По ту сторону дождя

Синь Хуа склонил голову, и прядь волос, легкая, словно лепесток персика, скользнула по его виску: — Раз отец так просит, то Синь Хуа непременно готов... — Хорошо-хорошо. В вашу походную группу не хватает ещё одного демона. Сходи за ним сам. И прикажи, чтобы он пришёл ко мне. Справишься? Мужчина сказал это практически на ухо Синь Хуа. Слова его легли на кожу холодной россыпью инея. Его губы изогнулись в чуть заметной улыбке, едва уловимой, словно ветер, что колышет легчайшую пудру на женском туалетном столике. — Да, отец. Синь Хуа поклонился, чувствуя, как капля пота скатывается по спине. Князь Пустоши указал рукой на какую-то дверь в конце тронного зала. Она была массивная, из черного дерева, испещренная иероглифами. Синь Хуа подошел ближе и замер. Юноша смотрел на эту дверь и думал, что если её откроет, то непременно останется навечно там. Надпись на табличке гласила: «Войти и выйти можно только с дозволением Владыки. Беспрепятственный вход лишь для членов правящей семьи.» Он помедлил, но всё же поднес палец к острой игле. Металл блеснул холодно и призывно, словно тонкий луч луны, застрявший в тёмном дереве. Золотая кровь скатилась по желобку и сорвалась вниз, рассыпавшись чёрным облачком, похожим на щепотку сажи. Дверь вздохнула и со скрипом распахнулась. Перед ним раскинулся бесконечный коридор. Он был длиной в несколько сотен инь. И уходил в темноту. Стены по ходу были усыпаны дверьми. Каждая дверь была со своей табличкой с именем и едва уловимым отличием. Некоторые были темнее, другие отливали серебром или кроваво-красным. И почему-то в этом коридоре было совсем пусто. — Эти цвета... возможно, уровень мастерства владельцев. Хэн. И из этой сотни мне нужна всего одна... Он оглянулся: — Ай-яй... Я до утра здесь не найду его! Может, кого-то спросить? Он пошел наугад, словно глухой в бамбуковой роще, проверяя каждую дверь. Пальцы скользили по дереву. Где-то оно было тёплым, а где-то холодным. Наконец, в самом дальнем углу, он увидел нужную табличку. Имя на ней проступало робко, тонкой россыпью бледно-золотых знаков. — В книгах говорилось, что в дверь без разрешения могут попасть только Принцы и Владыка. Синь Хуа сказал это скорей, чтобы потянуть момент, нежели вспомнить. Слова повисли в воздухе лёгкие и пустые, как шелуха от семян лотоса. Сердце забилось быстрее. Он потянул за ручку, и дверь поддалась. — Удалось! Синь Хуа сделал шаг внутрь. Он ожидал увидеть целый город, но перед ним раскинулась просто узкая, аскетичная комната с серыми стенами. В ней было единственное окно, пропускающее бледный лунный свет. Он аккуратно окутывал фигуру у подоконника в серебристое сияние. Принц вдруг поймал себя на мысли, что не может определить — живой ли это человек, или искусно вырезанная статуя, которую зачем-то поставили у окна. А потом его взгляд упал на пальцы. Они были тонкие, длинные, неестественно бледные. И они медленно поглаживали подоконник. — Добрый вечер, господин...! Радость Синь Хуа, вспыхнувшая было фейерверком при виде долгожданной двери, мгновенно сгорела до пепла. Осталась лишь голая, обугленная ветка — его собственная глупая, неуместная улыбка на лице. Человек, стоящий у окна, медленно обернулся. Синь Хуа вдруг осознал, что не слышал ни шороха одежды, ни скрипа половиц. Лунный свет стекал по его неестественно светлым, цвета пересушенной соломы волосам и застревал в складках золотой одежды. Пряди хаотично падали ему на высокий лоб. Его кожа казалась мертвенно-бледной, почти фарфоровой. От этой красоты почему-то хотелось зажмуриться. Изумрудные радужки сузились до вертикальных щелочек, впиваясь в Синь Хуа, заставив того ссутулиться. — Что тебе здесь надо? Голос прозвучал низко, прокатился по