По ту сторону дождя

На рассвете Эшэ Лин сидел на возвышенности, подобрав под себя ноги и опершись локтями о колени. Его стройная фигура вырисовывалась на фоне розовеющего неба чётким, почти невесомым силуэтом. Первые лучи солнца золотили его острые скулы, скользили по тонкой, почти прозрачной коже, высвечивали изящный изгиб шеи и линии ключиц, проступающих сквозь распахнутый ворот. Профиль его казался вырезанным — благородный лоб, прямая линия носа, чувственные, но плотно сжатые губы. Он смотрел куда-то вдаль, поверх барханов, поверх горизонта, туда, где небо встречалось с пустыней. Изумрудные глаза его были полуприкрыты, но в узких щелях меж ресниц отражались предрассветные туманы, стелющиеся по низинам. Зрачки вбирали в себя серую дымку, молочную белизну, розовые отсветы зари. И переплавляли всё это в холодное, прозрачное сияние. В самой его позе, в том, как покоились тонкие пальцы на коленях, в том, как ветер играл светлыми прядями, не смея растрепать их, — во всём этом сквозила утончённость, граничащая с хрупкостью. Но стоило присмотреться, стоило заглянуть в эти нефритовые глаза, как становилось ясно: хрупкость эта обманчива. В каждом его движении, даже в полной неподвижности, таилась та особая, смертоносная грация, что свойственна лишь ядовитым змеям и отточенным клинкам. Гуан Фэн и Гуай Шао ещё дремали в лагере, укрытые грубыми покрывалами. – Воздух на рассвете особенно свеж. – Улыбчиво начал Синь Хуа, подходя к юноше. Голос нарушил утреннюю тишину. Он прозвучал легко, почти невесомо, как шёпот ветра, пробирающийся сквозь сухие камыши у пересохшего русла. В этом голосе не было ни напряжения, ни следа вчерашней бури, только ровная, спокойная мелодия, которую ухо ловило невольно, даже не желая того. Синь Хуа выглядел таким невинным в своей просторной одежде, что напоминал лотос, неожиданно расцветший среди безжизненной пустыни. – Да. – Согласился Эшэ Лин, прикрыв глаза. В голосе его, когда он заговорил, звучала усталая покорность. Словно он действительно встречал такие рассветы бесчисленное множество раз, вглядывался в розовеющее небо, слушал тишину, а затем неизменно видел, как за этим миром покоя приходит что-то иное. — Твои глаза... Они цвета высшего сорта бирманского нефрита... – вырвалось у Синь Хуа, и он тут же слегка напрягся, осознав, что перешел границу допустимого. Эшэ Лин замер, несколько раз моргнув. Его тело на мгновение напряглось. Изумрудные глаза, которые только что были спокойно полуприкрыты, теперь широко раскрылись, отражая удивление, замешательство, даже что-то похожее на испуг. Он медленно повернул голову. Солнечный луч, скользнув по его лицу, высветил едва заметную дрожь в уголках губ. Его взгляд был подобен отточенному лезвию, способному разрезать семь слоёв шёлка и дойти до самой сути. Брови слегка сдвинулись, образуя между ними тонкую морщинку. Губы сжались в тонкую ниточку, будто сдерживая поток слов, которые так и не были произнесены. Пальцы непроизвольно впились в колени, оставляя на ткани мелкие складки, прежде чем снова расслабиться. В этом движении читалась привычка хвататься за Лэнхэ при первой же опасности, сдерживаемая силой воли. Эшэ Лин резко отвёл взгляд, словно солнечный свет внезапно стал для него невыносимо ярким. Лёгкий румянец, подобный утренней заре, разлился по его бледным щекам. Он откинулся спиной на дерево. Его тень удлинилась, чёрной змейкой поползла по песку, создавая невидимую границу между ним и Синь Хуа. Однако даже отведённый взгляд не мог скрыть учащённого дыхания. В глазах, несмотря на все усилия сохранить холодное выражение, продолжала играть тревожная искорка. – Ах, прости-прости... Просто... Они действительно очень красивые. Прямо как яшма. В детстве мы играли у реки. И часто находили яшмовые камни. Вот... – Ты...