам, к ушам, к самой макушке. Он чувствовал, как горят кончики ушей, и ненавидел себя за это. Этот Не Бяньхуа... был слишком опасен. Не клинком. Не заклинанием. Самим своим присутствием, от которого мысли путались, а дыхание становилось поверхностным. — Нравится ли Вашему Высочеству зрелище? Если у Принца есть предпочтения... этот скромный слуга может устроить. Не Бяньхуа слегка повернул голову. Его алые глаза скользнули по покрасневшим ушам Синь Хуа. В уголках губ заплясал едва заметный огонёк насмешки. Он томно вздохнул. Длинные, унизанные серебряными кольцами, пальцы небрежно провели по шее юноши у его колен. Тот вздрогнул. По телу пробежала волна дрожи, но он не отстранился. Лишь опустил голову ниже. — Мы же, демоны, порой так... непосредственны. — Не стоит... Голос Синь Хуа сорвался. Он хотел сказать это твёрдо, холодно, как подобает Принцу, но вышло глухо и сдавленно. — Уверены, что не хотите хотя бы потрогать? Опыт, говорят, бесценен. А здесь он так... доступен. Его голос стал сладким, как забродивший мёд, но в алых глазах не было ничего, кроме холодной игры. Мужчина хитро прищурился. Синь Хуа буквально чувствовал, как этот взгляд скользит по его лицу, по шее, по груди, читая каждую мысль. И тут же он продолжил с той же ленивой, обволакивающей интонацией, словно говорил о погоде: — Вам, наверное, уже рассказали, но это, если так можно сказать, мой личный мир, пока я пребываю у Князя Пустоши. Я могу изменить его как угодно. Хотите посмотреть? Не Бяньхуа лениво махнул рукой. Бескрайние ткани колыхнулись. Шёлк тёрся о шёлк с тихим, вкрадчивым шелестом. И на миг проступили золотые поля под закатным солнцем. Колосья склонились под ветром, которого Синь Хуа не чувствовал. Затем поля сменились заснеженными пиками. И ледяной воздух, казалось, коснулся его щёк. А потом всё снова затянуло парчой. И только дрожащий свет свечей напоминал, что они по-прежнему в покоях. — Удобно, правда? — лишь усмехнулся он, не утруждая себя пояснениями. — Хоть сжать до размера этих покоев, хоть растянуть до целого города... Потрясающее чувство. Возможно, и вы когда-нибудь создадите себе подобное... Синь Хуа не успел ответить. — Моё имя Не Бяньхуа. С лёгким движением руки — пальцы дрогнули, серебряные кольца поймали отблеск свечей. Он отогнал своих спутников. Те растворились среди тканей, как тени на рассвете. Диван опустел, оставив место только для двоих. — Если хочешь, можешь поесть. Синь Хуа неосознанно потянулся к еде, пока его разум пребывал в смятении. Привычки слуги давали о себе знать. Блюда стояли на низком столике чёрного лака: фрукты, истекающие соком, пирожные с золотой пудрой, засахаренные цветы, источающие аромат жасмина и мёда. Первый кусок обжёг язык сладостью. Она была приторной, почти невыносимой. Но она тут же отступила, сменившись тонкой, щекочущей остротой, от которой защипало в носу и прояснилось в голове. Пока Синь Хуа нерешительно пробовал угощения, Не Бяньхуа наблюдал за ним из-под полуопущенных век. Он лежал, подперев голову рукой. Взгляд алых глаз скользил по каждому движению Принца. По тому, как его пальцы замешкались над блюдом. По тому, как дрогнул кадык, когда первый кусок обжёг язык. Особое внимание он уделил именно этому моменту: тонкие губы демона дрогнули в подобии улыбки. Она была не насмешливой, а скорее удовлетворённой, будто он только что подтвердил для себя нечто важное. — Надеюсь, вкусно? Спросил он с неподдельным, казалось бы, интересом, когда Синь Хуа потянулся за вторым куском. — Спасибо! Правда, я ожидал чего-то другого... — И чего же? — Не Бяньхуа поднял бровь. В уголках его губ играла та самая ленивая усмешка. — ...