комнате, коснулся стен и словно придавил их к полу. Синь Хуа вдруг осознал, что его собственная радость сейчас смотрелась здесь до неприличия неуместно. Как свадебный фонарик, который по глупости зажгли посреди похоронной процессии. Собственный язык показался Синь Хуа куском сырого, неповоротливого мяса, намертво прилипшего к пересохшему нёбу. Голос Эшэ Лина, низкий и вязкий, словно просочился под кожу, коснулся внутренностей, придавив лёгкие к позвоночнику. В горле запершило так, будто он наглотался стеклянной пыли. — Я... Синь Хуа вдруг осознал три вещи одновременно. Первое: этот человек убивал. Много раз. Так много, что смерть, наверное, уже здоровается с ним за руку. Второе: он делал это не в бою, не с яростью, а спокойно, почти буднично. Как другие заваривают чай. Третье: прямо сейчас он решает, не пора ли заварить ещё одну чашку. И смотрит на Синь Хуа как на чайные листья — прикидывая, хватит ли их на одну заварку. — Раз не можешь связать и двух слов, то исчезни. Кто тебя вообще сюда пустил? Он не повысил голоса. Лишь бросил фразу небрежно, как бросают горсть монет нищему. В тоне не было злости, только скука. Смертельная, опасная скука того, кто привык стирать чужие жизни одним движением пальца. Наверное, он посмотрел на Синь Хуа. И уже решил, что этот человек не представляет ни опасности, ни интереса. Но отступать было нельзя. Синь Хуа заставил себя разжать стиснутые пальцы и выдохнуть через нос. — Отец прислал меня сюда, чтобы позвать вас к нему. Эшэ Лин бросил взгляд на шею Синь Хуа. На ней красовалась чёрную метка, принадлежащая рангу принцев. Вопреки всему здравому смыслу, этот человек усмехнулся. И, подперев голову рукой, спросил: — Твой отец... Куан Нюэ? — Верно. — Когда успел обзавестись отпрыском... В голосе у этого человека не было ни капли почтительности, а только ленивое любопытство. Он скрестил руки на груди и откинулся спиной на подоконник. Поза была расслабленная, вальяжная, но от этой расслабленности веяло такой угрозой, что Синь Хуа отступил на шаг. Под ложечкой неприятно засосало. Синь Хуа приложил усилие, чтобы вспомнить его имя на табличке. Потом сказал: — Господин Эшэ, так вы пойдёте со мной? Эшэ Лин не шелохнулся. Даже ресницы не дрогнули. Молчание растянулось. И Синь Хуа почувствовал, как ладони стали влажными. А потом юноша пошёл к выходу мимо Синь Хуа, даже не взглянув на него. Шаг этого человека был плавный, скользящий. Рукава едва заметно качнулись туда-сюда и остановились. — Ты, похоже, не понимаешь, с кем разговариваешь. Голос стал еще тише. — Я не слуга, чтобы бегать по твоему зову. Синь Хуа сжал кулаки. — Господин Эшэ, я понимаю, что вы заняты. Однако приказ Князя Пустоши не терпит отлагательств... Это важно. Отказ явиться по вызову Его Величества может быть расценен как неповиновение. Эшэ Лин скрестил руки, его глаза дырявили Синь Хуа насквозь. — Важно? Важно для тебя, может быть. — Если вы не пойдете, мой отец может разгневаться. Вы обязаны... — А мне безразлично. Обязан? — Легкая, беззвучная усмешка тронула его губы. — Господин принц изволит шутить. Закон Пустоши гласит: сила — единственный долг. А зов твоего отца... — Он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Лишь эхо в пустоте. Синь Хуа почувствовал, как в груди закипает досада. — Вы правы, Господин Эшэ. Вы не обязаны. — Он сделал шаг вперед, несмотря на то, что этот человек его сильно пугал. — Но я обязан передать его волю. И если вы отказываетесь идти добровольно... мне придется вернуться с охраной. Глаза Эшэ Лина сузились. — Охрана? — Он произнес слово тихо, почти ласково. — Милостиво. Ты учишь меня закону силы... Он плавно развернулся. И в его руке возник тонкий серебристый кинжал. Синь Хуа не видел, откуда он взялся. Просто