забавный. Наконец-то после паузы сказал Эшэ Лин. «... как он... » Тень промелькнула по лицу Второго Принца, но тут же исчезла, стёртая привычной маской бесстрастия. — Совсем не похож на своего отца. — Он чуть склонил голову набок, разглядывая Синь Хуа с новым, проснувшимся интересом. — И зачем ты к нему вернулся? Тебе же явно не слишком хорошо с таким характером среди демонов. Синь Хуа открыл рот и тут же закрыл. Его пальцы, только что игравшие с краем рукава, застыли, будто примёрзли к ткани. Глаза, такие живые и тёплые мгновение назад, потускнели. Он опустил взгляд. Эшэ Лин не понял, почему тот молчит: «Он смутился? Да кто он вообще такой? Словно... Словно...» Когда Синь Хуа наконец заговорил, его голос звучал тихо: – Дерево, чтобы вырасти, должно понять свои корни, даже если они проросли сквозь соленую почву. Я вернулся не к нему. Я ищу свое начало. А он... ключ к нему. Эшэ Лин выслушал всё это и слегка наклонил голову. Золотистые волосы скользнули вперёд. Упали на лицо прозрачной шёлковой завесой, скрыв на мгновение острые скулы и линию губ, но оставив открытыми глаза. Они вдруг вспыхнули вниманием. Взгляд Эшэ скользнул по фигуре Синь Хуа. Он поднимался от сапог к коленям, задерживаясь на складках одежды, поднимался выше, к поясу, к груди, к шее, к лицу. Изучал, отмечал, запоминал. Ни одна деталь не ускользала от этого взгляда. Ни то, как дрогнули ресницы, ни то, как сжались пальцы в кулаки, ни то, как часто вздымается грудь. «Эта улыбка...» Он помотал головой, пытаясь убрать всплывающий силуэт перед лицом. В груди, аккурат под меридианом Белой Тигрицы, глухо заныло. Он запретил себе думать о том, кого напомнила ему эта открытая улыбка. Запретил, и тут же нарушил запрет. Потому что сердце, даже скованное сотней ледяных печатей, всё равно помнило. Синь Хуа казался хрупким — той особенной, пронзительной хрупкостью, с какой первый весенний росток пробивает слежавшуюся, тяжёлую землю, ещё хранящую холод зимы. Тонкий стебель, бледный от долгого пребывания во тьме, тянется к свету. И, кажется, что малейший порыв ветра сломает его, не дав распуститься. Но в самой этой хрупкости таится упрямство, неведомое могучим деревьям. Та нерушимая сила, что заставляет корни раздвигать камни и пробивать себе путь сквозь, казалось бы, непреодолимую толщу. Тёмно-каштановые волосы его, слегка растрёпанные долгой дорогой и бессонной ночью, мягкими волнами спадали на плечи и лоб, создавая вокруг лица ореол беспокойной, живой теплоты. Они напоминали птичье гнездо — небрежно свитое, но уютное, такое, в котором можно всегда укрыться. Лицо его с мягкими, почти детскими чертами — округлые щёки, пухлые губы, доверчивый изгиб бровей — казалось бы, принадлежало юноше, едва вступившему в пору зрелости. Но стоило присмотреться, как взгляд улавливал иное: в уголках губ залегли тонкие, едва заметные морщинки, прорезанные не смехом, а горькими усмешками. На лбу, меж бровей, пролегли складки забот, что не исчезали даже в минуты полного покоя. Эти следы опыта делали его лицо сложным и многослойным. Когда он говорил об отце, тонкие пальцы его — с длинными, изящными фалангами, похожими на стебли бамбука, — сжимались в кулаки. Движение это было почти незаметным, скорее рефлекторным, чем осознанным. Сквозь бледную кожу проступали белые пальцы, как отполированные водой мраморные камешки на речном дне, что светятся сквозь толщу прозрачной воды. Но в этих сжатых кулаках, в этом напряжении, проступившем вдоль всей руки, не было ни злобы, ни ненависти, ни даже горечи, ищущей выхода. Только глубокая, въевшаяся, ставшая частью существа боль. Боль, которую он старательно прятал