испытания. Вэй Инцзы сказала... — Ай-йя, Вэй Инцзы. — Он махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, и кольца на его пальцах поймали свет, разбросав по стенам горсть серебряных искр. Синь Хуа замер с куском фрукта на полпути ко рту. Капля сока сорвалась и упала на чёрный лак стола. Не Бяньхуа откинулся на подушки, будто разговор окончательно утомил его. Ткань халата скользнула по плечу, обнажая ещё одну татуировку. На этот раз она была на предплечье. Это было несколько небесных фениксов. — Что я могу проверить у того, кто только-только покинул человеческую колыбель? Ваше воображение? Выносливость? — В его голосе зазвучала откровенная скука. — Пусть другие мучаются. Я же предпочитаю... более изысканные развлечения. — Его взгляд скользнул в сторону слуг, томящихся в тени за колоннами. Оттуда донёсся тихий, сдавленный вздох. — Остальные испытания будут такими же простыми? — прошептал Синь Хуа себе под нос. — Не надейтесь, — хмыкнул Не Бяньхуа. — Не все столь снисходительны. — ...другие Герцоги? Их испытания будут такими же? Лицо собеседника вдруг потемнело, будто его окутала тень. На миг из-под маски проступила боль. — К сожалению, из четырёх столпов подземного мира сейчас осталось только двое. Повисла странная пауза. Свеча на ближайшем канделябре затрещала, и воск капнул на мрамор. — Но Чжао Чжэхун... Не уверен, что сейчас будет что-то делать. Впрочем, после возвращения ты наверняка увидишь и его, и много кого ещё... «Кажется, это нечто тайное. И вновь это «после возвращения».» Атмосфера была странной: роскошь, шутки Не Бяньхуа, но сквозь них пробивалась тревога. Как запах гари, который ветер приносит издалека, и ещё не видно дыма, но уже хочется оглянуться. — Ладно, как насчёт развлечься, пока есть возможность? — вдруг предложил хозяин, и его голос снова стал сладким и манящим. — В следующий раз нескоро придётся... Синь Хуа уже кивнул, погружённый в странное умиротворение, когда раздался хлопок. И мир вокруг снова изменился. С двух сторон появились юноши и девушки. Они не вошли, а бесшумно, плавно, выплыли из зановесей. У одного кожа отливала лунным серебром, у другой — золотистым песком пустыни. У третьего волосы струились до пояса, как водопад. У четвёртой глаза были цвета индиго. И в них стоял такой откровенный призыв, что Синь Хуа осёкся, встретив этот взгляд. Одежды на них было ровно столько, чтобы воображение тут же принялось дорисовывать остальное. Тонкая ткань прикрывала бёдра. Жемчужные нити скользили по ключицам. Полупрозрачный шёлк мерцал на груди, делая её ещё более привлекательной. И от этого становилось ещё жарче. Синь Хуа почувствовал, как перехватило горло. Воздух стал жарче. Он сдавил ему лёгкие, пробрался под одежду, осел на коже липкой испариной. Запах цветущих слив смешался с мускусом. Не Бяньхуа улыбнулся. Это была не та ленивая усмешка, что раньше. Теперь в ней проступило что-то хищное — как у змеи, которая только что заметила, что мышь перестала бежать и застыла на месте. — Выбирайте. Могу кого-нибудь Вам подарить. Или позволить повеселиться с кем-то из них прямо сейчас... Слова Не Бяньхуа прозвучали как шелест шёлка, скользящего по обнажённой коже. Синь Хуа сглотнул и с трудом стряхнул с себя дремоту, навалившуюся тёплым, удушающим покрывалом. — Осмелюсь отказаться, Господин Не! Его голос дрогнул. В груди застучало что-то тревожное. — Уверены? — Не Бяньхуа приподнял бровь. Лёгким