пальцы сомкнулись — и клинок уже был там. Он не угрожал, а лишь вертел его в пальцах, ловя бледный свет. — Но помни, песчинке не устоять перед жерновами судьбы, даже если она зовется Принцем. Взгляд его скользнул по шее Синь Хуа. Остановился ровно там, где под кожей билась жилка. Синь Хуа почувствовал это место. Оно вдруг стало обнажённым, уязвимым и незащищённым. — Я подарил тебе совет, маленький принц. — Эшэ Лин склонил голову к плечу. — Он был совершенно бесплатным. Но за следующий урок я возьму плату. И боюсь, твоей скудной казны не хватит, чтобы её покрыть. Разве что... ты захочешь рассчитаться собственной шкурой. Пришлось собрать волю в кулак и примерить маску Наследника. Синь Хуа расправил плечи и сделал шаг вперёд. — Я знаю, что вы сильны. Но я — Наследный Принц. И если отец приказал... — Принц? — Эшэ Лин рассмеялся. — Ты — молочный младенец, который еще не понимает, в какую игру ввязался. Он резко развернулся к окну, словно потеряв интерес. Полы одежды взметнулись и опали. — Убирайся. Пока я не передумал и не вышвырнул тебя сам. Синь Хуа стиснул зубы. Почему он так упрям?! — Хорошо. — Он резко повернулся к двери, но на пороге остановился. — Но знайте... Отец не прощает неповиновения. И если он разгневается, даже вы не сможете устоять. Синь Хуа уже хотел сделать шаг, но почувствовал что-то затылком. Затем услышал резкий звук, будто ветер разрезали пополам. Принц едва успел отпрянуть. В дверь вонзился длинный серебристый клинок. Он вошёл глубоко, по самую рукоять, и ещё мгновение мелко, с едва слышным звоном дрожал. Эшэ Лин стоял уже в двух шагах и смотрел на него. Никто не заметил, как он преодолел это расстояние. Ни шагов, ни шороха одежды. Просто был у окна, а теперь здесь, рядом, смотрит сверху вниз. — Ты смеешь говорить мне об угрозах? — Он потянулся и вытянул клинок из двери — одним плавным движением, без усилия, как вынимают шпильку из волос. — В следующий раз этот клинок не будет предупреждением. Синь Хуа почувствовал, как по спине прямо вдоль позвоночника пробежала струйка пота. Но отступать было поздно: — Тогда... простите за беспокойство. Он поклонился, но не опустил взгляд. Где-то под дорогим шёлком штанин мелко вибрировали колени, будто две перепуганные мыши, забившиеся в нору. А в животе поселился холодный, склизкий ком. Он то подкатывал к горлу, то опускался обратно, словно проглоченная змея лениво ворочалась внутри. — Но я вернусь со стражей. Эшэ Лин хитро улыбнулся и плавным движением запер дверь изнутри, отрезав Синь Хуа от выхода. Он медленно приблизился, заглядывая в глаза Принцу с ледяным любопытством. — Забавный... От этого единственного слова у Синь Хуа вдруг ослабли колени. Мышцы налились ватной слабостью, а в горле, прямо у основания языка, запершило так, будто он наглотался пыли. «Забавный», — мысленно повторил он. Дома он был Наследным Принцем. Здесь — всего лишь забавной зверюшкой, которую разглядывают через стекло. И стекло это сейчас треснет — или его голова? — Ты действительно веришь, что твой титул что-то значит здесь? В Пустоши власть держится не на пергаментных указах, а на силе. И на... избирательной памяти тех, кто их отдает. Синь Хуа выпрямился, стараясь скрыть дрожь в голосе: — Сила моего отца — не пустой звук. Эшэ Лин коротко и безрадостно рассмеялся. — Забавная песчинка, — прошипел он наконец, звук был похож на шелест высохшей кожи. — Он сделал шаг вперед, не угрожающе, но с неумолимостью прилива.