По ту сторону дождя

— Спасибо вам за помощь, господин Хуа. — Сказал Гуан Фэн. Голос у него был вежливый, но в самой сердцевине этой вежливости, под тщательно отточенными интонациями, чувствовалась какая-то тонкая, натянутая струна — не то чтобы фальшивая, скорее, звенящая от напряжения, которое он не мог, да и не хотел скрывать до конца. — Мне было несложно, — ответил Хуа Сэньлин. Голос его лился ровно, как вода по камню. И маска на лице оставалась всё той же — безупречно холодной, точно вырезанной из куска нефрита. Но если бы кто-то смотрел очень внимательно, если бы кто-то умел читать не в глазах даже, а в той едва уловимой тени, что залегает в уголках губ, он бы заметил: там, в самой глубине, что-то дрогнуло. То ли насмешка над всей этой ситуацией, то ли усталость человека, который слишком часто видел, как чужая преданность становится стеной между ним и другими людьми. — Хотя ваш друг явно этому не рад. — Не обижайтесь на него. — Подхватил Синь Хуа. Говорящий вздохнул, и в этом вздохе смешалось всё: и понимание, и какая-то появившаяся привычка оправдывать того, кто за его спиной застыл неподвижным изваянием, и, быть может, толика вины за то, что приходится вот так объяснять очевидное. Взгляд его на мгновение скользнул в сторону — туда, где лежал Эшэ Лин. Скользнул и вернулся обратно, к Хуа Сэньлину. И в этом коротком движении было что-то от человека, который привык носить в себе тяжесть чужих обид и считать это чем-то само собой разумеющимся. — Хуа Сэньлин, — сказал он потом, и в голосе его появилась другая интонация — более живая, более человеческая, будто он наконец позволил себе отставить в сторону положенную по этикету маску, — а расскажи что-нибудь о человеке, которого ты ищешь? Я бывал во владениях Князя Пустоши. Кто знает, может быть, наши пути когда-нибудь пересекались незримо, и я смогу помочь с поиском. Так люди предлагают помощь не потому, что должны, а потому что иначе уже не могут. Потому что, увидев однажды в чужих глазах отблеск той самой тоски, которую сам носишь в себе, уже невозможно пройти мимо, сделав вид, что ничего не заметил. —... Юноша в маске замер. Как описать столь прекрасного человека? Как передать словами то, что жило в сердце трепетным пламенем? Голос его, обычно ровный, вдруг дрогнул. Смягчился. Стал тем, чем никогда не позволял себе быть на людях — живым. Словно лепесток, упавший на воду и оставшийся лежать на поверхности, не в силах утонуть и не в силах взлететь обратно. — Он...Элегантен и красив. Он замолчал. Взгляд его уплыл куда-то вдаль — за стену, за горизонт, туда, где этот человек всё ещё существовал, всё ещё ждал, всё ещё дышал одним с ним воздухом, пусть и в другом краю этой бескрайней земли. Маска скрывала лицо. Но тело — глупое, непослушное тело, которое не умело лгать так же искусно, как голос, — выдавало всё. Лёгкий наклон головы, будто он прислушивался к чему-то, чего никто кроме него слышать не мог. Пальцы сжались, просто вспомнив, как когда-то сжимались вокруг чего-то тёплого и живого. Едва уловимая дрожь в плечах — та самая, что рождается не от холода, а от слишком долго сдерживаемой нежности. Этот человек значил для него больше, чем он мог или хотел выразить. Больше, чем позволяли приличия. Больше, чем позволяла гордость. Больше, чем позволяла сама эта проклятая маска, за которой можно было спрятать лицо, но не душу. — Он... — снова заговорил Хуа Сэньлин, и голос его ушёл ещё глубже, ещё тише, став почти шёпотом. — Рядом с ним... моё сердце успокаивалось, а ум прояснялся. И в этом признании, сорвавшемся с губ почти против воли, было столько обнажённой, незащищённой правды, что становилось