движением пальцев, унизанных серебром, он подозвал одну из девушек. Ту, что была стройной, как молодая ива, с глазами, глубокими, как ночные озёра, в которых тонут звёзды и здравый смысл. — Например, вот прекраснейший цветок моего сада, но я готов отдать его Вам... Девушка плавно склонилась, как подрезанный стебель. Её волосы скользнули по плечам, открывая изящную шею. Ресницы дрогнули, и в этом движении было столько покорности, что у Синь Хуа пересохло во рту. Он заставил себя держать взгляд на алых глазах, не на девушке, не на её тени, скользящей по мраморному полу. — Господин Не, ваша щедрость безмерна. Но, осмелюсь высказать, этим прекрасным цветам лучше цвести под заботливым взором столь искусного садовника. Фраза вышла неестественно ровной, будто отрепетированной перед зеркалом. Внутри же всё сжалось в тугой узел: сердце, ци, дыхание, мысли — всё переплелось и стянулось так, что было больно. Не Бяньхуа рассмеялся. Звук был мягким, как падающий лепесток, но в нём сквозило что-то опасное. Будто он сейчас встанет и насильно свяжет их вместе верёвкой. — Как скажете, Ваше Высочество. Он хлопнул ладонями. Хлопок вышел сухим и резким. Девушка тут же безвольно, бездумно, не поднимая глаз, отступила назад. Остальные девушки и юноши растворились в воздухе, будто их и не было. Лишь лёгкий аромат цветущих слив остался в памяти, да смутное ощущение, что кто-то из них смотрел на него с немым укором, прежде чем исчезнуть. — Что ж, думаю, и Вам пора, — произнёс Не Бяньхуа, откинувшись на подушки. Его голос внезапно стал отстранённым, как будто Синь Хуа уже перестал его интересовать. Взгляд алых глаз скользнул в сторону, к занавесям, за которыми скрылись слуги. — Думаю, я достаточно тебя развлёк. Есть множество более интересных дел... Синь Хуа стиснул зубы так, что на скулах проступили желваки. Медленно, сохраняя достоинство, он склонил голову в почтительном поклоне. Это было ниже, чем требовал этикет, но ровно настолько, чтобы скрыть лицо. — Спасибо за гостеприимство, Герцог Не. Надеюсь, ещё увидимся... — Надеюсь... Не Бяньхуа даже не пошевелился, но комната вдруг ожила. Стены закачались. Камень пошёл рябью, шёлковые драпировки поплыли, искажаясь, как в кривом зеркале. Окно проступило сквозь стену — сначала бледным пятном, потом отчётливым проёмом. А дверь, та самая, через которую он вошёл, внезапно оказалась в двух шагах. За дверью его уже ждали. Гуан Фэн и Гуай Шао стояли, как две тени, вырезанные из ночи. От их рукавов почему-то тянуло тонким запахом сухих целебных трав. Такие пучки подвешивают в лавках целителей ещё с осени. И к началу лета они теряют всю горечь, оставляя только глухую, пыльную сладость. — Как прошло испытание Ваше Высочество? — спросил Гуай Шао, его голос был ровным, но в глубине глаз что-то мерцало — то ли любопытство, то ли насмешка. — Нормально! — Синь Хуа попытался улыбнуться, но губы предательски дрогнули. — Правда, спать хочется... И тут его тело взбунтовалось. Желудок сжался подобно тому, как скручивают мокрую ткань после стирки, выжимая остатки мыльной воды до последней капли. Голова закружилась, мир накренился, и Синь Хуа понял, что падает. — Что... Он успел увидеть, как лица телохранителей расплываются. Их золочёные заколки на миг дрогнули, качнулись, точно колосья суходольного риса под внезапным порывом ветра. Кто-то резко шагнул вперёд, подхватив его под руки с той небрежной, наработанной хваткой, с какой хватают падающий с воза тюк, за секунду до того, как тот рухнет в дорожную грязь. Очнулся он в