— Но знаешь ли ты, что здесь, в Пустоши, титулы пишутся не чернилами, а кровью? И стираются... прахом. Эшэ Лин остановился в цуне от его уха. Это было ближе, чем дозволено врагу. Ближе, чем дозволено любовнику. Его дыхание с запахом мяты коснулось лица Принца. Оно было тонкое, почти неощутимое. Синь Хуа, и ресницы юноши застыли, схваченные инеем. Где-то у самого горла бешено забилась жилка. — Вернись. Попробуй. Посмотрим, чья кровь окажется ярче на камне. Он плавно отступил: — Теперь... уходи. Не заставляй меня выбирать между твоей наглостью и... порядком вещей. Синь Хуа медлил... Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то — сам не зная что, — но Эшэ Лин опередил его: — До чего же опустился Отец. Посылает ко мне такой жалкий отброс... Смех, да и только. — Я... Эшэ Лин замер на мгновение. Его изумрудные зрачки сузились до двух острых чёрточек. И в глубине их, Синь Хуа готов был поклясться, что-то дрогнуло. «Он решил, как именно меня прикончить? Выбирает между «быстро и безболезненно» и «чтобы запомнилось надолго».» А потом уголок его губ дёрнулся. Это был один короткий, почти неуловимый спазм: — Ладно. Пойдем, «Принц». Но не потому, что твой отец приказал. Он плавно развернулся. И его светлые волосы колыхнулись, словно мёртвое золото в лунном свете. Синь Хуа насторожился: — А почему тогда? Эшэ Лин уже шагал к выходу. Лунный свет обтекал его, но не касался, словно боялся замараться. — Мне стало любопытно. — Он бросил взгляд через плечо. — Посмотреть, как далеко зашел твой отец в своем безумии. Сердце Синь Хуа сжалось. Он физически ощутил, как что-то внутри схлопнулось, скукожилось, стало маленьким и твёрдым, словно недозрелый плод. — Что вы имеете в виду? Но Эшэ уже вышел в коридор, не удостоив его ответом. Синь Хуа ещё несколько мгновений стоял посреди серой комнаты. Он был один, с распахнутой дверью за спиной и с холодным камнем вместо сердца в груди. «Безумие». Слово застряло где-то под рёбрами и пульсировало там, словно вторая, больная почка. А потом он опомнился и сорвался с места, бросившись следом. — Подожди! Ты говоришь так, будто знаешь моего отца лучше, чем я. Но это же...! Эшэ Лин остановился, но не обернулся. Он вообще редко удостаивал людей такой роскоши, как прямой взгляд. Люди — особенно такие, как этот принц, — не заслуживали лицезреть его целиком. Им хватало спины и теней. Лунный свет выбелил его волосы до цвета старой кости. Плечи под дорогой тканью казались острыми, но не от худобы, а от какой-то внутренней изломанности, которую он носил, не пряча. — Знаю. — Его голос прозвучал тихо, но с такой уверенностью, что у Синь Хуа похолодела спина. — И скоро узнаешь и ты. Коридор, хоть и был не таким уж и длинным, казался бесконечным. Синь Хуа шел следом, пристально смотря на спину впереди идущего человека. Эшэ Лин двигался бесшумно. Его фигура казалась невесомой, будто тень, скользящая по полу. Периодически ему казалось, что сейчас этот опасный человек остановится и перережет ему глотку. Принц уже не мог поручиться ни за зрение, ни за слух, ни за собственный рассудок. Этот демон, разумеется, знал, что мальчишка за его спиной трясётся. Знал и растягивал удовольствие. Пусть попотеет. Пусть представит себе всё самое худшее, а потом осознает, что реальность окажется ещё хуже. «Что ты скрываешь?» Мысль Синь Хуа крутилась в голове, как цикада, запутавшаяся в шёлковых нитях. Она билась о череп изнутри, цеплялась лапками за виски, стрекотала так громко, что заглушала даже стук крови в ушах. Может, за этой холодной маской скрывается что-то еще? Или он просто отгородился ото всех высокими стенами? Синь Хуа так увлёкся своими мыслями, что не сразу заметил: Эшэ Лин остановился. — Ты чего там бормочешь себе под нос? Неужели ты думаешь, что мне интересно, о чем ты думаешь? Синь Хуа почувствовал, как в груди закипает что-то горячие. Вот ведь... даже бормотать тихо не получается. — Просто... Просто мысли вслух. Его собственный голос показался ему слишком тихим, почти детским в сравнении с низким, насыщенным