больно смотреть. Потому что только тот, кто долгие годы жил в вечном смятении, в вечной буре собственных демонов, мог так говорить о человеке, который стал для него тихой гаванью. — Он как тихий вечер после долгого дня. Когда он рядом, всё вокруг будто замирает. Его движения плавные, словно танцующий ветер, а голос... его голос похож на шёпот листьев в осеннем лесу. Он будто ловил ускользающие образы, пытаясь заключить невыразимое в слова. — Он красив, но не той красотой, что бросается в глаза. Его красота... она в деталях. В том, как он улыбается, чуть склонив голову, или в том, как его глаза светятся, когда он говорит о чём-то, что ему дорого. Он... он как луна, которая освещает тьму, не пытаясь её прогнать. Голос дрогнул. Хуа Сэньлин слегка отвернулся, словно стыдясь собственной откровенности. — С ним я чувствовал себя... другим. Более цельным. Он видел во мне то, чего я сам в себе не замечал. И... я хочу найти его. Я должен найти его. Синь Хуа слушал, не перебивая. Его глаза, обычно весёлые и беззаботные, сейчас отражали глубокое понимание. Он видел, как обычно сдержанный и холодный Хуа Сэньлин преображается, говоря об этом человеке. — Похоже, он действительно особенный человек, — тихо сказал он. И в его голосе не было ни капли насмешки, только искреннее участие. — Мы поможем тебе найти его. Хуа Сэньлин кивнул, но промолчал. Гуай Шао, до сих пор молча наблюдавший, наконец нарушил тишину: — Если он во владениях Князя Пустоши, то мы найдём его. Но если он стал игрушкой Куан Нюэ... Тебе сложно будет его у него отобрать, друг мой. Я бы сказал, что невозможно, скорей ты умрёшь. Хуа Сэньлин снова кивнул. — Я знаю. Но он того стоит. — Гуай Шао... — Вы уверены, Принц? — Да. — Хорошо. Гуай Шао развернулся и исчез в сгущающихся сумерках. — Господин Хуа, может прогуляемся? В лагере заканчивается вода, надо бы пополнить запасы, что скажете? Юноша улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое. — Хорошо. Они двинулись к озеру. Хуа Сэньлин шёл чуть позади, и в его походке — ровной, размеренной, ни на шаг не ускорившейся и не замедлившейся — внимательный глаз мог бы уловить едва заметную перемену. Словно человек, долго нёсший на плечах тяжёлый груз, наконец позволил себе на мгновение переложить его с одного плеча на другое. В голосе, которым он отвечал на случайные замечания спутника, всё ещё звучала привычная ровность, но где-то в подтексте, в тех неуловимых обертонах, что доступны лишь тому, кто умеет слушать молчание между словами, проскользнула тень облегчения. Лагерь оставался за спиной. Там, у костра, тени уже начали удлиняться, теряя чёткость очертаний, расползаясь по земле липкой вечерней мглой. Воздух с каждой минутой наливался холодом — той особой, пронзительной свежестью, что предшествует ночи в пустыне, когда песок, нагретый за день, начинает отдавать тепло небу, и каждый вдох становится глубже и легче. Синь Хуа первым достиг воды. Он присел на корточки у самого края — осторожно, почти благоговейно, будто приближался не к простому озеру. Пальцы его коснулись глади. В это мгновение случилось то, что случается всегда, когда человек вмешивается в совершенство природы: зеркальная поверхность дрогнула, пошла рябью, рассыпалась. Круги расходились от его руки медленно, величественно, унося с собой отражение его собственной тени. И тень эта — всего на миг, всего на одно короткое мгновение — распалась на сотни дрожащих осколков, прежде чем волны успокоились и позволили ей собраться вновь. Синь Хуа наполнил флягу, и несколько капель, сорвавшихся с горлышка, упали обратно в озеро. Они блеснули на лету — серебряными бусинами, выскользнувшими из