своей комнате. За окном царила кромешная тьма. Лишь бледный свет луны серебрил край подоконника. Да уличный ветер иногда заносил в щель слабый, кисловатый запах гаснущих углей из соседней кухни. У окна неподвижно стояла Вэй Инцзы. Синь Хуа попытался позвать её, но из горла вырвался лишь хрип. Губы пересохли, будто их покрыли тонким слоем той рисовой муки, что оседает на стенках ступки после долгого растирания зерна. Он дёрнулся, пытаясь подняться. И тут же слабость накрыла его, как мокрое одеяло в десять цзиней. «Что происходит?!» К счастью, Вэй Инцзы повернулась сама: — Чувствуете себя так, как будто вас избили? — ...да. Описание было до боли точным. — Всего лишь последствия нескольких слабых ядов, которые вы приняли у Герцога Не. Весьма опрометчиво. Запомните это ощущение и урок: легковерие приносит беду. Синь Хуа сглотнул: — Значит ли это, что доверять нельзя никому? Вэй Инцзы ухмыльнулась по-настоящему: — Можно или нет... решать лишь вам. Никто не подскажет, как вам действовать. Она сделала шаг вперёд. Тень от её фигуры накрыла Синь Хуа, словно крыло феникса. — Могу сказать лишь одно: на задании вам скорее всего придётся действовать в одиночку, несмотря на то, что поедете вы туда не один. Придётся принимать много решений самостоятельно и быстро. Это тоже то, чему вам надо будет научиться. И, конечно же, осторожности. Синь Хуа опустил голову. Ему почему-то стало стыдно. — Честно говоря, я не ожидала от Вашего Высочества столь вопиющей безрассудности. Её слова упали, как бронзовые ритуальные сосуды. — Неважно. К завтрашнему утру всё пройдёт, и мы продолжим. Не волнуйтесь, перед учителем я за вас уже извинилась... Доброй ночи, Ваше Высочество. Синь Хуа ещё долго смотрел на эту дверь. Потом лёг обратно на подушку и попытался хоть немного поспать. Утро врезалось в сознание Синь Хуа тупым клинком. Вэй Инцзы уже стояла у его ложа, облачённая в чёрное ханьфу, больше напоминающее доспехи, чем одежду. Ткань облегала её фигуру строго, без излишеств, словно вторя её характеру. Синь Хуа не без усилий поднялся. Быстро привёл себя в порядок, позавтракал и переоделся в более практичную одежду. — Для начала я хочу проверить Ваше владение оружием. Тренировочная площадка под открытым небом встретила их звоном металла и пылью, взметающейся под ногами. Синь Хуа сжал меч, ощущая, как рукоять предательски скользит в потных ладонях. Первый же выпад Вэй Инцзы превратился в молниеносную вспышку. Меч вылетел из его рук, описав в воздухе жалкую дугу, прежде чем вонзиться в землю. — Я поняла. Будем работать. Её голос звучал ровно, но в уголках губ дрожал лёгкий, едва уловимый тремор разочарования. После очередного удара Синь Хуа еле поднялся. Щеки пылали от стыда. Он попытался встать обратно в стойку. В ту самую, которую видел у Ци Ланя, но получилось плохо: — Ещё раз... — Пожалуй, не сегодня. Сегодня повторите упражнения с мечом, которые я покажу, по десять тысяч раз каждое... С этого момента его жизнь превратилась в череду бесконечных повторений. Пальцы деревенели, будто десять ветвей старой сливы, скованные зимним льдом. Спина горела. А разум отказывался воспринимать что-либо, кроме монотонного свиста клинка. Оружейная стала его вторым домом. Здесь он перепробовал всё: тяжёлые алебарды, изящные цзянь, изогнутые сабли. Но лишь обычный меч, несмотря на всю свою непримечательность, хоть как-то поддавался его усилиям. «Может быть, моё идеальное оружие — что-то, чего в нашей оружейной нет? Что-то необычное?» Когда ему начало казаться, что прогресс есть, на