тоном этого человека. Голосом Эшэ можно было бы сдирать шкуру с ещё тёплых туш. — О том, почему вы так далеко держитесь от других. Губы Эшэ Лина дрогнули, обнажая не просто улыбку, а целый ряд прекрасных белых зубов, явно созданных для того, чтобы перекусывать глотки. Но сейчас они сложились в гримасу крайней брезгливости, будто он только что увидел, как кто-то макает элитную булочку в соевый соус. И этот кто-то — Синь Хуа. «Преступление против выпечки», — промелькнуло в его взгляде, и Синь Хуа это считал, что было совершенно нечестно. — Далеко? — он произнес это слово так, будто оно было ему противно, будто оно воняло рыбьими потрохами, оставленными гнить на солнце. — Может, мне просто жаль тратить время на праздные речи. На это словесное блевотино, которым здесь принято обмениваться за чаем. Синь Хуа почувствовал, как его сердце превратилось в жирный, скользкий комок мышц, пытающийся вырваться из тесной клетки рёбер. — Но ведь люди вокруг вас — это ваши соученики, наставники... — он запнулся, подбирая слово, — ...друзья. Почему вы не хотите быть с ними? А семья... Эшэ Лин замер, и на его лице на миг промелькнуло что-то неуловимое, словно тень пролетела по воде. — Друзья? Что ты знаешь о нашей семье, щенок? Здесь под одной крышей собираются те, кто готов перегрызть друг другу глотки за власть или... милость главы дома. Мы как черви в банке — жрём друг друга и гадим на трупы, чтобы пробиться повыше. О какой семье речь?! Синь Хуа заметил, как пальцы Эшэ непроизвольно сжались. Сдерживал ли он ярость или боль... Или просто привычку этими самыми пальцами выдавливать жизнь из всего, что оказывалось слишком близко. Было непонятно. — Слушай, маленький принц, а ты вообще уверен, что твой отец послал тебя за мной? Может, он надеялся, что я тебя прикончу? Знаешь, это было бы в его стиле — решить две проблемы разом. Избавиться от надоедливого наследника и напомнить мне, что я всё ещё его... ручной зверёк. — Я знаю, что семья — это важнее всего. Синь Хуа сделал шаг вперёд, несмотря на ледяной взгляд, несмотря на тошнотворный запах опасности, исходивший от собеседника, словно от развороченного брюха падали. Даже мухи, если бы они здесь были, жужжали бы с особой, почтительной интонацией, как на утренней аудиенции«. — Я могу помочь вам. Если сможете принять помощь. Если не побрезгуете взять что-то из чужих рук. Этот человек моргнул и посмотрел на него так, будто увидел впервые: — Доверие — это роскошь, которую здесь невозможно себе позволить. Тебе не стоит ко мне приближаться. К таким, как я, не прикасаются голыми руками. Плоть потом не отмыть, она слазит лоскутами. Я не намерен водить дружбу с сынком Отца. От тебя даже пахнет, как от него. Лаванда, пачули и небольшая примесь маразма. Удушающий аромат. Я лучше поцелую ядовитую жабу у дороги — у неё хоть намерения честнее. Юноша недовольно перевёл взгляд за колонны. — Вы ещё долго будете красться позади нас? Из тени выступили два человека. Их лица скрывали капюшоны, но даже сквозь ткань чувствовалось, как они потеют. Потели они, надо сказать, эпически — с той особой, преданной старательностью, с какой потеть умеют только телохранители, чью зарплату урезали в прошлом месяце. — А? — Синь Хуа обернулся, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Но это были всего лишь его телохранители. — Не волнуйтесь так. Они со мной. Отец приставил их для моей безопасности. — С таким же успехом можно привязать к поясу колокольчик и написать на лбу «Пожалуйста, ударьте меня первым». Твой отец набирает охрану по принципу «чем громче дышат, тем лучше»? Не путай охрану с поводком. Ненавижу, когда за мной ходят шавки Отца, — прошипел Эшэ Лин. — Ты... держись от меня подальше. Пошли, Принц, не