невидимой нити, — и исчезли в тёмной глубине, оставив после себя лишь лёгкую рябь, что быстро растаяла, не оставив следа. Хуа Сэньлин стоял в нескольких шагах. Взгляд его скользил по барханам. Линии тянулись одна за другой, переплетались, расходились и снова сходились, чтобы через час исчезнуть бесследно. Мысли его были далеко. Не здесь, не у этого озера, не в этом вечере. Они блуждали в лабиринтах воспоминаний — тех самых, куда он запрещал себе заходить слишком часто, потому что знал: из некоторых лабиринтов нет выхода. Но что-то заставило его обернуться. Трудно сказать, что именно. Может быть, тихий всплеск воды. Может быть, игра света на закатной глади. А может быть, то шестое чувство, что просыпается в человеке, когда он не один в пустыне, когда рядом есть кто-то, чьё присутствие требует хотя бы краем глаза, хотя бы краем сознания отслеживать — всё ли в порядке. Он обернулся. Взгляд его упал на фигуру Синь Хуа, склонившегося над водой. И что-то в этой картине — в том, как тот сидел на корточках, в том, как вода стекала с его пальцев, в том, как закат золотил край его рукава, — заставило Хуа Сэньлина замереть на мгновение. А потом он медленно подошёл ближе. Он не знал, зачем. Ноги сами понесли его к воде, и только оказавшись у самого края, почти рядом с Синь Хуа, он остановился и заглянул в озеро. Вода отражала небо. Синева смешивалась с золотом, золото перетекало в пурпур, пурпур таял в лиловых сумерках — вся эта невероятная, невозможная красота закатного часа плескалась у его ног, переливаясь, дыша, живя своей собственной жизнью. И на мгновение — всего на одно короткое, украденное у реальности мгновение — ему показалось. Показалось, что в этих бликах, в этой игре света и тени, в этом танце золота и синевы он видит знакомые черты. Те самые. Что снились ему ночами. Что вставали перед глазами в самый неподходящий момент. Что жили под веками, не желая исчезать, несмотря на время, расстояния и саму безнадёжность этого поиска. Образ возник из ничего — и рассыпался в ничто. Как те узоры на песке, что ветер рисует лишь затем, чтобы стереть через час. Как отражение луны в воде, что дробится от малейшего дуновения ветра. Осталось лишь лёгкое сожаление. — Вода холодная. Я удивлён. Голос Синь Хуа разорвал тишину. Он встряхнул рукой, сбрасывая капли, и улыбнулся. Его глаза сверкнули любопытством. Хуа Сэньлина задержать взгляд на его лице дольше положенного? Просто вежливость? Или, может быть, в этом живом блеске чужих глаз, в этой простой, незамутнённой радости от того, что вода оказалась прохладной, ему почудилось что-то давно забытое? Что-то, чего он сам лишил себя много лет назад, спрятав лицо под маской, а душу — под слоями сдержанности и молчания? — Подземные воды, даже в жарком климате, сохраняют низкую температуру, так как меньше подвержены нагреву солнца. К тому же в оазисах обычно есть растительность, которая создает тень и защищает воду от прямого воздействия солнца. Это помогает ей оставаться прохладной. Голос его звучал ровно, почти монотонно. Почему люди, которые знают больше других, так часто говорят об этом бесстрастно? Может быть, потому что знания — тяжёлая ноша? Или потому что за каждым фактом, произнесённым вслух, стоит долгий путь проб и ошибок, о котором не расскажешь в двух словах, да и незачем? А может быть, дело в другом: чем глубже человек понимает устройство мира, тем яснее осознаёт, что слова всё равно не способны передать главного. И остаётся только одно — говорить ровно, сухо, по делу, оставляя всё остальное там, где ему и место: в тишине между фразами. Синь Хуа рассмеялся. Его смех прозвучал легко и непринуждённо. И опять