под слоем принятия, как прячут рану под туго намотанной повязкой, продолжая идти вперёд, делать то, что должно, и не позволяя никому увидеть, сколько крови уже пропитало ткань. – Интересно. Тихо произнёс Второй Принц. И Синь Хуа показалось, что этот человек сейчас заговорил искренне. – Ты ищешь жемчужину в мутной воде, зная, что все вокруг – хищники. Разве не знаешь: «Небо и Земля не милосердны.» Мягкость твоего сердца – роскошь, которую этот мир не потерпит. Не боишься, что твои же корни станут для тебя ядом? Тень вновь пробежала по лицу Эшэ Лина и исчезла. Но тот, кто смотрел внимательно, мог бы заметить: говорил он не столько Синь Хуа, сколько кому-то другому, кого здесь не было, кто давно уже превратился в пепел или в память. Кому он не успел сказать этих слов вовремя. Синь Хуа усмехнулся, но его улыбка напоминала луну, скрытую дымкой: – Даже у самого сухого дерева есть сердцевина, способная дать росток. – Голос Синь Хуа понизился до шепота. – Я не хочу менять их. Я хочу найти ту каплю воды, что скрыта в глубине скалы. Глупо, да? Он горько усмехнулся, говоря о своем незнании, но в его глазах не было неуверенности. Он посмотрел прямо на Эшэ Лина. Второй Принц долго молчал, глядя на Синь Хуа тем особенным взглядом, каким смотрят на отражение в мутной воде. Солнце уже поднялось над горизонтом, золотя пустыню. Однако в его изумрудных глазах всё ещё стоял предрассветный туман, сквозь который проступали тени других лиц, других судеб и других ошибок. – Ты как бамбук: гнешься, но не ломаешься. Возможно, это и есть твоя сила. Но помни: когда идешь против течения, даже самые крепкие корни могут быть подмыты. И те, кто идет рядом, не всегда готовы утонуть вместо тебя. Синь Хуа кивнул: – Я знаю. Мне все об этом говорят. Но я готов идти. Он встал. И лучи восходящего солнца окутали его фигуру золотистым сиянием, превратив в мимолётное видение. – Даже если это будет сложно. Эшэ Лин откровенно засмотрелся. И даже не заметил этого: «Он совсем не такой, каким должен быть сын Повелителя Тьмы. Смотрит на мир этими широкими, наивными глазами, словно ребёнок, впервые вышедший из тёмной пещеры на солнечный свет. И в то же время... в нём есть что-то неуловимое, какая-то глубина, которую я не могу до конца понять. Он говорит о вере, о переменах... Словно маленький ручеёк, который упрямо точит камень, веря, что одна день сможет изменить его форму. Глупо. И всё же... В его словах есть какая-то заразительная убеждённость. Он сжимал кулаки, говоря об отце. Это не страх... Скорее, боль. Глубокая, старая рана, которая не даёт забыть, кто он. И при этом он не озлобился. Как? Как можно пройти через ад и не сгореть? Слишком мягок для нашего мира. Эти его попытки найти добро даже среди демонов... Они обречены. Рано или поздно мир сломает его. Или... или он действительно сможет что-то изменить. Нет, это невозможно. И всё же... Когда он улыбается, в уголках его глаз появляются мелкие морщинки. Это раздражает. И... и почему-то заставляет вспомнить то время, когда я ещё верил, что в мире есть что-то светлое. Но что-то в нём заставляет меня слушать. Может быть, эта странная смесь слабости и силы? В его словах нет лжи. Он действительно верит в то, что говорит. Глупец. ...Почему тогда мне так хочется посмотреть, как далеко он сможет зайти? Хочется увидеть, сохранит ли он эту свою веру, когда мир покажет ему своё истинное лицо. Будет ли он ещё улыбаться, когда предадут те, кому он доверяет? Останется ли в нём что-то от этого света, или тьма в конце концов поглотит его, как поглотила всех нас? Я не должен...Проклятье... Если он действительно верит в то, что говорит... Может быть...