заставляй отца тебя ждать. В его глазах на миг мелькнуло что-то опасно, но через мгновение его лицо снова стало гладким. Синь Хуа не понял, кому была адресована фраза, поэтому просто молча пошёл за ним. — Если эти двое ещё раз попытаются идти так, будто они не заметны, я лично прослежу, чтобы их следующая служба проходила в качестве настенных украшений. У твоего отца как раз голые стены. Ему понравится. Когда четверо юношей подошли к дверям, ведущим к тронного залу Князя Пустоши, Эшэ Лин замедлил шаг. Он потянулся к ручке. И в этот миг его лицо снова стало совершенно бесстрастным. Но Синь Хуа успел заметить, как его пальцы слегка дрогнули, будто прикосновение к этой двери было для него пыткой. Дверь открылась, и перед ними разверзлось всё величие тронного зала Князя Пустоши. Куан Нюэ как обычно восседал на троне. Синь Хуа ощутил, как по его духовному корню пробежала дрожь, когда Эшэ шагнул вперёд. Он хмыкнул и встал напротив. В осанке его читалась та особая, гибельная грация, что присуща лишь демонам высшего ранга — существам, ведающим цену собственной силе и чужой слабости. — А, Эшэ. Гуан Фэн, Гуай Шао, вы можете быть свободны. Двое телохранителей поклонились и исчезли за дверью. — Долгие лунные циклы минули с тех пор, как милость твоего присутствия озарила этот зал. Уединение — путь мудрецов, но даже мудрец помнит о сыновнем долге, дабы не лишать отцовского сердца утешения. Стены твоей обители, видимо, особенно крепки ныне? На лице светловолосого демона не показалась даже тень: — Отец, — он произнёс это слово с оттяжкой, как вытаскивают занозу из-под ногтя. — Я бы сказал, что скучал. Но, во-первых, мы оба знаем, что это не так. А во-вторых... ты бы всё равно не поверил. Так зачем тратить ложь на того, кто сам — ходячая ложь? Дорогой Отец, и что же заставило вас вспомнить о моем существовании после столь долгого забвения в моей скромной комнате? Надеюсь, не внезапный приступ... отеческой нежности? Синь Хуа заметил, как на тыльной стороне ладони этого демона выступили тонкие прожилки. А потом в его сознание вторглась мысль. Он столько раз пропускал это слово, будто не замечая его. Он посмотрел на лоб Эшэ Лина. Теперь там красовалась метка принца. И, в отличие от его, она была красной. Юноша встретил его взгляд и ухмыльнулся. Он знал, что Синь Хуа только что увидел. Знал — и ничего не объяснял. Просто позволил мальчишке тонуть в догадках. — Эшэ, Эшэ, Эшэ... Речь твоя ныне остра, словно меч юнца, рубящая без разбора. Благородный муж стыдится, когда слова его опережают дела. Печально видеть, как блестящий ум затмевает гнев, сея лишь тернии вместо плодов мудрости. Но даже дикий тигр, познав силу Небесного Порядка, склоняет голову. Время — лучший учитель смирения. Синь Хуа почувствовал, как его собственное дыхание участилось. Он стоял, зажатый между этими двумя силами, как бамбук между скал. Эшэ Лин слегка наклонил голову, изображая внимательность, но в его взгляде читалось лишь презрение: — О, я не сомневаюсь в ваших... прославленных методах воспитания, — произнес он мягко, и слово «прославленных» прозвучало как яд. — Но, видите ли, даже самый искусный дрессировщик рискует, приближаясь к зверю, которого он сам же и выпустил из клетки. Особенно если этот зверь помнит, где лежит ключ. Владыка Пустоши откинулся на спинку трона. — Ты не понимаешь, что это не просто игра. Это жизнь. И в ней нужно уметь подчиняться силе. — Так подчинись. Склони колени. — Сказал прямо в лицо Эшэ Лин. Синь Хуа услышал, как стража у дверей ахнула. Куан Нюэ посмотрел в их сторону, затем наклонил голову. От этих слов у Синь Хуа перехватило дыхание. — Разве небо не отвернется от того, кто бежит от своего предначертания? Однако, заботы о твоем духовном росте