невольно захотелось задуматься: отчего одни люди смеются часто и просто, а другие — почти никогда? От природы так вышло? Или жизнь учит по-разному: одного — открытости, другого — осторожности, одного — доверчивости, другого — вечному ожиданию подвоха? Может быть, дело даже не в жизни, а в том, кого ты встретил на своём пути. Кто согрел тебя своим теплом, а кто оставил после себя лишь холод, с которым ты так и не научился справляться иначе, кроме как отращивая броню там, где когда-то была живая кожа. — Хэ-хэ, как ты много всего знаешь! И правда — как? Откуда в человеке берётся эта спокойная, уверенная глубина знаний? Из книг, которые он перелистал ночами напролёт? Из долгих лет скитаний, когда каждый оазис, каждый колодец, каждая тень под чахлым деревом становились уроком, выученным на собственной шкуре? Или, может быть, из одиночества — того самого, что не оставляет выбора, кроме как научиться замечать всё самому, потому что некому подсказать, некому объяснить, некому разделить с тобой груз этого мира? Он поднялся, отряхивая руки. Взглянул на Хуа Сэньлина с восхищением, но в этом восхищении, если присмотреться, сквозила ещё какая-то тень. То ли вопрос без ответа, то ли догадка, которую он пока не решался облечь в слова. А может быть, просто удивление: как можно носить в себе столько всего и при этом оставаться таким... замкнутым? Таким недосягаемым? Хуа Сэньлин лишь слегка наклонил голову. Маска скрывала лицо, но разве маска может скрыть всё? В уголках его глаз заплясали едва уловимые искорки. Что это было? Смущение от чужого восхищения? Или та редкая, почти забытая улыбка, что прорывается наружу, когда кто-то вдруг замечает в тебе не только холод и отстранённость, но и что-то ещё? Последние солнечные лучи дрожали на поверхности — золотые паутинки, готовые вот-вот порваться. Синь Хуа невольно задумался: всё в этом мире так? Любая красота, любой свет, любое тепло — лишь на мгновение, лишь до первых звёзд, лишь до того, как ночь накроет землю своим чёрнотой? — Думаешь... смогу найти? Голос Хуа Сэньлина прозвучал тихо. Почти беззвучно. Так говорят слова, которые боишься произнести вслух, — потому что, прозвучав, они обретают вес, становятся настоящими, и тогда уже нельзя сделать вид, что вопроса не было. В его обычно бесстрастных глазах мелькнула тень уязвимости. Почему люди, которые кажутся самыми сильными, самыми несгибаемыми, самыми неприступными, в какие-то моменты становятся такими... хрупкими? Потому что за каждым «я справлюсь сам» прячется тихий, почти неслышный крик: «останься со мной, мне страшно»? И ещё один вопрос, самый главный: а тот, кого он ищет, — он сам знает, как сильно его ждут? Знает ли, что где-то в пустыне, у холодного озера, под сгущающимися сумерками стоит человек в маске и спрашивает у первого встречного, почти чужого человека: «Думаешь, смогу найти?» Наверное, не знает. Наверное, так и должно быть — потому что любовь, настоящая любовь, всегда живёт в тишине. В вопросах, на которые нет ответа. В надежде, которая держится на тоненькой ниточке, тоньше тех золотых паутинок заката, что дрожат на свинцовой воде. Вот-вот порвётся. Но пока держится. — Все пути когда-то сходятся. Я уверен, что и он тебя ищет. Мир не такой большой, каким кажется. Синь Хуа улыбнулся. Он говорил с такой убежденностью, будто мог одним словом развеять любые сомнения. — Принц, никогда бы не подумал, что демоны могут быть так проницательны. Хуа Сэньлин произнес это с легкой иронией, но в голосе слышалось искреннее удивление. Его пальцы непроизвольно сжали край плаща. — Что вы... Помощь нужна всем. Хуа Сэньлин стоял молча, пока его внимание не привлекла