площадку ворвались Гуан Фэн и Гуай Шао, словно два демона раздора, призванных разрушить его иллюзии. Гуан Фэн с его саблей двигался так, будто кости у него были не из плоти, а из упругого бамбука. Клинок в его руках казался продолжением тела. Гуай Шао же издевался. Каждый удар Синь Хуа встречал лишь пустоту. Демон исчезал, чтобы мгновение спустя появиться в другом месте, с невозмутимым выражением лица и очередной порцией нравоучений: — Как так?! — Нет, это не телепортация. Это управление временем. А ещё нет ничего невозможного, если дать волю своим инстинктам и предчувствиям. Чтобы научиться реагировать инстинктивно, надо... Синь Хуа застонал, чувствуя, как терпение истощается. Гуай Шао мог развернуть целую лекцию на ровном месте, но его аналитические способности действительно помогали. Гуан Фэн же молчал, за что Синь Хуа был ему безмерно благодарен. Парадоксально, но эти два контрастных демона — болтливый философ и молчаливый убийца — работали вместе, как Небо и Земля. А Синь Хуа поначалу чувствовал себя ненужным, как лишняя ветвь на дереве. Всё изменилось в день, когда на площадку спустился Фу Ван. Этот тихий юноша с белыми волосами и хрупким телосложением, оказался кошмаром, воплотившимся в плоть. Его трансформации следовали одна за другой. То массивный ящер, то стремительная птица-хищник, то нечто бесформенное и пугающее. Но втроём они смогли его победить. И в этот момент Синь Хуа понял, что сражаться вместе с этими двумя — куда приятнее, чем против них. Утренние «испытания» продолжали сыпаться на него, как ливень из заточенных игл. Хотя заглянуть в миры других демонов было любопытно. Каждый раз Синь Хуа надеялся увидеть нечто потрясающее, но его неизменно встречали скупыми демонстрациями — ровно настолько, чтобы выполнить формальность. Это оставляло во рту привкус досады, будто его обманывали. Он даже побывал в комнате Гуан Фэна. Там была небольшая, уютная деревушка, которая совсем не складывалась с образом молчаливого стража в голове Синь Хуа. Мир наставника Лина, напротив, оказался точной копией библиотеки. Такой же бесконечной, такой же пропитанной запахом древних свитков. — А почему мы тогда встречаемся в библиотеке реального мира, а не здесь? — поинтересовался Синь Хуа, проводя пальцем по корешкам фолиантов. Учитель прищурился, словно кот, готовый поиграть с мышкой: — А с чего вы решили, что покинутый вами мир более реален? Или что этот менее реален? Этот вопрос стал первым камнем в фундаменте их занятий — самых любимых для Синь Хуа. Здесь не было монотонных повторений, только живой, остроумный диалог. То они решали головоломки, то спорили до хрипоты, то расставляли камни вэйци. Именно здесь Синь Хуа осознал, насколько опасен его наставник. Наставник Лин наслаждался, ловко ставя в тупик собеседников. Сначала это пугало, как пугает внезапное понимание, что ты наступил на змею. Но постепенно пришло холодное осознание. Если он хочет выжить в этом мире, где даже подушки могут таить лезвия, такие уроки бесценны. Однажды ночью теория стала практикой. Синь Хуа проснулся от ледяного прикосновения стали клинка Вэй Инцзы к горлу. — ЭТО ЧТО ЕЩЁ ЗА...!!! Позже, конечно, выяснилось, что это была «проверка». Но его гневная тирада оказалась настолько жгучей, что даже эта троица, обычно невозмутимая, слегка поникла. Ночные «проверки» прекратились. Дневные, впрочем, только участились. Теперь каждый момент расслабления мог обернуться клинком у рёбер. Это раздражало. Сводило с ума. Ярость прорывалась наружу. И единственным выходом