просто может быть, в этом безумном мире ещё осталось место для чего-то, кроме крови и предательства. Нет! Невозможно...» Рябь пробежала по лицу Эшэ Лина, когда он резко переменил тему. Его пальцы, только что расслабленные, теперь впились в рукоять Лэнхэ с такой силой, что кожа на костяшках побелела. Глаза вдруг стали плоскими и безжизненными. – Пора говорить о деле, Ваше Высочество. Ты выяснил, где находится кианитовое пламя? — Если честно, я так и не понял, куда оно пропало. Я...Я хотел как раз с тобой это обсудить. Второй Принц тяжело выдохнул: «Он издевается?» Его губы искривились в усмешке, обнажив острые клыки. – Ваше Высочество ступает на путь с завязанными глазами. Разве мудрый полководец начинает поход, не изучив карты? Алое зарево разлилось по шее Принца, спустилось к ключицам, проступило даже на кончиках ушей, сделав их похожими на два лепестка граната. В глубине его даньтяня что-то дрогнуло — та тонкая нить демонической и человеческой крови, что всегда находилась в равновесии, вдруг натянулась до звона. Ему почудилось, что сейчас любой проходящий человек, даже с самыми слабыми духовными корнями, увидит, как его энергия мечется внутри,. Чёлка упала на глаза. Под этим шелковистым пологом можно было спрятать всё: и предательски дрожащие губы, и влажные ресницы, и ту пустоту, что разверзлась вдруг в груди, грозя поглотить остатки самообладания. Через мгновение Эшэ Лин снова вздохнул. Звук этот был тихим, почти беззвучным, но в нём вдруг исчезла вся прежняя острота, вся колючая насмешка, весь холодный металл. Что-то в его позе смягчилось — может быть, линия плеч или то, как он чуть склонил голову. Голос его, когда он заговорил вновь, приобрёл иные оттенки. В нём появилось глубокое терпение, какое бывает у старого учителя, который в сотый раз объясняет один и тот же урок самому непонятливому. — Какие есть варианты? Синь Хуа поднял глаза. И они вдруг озарились сиянием. Юноша провёл ладонью по лицу и сосредоточился. — Я читал, что кианитовое пламя пропало много сотен лет назад. И в тот момент как раз произошло раздробление клана Ло и Куан. Думаю, что его могли забрать кто-то из отступников. Эшэ Лин кивнул. Его золотистые волосы скользнули по плечам. — Хороший вариант. Но лицо Синь Хуа снова омрачилось. Брови сдвинулись к переносице, сошлись вплотную, и между ними пролегла вертикальная морщинка. — Только мне непонятно, почему отец его не забрал до этого... Он говорил, что оно крайне опасно, но наша группа не слишком сильна, чтобы вырезать целый клан, который охраняет пламя. Неужели за сотни лет так никого не нашлось, чтобы его забрать? Эшэ Лин откинулся назад и прикрыл глаза. Почему-то Синь Хуа его вид показался совершенно безмятежным. — Это пламя действительно сильное. При мне на его поиски никто не отправлялся, но судя по древним источникам, там не всё так просто. Он сделал паузу и поднял ладонь к верху, жестикулируя. — Взаимодействовать с пламенем могут только небожители. А уж добровольно или принудительно неважно. Обычный человек или демон сможет до него дотронуться только раз в двести лет. Возможно, именно поэтому никакие действия и не предпринимались всё это время. Синь Хуа широко раскрыл глаза, которые теперь напоминали оленьи: — Небожители... Никогда их не видел. Эшэ Лин резко рассмеялся, схватившись за живот: — Ты удивительно наивный! Да вымерли они все. Никого не осталось, вот и не видел ты их. Синь Хуа оживился, держа в руках карту: — Значит...