тонкая нить, запутавшаяся в темных волосах Синь Хуа. — У вас что-то застряло в волосах. Могу ли я это убрать? — А? Правда? А я и не заметил. Да, буду благодарен. Синь Хуа повернул голову. Его каштановые волосы рассыпались по плечам, словно шелковистый водопад. Хуа Сэньлин осторожно протянул руку. Его пальцы едва коснулись пряди, но нить не поддавалась, будто вплелась в сами волосы. — Сильно застряло. Вероятно, придётся срезать. — Хорошо, только... — Да, я постараюсь срезать меньше волос. — Хэ-хэ, вы, как всегда, проницательны. Он опустился на берег, песок мягко подался под его весом. Хуа Сэньлин порылся в рукаве, и оттуда появился нож — изящный, с рукоятью, украшенной тонкой резьбой. Юноша занёс его над головой Синь Хуа... — Эй Чжи, ты здесь?! Я... Как всегда кто-то пришёл в самый неподходящий момент! И ведь теперь ни за что не докажешь, что это было совершенно не то, о чём этот внезапно появившийся тип подумает в первую очередь. И ведь действительно, как тут не подумать всякого? Ночь, берег озера, они одни, один склонился над другим, в руке что-то блестит... Пугающая картина, ничего не скажешь. Особенно если не знать про дурацкую нитку, которая во всём и виновата. Всё произошло за одно мгновение. Одно-единственное мгновение, которого хватило, чтобы мир перевернулся с ног на голову и рассыпался в прах. Клинок. Длинный, острый, холодный. В руке Хуа Сэньлина. Над головой Синь Хуа. В мозгу у Второго Принца что-то щёлкнуло, громко и окончательно, слово сломался позвонок. Всё прочее: мысли, боль, усталость сгорело в одночасье, сметённое ослепляющей, всепоглощающей волной ярости. Это был ужас, гнев и отчаяние, слившиеся воедино. Он даже не понял, как двинулся с места. Тело среагировало само, рванувшись вперёд с такой силой, что кости затрещали. Он врезался в Хуа Сэньлина с таким напором, что тот рухнул на землю. Песок взметнулся вокруг них, как бурная волна. — Твоя жизнь закончится здесь! Голос Эшэ Лина прозвучал хрипло сквозь стиснутые зубы. Его пальцы впились в горло Хуа Сэньлина. Воздух вокруг них разом застыл. Хуа Сэньлин не сопротивлялся. Глаза юноши расширились от шока. Пальцы сжали запястье Эшэ Лина. Клинок всё ещё был зажат в другой руке, но он не торопился его использовать. — Ты ошибаешься, — его голос прозвучал резко. Синь Хуа вскочил на ноги, кровь отхлынула от его лица, а губы побелели. — Эшэ, стой! Он... он не делал ничего! Стой! Но Эшэ Лин не слышал ни слов, ни ветра, ни плеска воды о берег. Его сознание, если можно назвать сознанием то состояние, в котором человек перестаёт быть собой и становится лишь сосудом для чужой, давно прошедшей боли — его сознание затянуло в воронку. В ту самую воронку, что образуется, когда прошлое настигает тебя и не спрашивает, готов ли ты встретиться с ним снова. В тот самый момент, когда он увидел лезвие над головой Синь Хуа. — Ты... Ты хотел его убить..! — прошипел он, пальцы впивались в горло Хуа Сэньлина глубже. Хуа Сэньлин не стал тратить силы на слова. Его лицо уже начало синеть от нехватки воздуха. Внезапно он резко упёрся ногой в живот Эшэ Лина и с силой оттолкнул, вырываясь из захвата. Эшэ Лин зашатался, болезненный спазм сковал его тело. Жар лихорадки ослабил мышцы. Он на мгновение потерял равновесие. Хуа Сэньлин не упустил шанса: перекатившись в сторону, он схватил упавший нож и метнул его в противника. Лезвие просвистело рядом с виском Эшэ Лина, оставив тонкую кровавую полосу, но он даже не дрогнул. — Ты... — прохрипел он и бросился вперёд. Хуа Сэньлин попытался увернуться, но скорость Эшэ Лина, даже ослабленного, была пугающей. Удар в солнечное сплетение заставил его согнуться, а следующий резкий