мы продолжим позднее. Ныне же перед тобой почетная задача, достойная твоих... талантов. Возглавить поход за Кианитовым Пламенем — редкая честь. Эшэ Лин медленно поднял бровь: — Вы уверены, что хотите доверить это... мне? Учитывая мою известную... неблагонадежность? Или вы считаете, что пламя — лучший способ проверить верность... или избавиться от проблемы? Князь Пустоши не изменил выражения лица, лишь пальцы чуть сильнее сжал подлокотник — Ах, юношеская пылкость... Как стремительный поток, что не видит пользы плотины. Но мудрость повиновения — первый урок для воина. Эшэ Лин не дрогнул, лишь чуть опустил голову и прошептал: — Когда-нибудь я исчезну и буду... Князь Пустоши засмеялся: — Свободным? В нашем мире свобода — это иллюзия. Разве ты не понял за все годы? Ты должен научиться выживать, как я тебя и учил. Но довольно, не за этим я тебя позвал. Ты должен возглавить поход за кианитовым пламенем. — Этот «почетный дар» оставьте для тех, кто жаждет вашей милости. Я не из их числа.. Синь Хуа покраснел до кончиков ушей: «Он разговаривает с ним, будто пренебрегает последствиями...» Князь Пустоши поднялся с трона, затем спустился и встал рядом со Вторым Принцем. — Взгляни на путь, пройденный тобой. От пыли земной — к парению среди облаков. Неужели благодарность — столь тяжкое бремя для сердца, что его вытесняет лишь черная неблагодарность? Подумай, сын мой, где бы пребывал твой дух ныне, лишенный отеческой заботы? Взлетает ли орел без ветра под крылом? И может ли он забыть Небо, даровавшее ему высоту? Князь Пустоши произнес это с такой сладкой ядовитостью, что Синь Хуа невольно сглотнул. Юноша поднял голову и посмотрел прямо в лицо Владыки: — Милости ваши... неисчерпаемы, — произнес он с преувеличенной почтительностью. — И да, вы правы. Благодаря вам я не ползаю в канаве. Благодаря вам я научился летать так высоко... что иногда даже ваш взгляд не может меня достать. — Он сделал крошечную паузу, давая словам осесть. — Что же до вашего предложения... оно, как всегда, радикально. Но разве не вы учили меня, что истинная сила — в терпении и... расчете? Убей меня прямо сейчас. На мгновение в зале воцарилась тишина, настолько глубокая, что Синь Хуа услышал, как где-то капает вода. Князь Пустоши, не отводя глаз, тихо сказал: — Дайте ему одежду, снаряжение и проследите, чтобы он собрался. Увести. Когда четверо стражей увели Эшэ Лина, Синь Хуа остался стоять у стены, чувствуя себя маленьким и беспомощным, как птенец, выпавший из гнезда в бурю. — Ты смущён? — Голос Князя Пустоши прозвучал неожиданно близко. Он стоял прямо за спиной. — Я? Нет, вовсе нет, я просто... Не понимаю его. Он такой... Не могу понять, что с ним не так. — Этот дикий кот вечно пытается вонзить в меня свои клыки и когти, но... Сын мой, помни: Эшэ Лин — подчиненный твоего дома. Статус Принца обязывает держать дистанцию и говорить с позиции авторитета. Не позволяй... необузданному нраву твоего брата посеять сомнения в твоем сердце. Даже самый строптивый конь имеет уязвимость. Познай ее. И узда послушания ляжет на него мягко, направляя его бурную ци в русло, угодное дому. Приручение требует не силы кулака, но силы ума и понимания натуры зверя. Смотри, учись, и ты обретешь над ним власть. Синь Хуа устало кивнул. — Но как можно управлять тем, кто не хочет подчиняться? Князь Пустоши повернулся к окну: — У каждого есть свои слабости. Синь Хуа задумался, глядя на свое отражение в полированном полу. Оно было размытым, искаженным. Совсем не таким чётким, как у золотоволосого демона. — Синь Хуа постарается не огорчить отца, — наконец произнёс он. Князь Пустоши одобрительно кивнул. — Это правильный подход. Помни, что в этом мире выживает не самый сильный, а самый умный. — Да, отец...