было обращать гнев в силу ударов, рассекая манекены с беспощадной точностью. А если хотелось испытать себя в бою, то всегда можно было наведаться к хозяину лабиринта... Цзюнь Туань был загадкой, завёрнутой в синие волосы. Его личный мир напоминал капризное дитя. Сегодня это мог быть лабиринт. Завтра — лес с деревьями-обманщиками, чьи ветви хватали за одежду и пытались задушить. Внешне он вечно один и тот же юноша с челкой, закрывающей правый глаз, в чёрных одеяниях и с тонкой трубкой, из которой он выпускал дым, похожий на змеящиеся мысли. Но стоило заговорить, и становилось ясно: внутри этого тела ютятся разные личности. Голос мог внезапно сорваться с бархатного баритона на девичий смех. Взгляд из холодного и расчётливого превратиться в безумный. Некоторые из этих личностей явно считали, что лучший обучающий приём — это удары в жизненно важные точки. Другие обожали внезапно затапливать лабиринты монстрами. Синь Хуа научился ценить это безумие. Незнание, что выкинет наставник в следующую секунду — рассмеётся ли, заплачет или попытается оторвать голову — добавляло неизвестности и напряжения в рутинную подготовку. Главное было не попасть на урок к той личности, что считала его живой мишенью. Пока везло. Он учился прятаться так, чтобы стать частью тени. Читать ловушки по дрожи воздуха. Использовать каждую неровность местности. Его тело запоминало движения, опережая даже собственные мысли. Но усталость с каждым днём становилась неподъемной. Иногда он ловил себя на мысли, что отца интересовало, сколько знаний влезет в голову, прежде чем его разум достигнет предела. Особенно раздражали неудачи с демонической ци. Она постоянно ускользала, оставляя после себя лишь горький привкус поражения. «Это нормально», — успокаивали его. Но от этих слов не становилось легче. А ещё эти странные занятия! Взлом замков — ещё куда ни шло. Но этикет? Езда на лошадях? «Я и так неплохо держусь в седле!» — хотелось крикнуть им в след. Хотя... конные уроки были редкой радостью. Всё закончилось слишком резко. Отец позвал его. И в голосе Князя Пустоши звучала непоколебимая уверенность: — Наконец-то ты готов. «Готов?» Он еле успевал восстанавливаться после тренировок, а тут — «готов»? — Осмелюсь ли я усомниться в вашей мудрости, отец? Но, боюсь, что мои навыки ещё слишком слабы. — Более чем достаточно на этом этапе. Я в тебя верю. К тому же, ждать больше мы не можем. Оставлять сейчас пламя у них — всё равно что смотреть, как пожар охватывает лес. И ждать, пока огонь погаснет сам по себе, не делая никаких попыток его потушить. Мало того, что глупо, так ещё и опасно... Синь Хуа кивнул, чувствуя, как в груди что-то сжимается. «Раз отец уверен... Может, и правда справлюсь?» — Промелькнула наивная надежда. Где-то за дюнами его ждало нечто большее, чем учебные драки и ночные кошмары. И готов он или нет, но идти придётся. — Почтенный отец, осмелюсь спросить... — Синь Хуа смиренно поклонился. — Когда священное пламя было похищено, разве... разве не было возможности вернуть его немедля? — Время — река, несущаяся к морю. Упущенного мгновения не вернуть. Ныне же тень надвигающейся грозы сгущается с каждым днём. Медлить — значит дарить врагу время, которое обернётся гибелью для всех нас. Силы кианитового пламени слишком велики. Я отправляю именно тебя, потому что ты не хочешь быть демоном. И если что-то пойдёт не так, то пламя просто выжжет твою демоническую сущность, вернув человечность. Любого же истинного демона оно уничтожит на месте. Ты готов послужить клану и отцу?