значит поэтому отец и торопится. Но тут же его брови сомкнулись на переносице Губы почти беззвучно шевельнулись: — Но не надёжнее было бы отправиться самому или хотя бы отправить герцогов демонического города? Эшэ Лин, будто услышав этот тихий вопрос, резко выдохнул через нос. Его пальцы с лёгким щелчком отпустили рукоять сабли, которую они до этого бессознательно сжимали. — Кому дано понять глубину замыслов того, кто сидит в тени тронного зала? Его решения – это лабиринт, выстроенный вокруг собственной выгоды. Синь Хуа повернул к нему голову. И совершенно искренне спросил: — Мне кажется, ты сердишься на него сильнее, чем следовало бы… Скажи, он чем-то обидел тебя? Может быть, я смогу помочь разрешить это недоразумение? Эшэ Лин резко открыл глаза. Зеленые радужки наполнились светом. Юноша оттолкнулся от дерева и заглянул прямо в лицо Синь Хуа, заставив того смутиться: — На всё есть свои причины. Вопрос, почему ты его любишь? М? Он сделал театральную паузу, затем продолжил. — Внезапное появление Наследного Принца, куча формальностей и восторгов о таком, как ты...Это отдаёт интригой. Как ты сумел втереться к нему в доверие? Синь Хуа отпрянул. Краска схлынула мгновенно, оставив после себя лишь бледность. На этом фоне синяки под глазами, ещё вчера почти незаметные, проступили ярко, отчётливо, превратившись в тёмные, глубокие впадины. Глаза его наполнились обнажённой и искренней болью. И детским, беспомощным недоумением существа, которое не понимает, за что его бьют, за что наказывают, в чём его вина перед этим миром. И даже холодный взгляд Эшэ Лина — тот самый, что не дрогнул бы перед самим Небесным Императором, — на мгновение дал трещину. Всего на один удар сердца ледяная броня духовной защиты истончилась. И там, в глубине зрачков, где покоились тени перебитых им врагов, мелькнуло что-то живое. Мгновение прошло — и трещина затянулась, став ещё прочнее. Лишь в глубине его духовного ядра, там, где ещё теплилась искра изначального света, глухо заныл старый шрам. — Я... Вовсе нет! Голос его сорвался на высокой ноте, как лопнувшая струна. Руки в отчаянии взметнулись вверх и закрыли лицо. Сквозь растопыренные пальцы пробивались первые лучи солнца, безжалостно высвечивая каждую ресницу, каждую дрожащую жилку на виске. Пальцы Второго Принца медленно постукивали по рукояти сабли. Глядя, как этот глупый мальчишка мечется в сетях его слов, словно золотая рыбка в силках из лунной пряжи, Эшэ Лин испытывал болезненное, тёмное удовлетворение. — Тогда объясни, почему Владыка Пустоши, известный своей жестокостью, вдруг признал тебя после стольких лет? И какое же сокровище ты преподнёс на алтарь его благосклонности? — Я.. Ничего не предлагал. — Он резко тряхнул головой. — Просто... пригодился. Вот и все. Второй Принц чуть приподнял брови. Это был единственный признак удивления на этом каменном лице. — Пригодился? Смешно. Чем же может пригодится человек, живущий в мире иллюзий? На миг Эшэ Лину показалось, что Принц сейчас заплачет. Глаза юноши стали чуть более красные. Они постоянно бегали туда-сюда. Было видно, что он не знает, что говорить. — Я... могу подойти к пламени без вреда. Отец... демоны... не могут. А я... — Горькая усмешка тронула его губы. — Не демон. Не человек. Мост. Поэтому... я нужен. Глаза светловолосого демона расширились на долю секунды, прежде чем снова сузиться до опасных щелочек. — Хэн. Интересно. Значит, не так уж ты глуп, как кажешься. Синь Хуа не ответил. Он сидел, освещённый первыми лучами солнца, которые пробивались сквозь листву деревьев, создавая вокруг него золотистый ореол. Эшэ Лин внезапно встал. Его движения были резкими, словно он пытался стряхнуть с себя какое-то наваждение. Юноша повернулся к Синь Хуа спиной. — Ладно, хватит толкать праздные речи. Его голос снова стал грубым. — Если ты такой особенный, тогда тем более нам нужно двигаться. Он бросил взгляд через плечо: — Только смотри... если ты лжëшь, я лично позабочусь, чтобы ты об этом пожалел. — Я не лгу. Я никогда не хотел тебе лгать...