удар коленом в лицо отправил его на землю. Разум Хуа Сэньлина кричал: «Защищайся!», но тело, только что пережившее наваждение у озера, двигалось медленно, словно во сне. А этот обезумевший от жара и ревности человек дрался с неистовством загнанного тигра. Но мог ли он винить его за это? Кровь хлынула из носа, но Хуа Сэньлин не сдавался. Он резко выбросил ногу, целясь в колено Эшэ Лина. Тот дёрнулся, но не успел избежать удара. Хруст раздался, но вместо крика боли из его груди вырвался хриплый смех. — Слабак! — Второй Принц хрипло выдохнул, впиваясь пальцами в волосы врага. Тело Хуа Сэньлина обмякло. Мир поплыл перед глазами. Звуки стали приглушенные. Но перед тем, как погрузиться во тьму, он успел увидеть, как Синь Хуа бросается между ними, хватая Эшэ Лина за руку. — ХВАТИТ! — крикнул Синь Хуа, его голос дрожал. Взгляд Второго Принца дрогнул, ярость на миг отступила. Он шагнул назад, а потом... Его ноги подкосились, и он рухнул на землю. Слабость, лихорадка и ярость — всё слилось в один последний удар. Сколько может выдержать человек? Сколько раз можно черпать из колодца собственных сил, прежде чем колодец иссякнет? Эшэ Лин черпал долго. Очень долго. Он черпал ярость, когда легче было заплакать. Он черпал память, когда легче было забыть. Он черпал готовность защищать, когда легче было отвернуться. И вот колодец опустел. В один миг. Без предупреждения. Без права на второй шанс. Наступила тишина. Только тяжёлое дыхание Синь Хуа нарушало её, пока он с ужасом смотрел на двух поверженных мужчин — одного оглушённого, другого — в забытьи. Не прошло и минуты, как из-за насыпи песка вырвались Гуан Фэн и Гуай Шао. Их лица были искажены тревогой. — Ваше Высочество! — Гуан Фэн первым заметил его, но взгляд тут же скользнул по лежащим телам. — Что с ними? Гуай Шао, не теряя ни секунды, бросился к Эшэ Лину, опустившись на колени рядом. Его пальцы легли на руку. Пульс неровный, но есть. Кожа обжигающе горячая. — Он в огне... — прошептал он, сжимая зубы. — Лихорадка, и, судя по всему, он ещё и дрался. Гуан Фэн тем временем наклонился над Хуа Сэньлином. Тот начал приходить в себя, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. — Что здесь произошло? — Гуан Фэн резко повернулся к Синь Хуа. Синь Хуа стоял, словно окаменевший. Его пальцы дрожали. — Это ошибка! — Синь Хуа мотнул головой — Эшэ... он увидел нож и подумал... что господин Хуа... меня... хочет... Гуай Шао резко поднял голову. — Эшэ, конечно, импульсивен, но в таких вопросах редко ошибается. А вы уверены, что это неправда? — он кивнул на Хуа Сэньлина, который с трудом поднялся на локти, касаясь пальцами окровавленного носа. — Я... не собирался... — Хуа Сэньлин хрипло кашлянул, но Гуан Фэн резко поднял руку, заставив его замолчать. — Позже. Сначала разберёмся со Вторым Принцем. Он наклонился, подхватив безвольное тело Эшэ Лина. Тот был лёгким — слишком лёгким, болезнь и истощение сделали своё дело. — Гуай Шао, помоги. Гуай Шао кивнул, поддерживая Эшэ Лину голову, пока Гуан Фэн поднимал его. — Мы отнесём его в лагерь. Принц, идите с нами. — Гуан Фэн бросил взгляд на Хуа Сэньлина. — А ты... если сможешь идти, иди. Если нет — оставайся тут. Но если попробуешь что-то... Он не договорил. В его глазах было предупреждение. Хуа Сэньлин медленно поднялся, шатаясь. — Я понял. Гуан Фэн выдыхнул и, не сказав больше ни слова, развернулся, неся Эшэ Лина к лагерю. Гуай Шао шёл рядом, прикрывая их тыл. Синь Хуа колебался, глядя на Хуа Сэньлина. — Ты... ты дойдешь сам? Тот усмехнулся, вытирая кровь с губ. — Меня и хуже били. Синь Хуа кивнул и, бросив последний взгляд на место схватки, побежал догонять остальных.