По ту сторону дождя

Тронный зал сиял огнями. Сегодня здесь было особенно много светильников — магических, горящих голубоватым пламенем, и обычных, свечных, от которых воздух наполнился тёплым, медовым запахом воска. Столы ломились от угощений. Слуги сновали между гостями, разнося вино и закуски. В центре зала, на специальном возвышении, уже расположились музыканты — тихо настраивали инструменты, готовясь к представлению. Синь Хуа вошёл в зал, когда пир был уже в разгаре. Он получил приказ отца явиться и не смел ослушаться, хотя сердце его было не на месте. Вчерашняя сцена с Эшэ не выходила из головы. Он до сих пор чувствовал запах крови, видел перед глазами разбитый кулак брата и его глаза — полные такой боли, что хотелось закричать. Рядом с ним, чуть позади, шёл Хуа Сэньлин. Он тоже получил приглашение — точнее, приказ — присутствовать. Князь Пустоши, кажется, заинтересовался этим «трофеем» сына, и теперь Хуа Сэньлин не знал, чего ждать от вечера. Его лицо, как всегда, оставалось спокойным, но внутри всё сжималось от нехороших предчувствий. — Садитесь сюда, — указал им стражник на места неподалёку от трона. — Владыка велел, чтобы вы были поближе. Синь Хуа опустился на подушку, чувствуя, как пол под ним словно уходит из-под ног. Хуа Сэньлин сел рядом, чуть сбоку. И оба устремили взгляды на возвышение, где уже восседал Князь Пустоши. Князь был в хорошем расположении духа. Он пил вино, переговаривался с приближёнными, изредка поглядывал на вход в зал — ждал кого-то. Синь Хуа проследил за его взглядом и задался вопросом: Где Эшэ? Почему его до сих пор нет? Музыканты заиграли. На возвышение выпорхнули девушки — лёгкие, как мотыльки, в струящихся шёлковых одеждах. Они закружились в танце, и их движения завораживали: плавные изгибы рук, грациозные повороты, взмахи длинных рукавов, разрезающих воздух. Гости зааплодировали, кто-то поднял чашу за здоровье Князя. Князь Пустоши подозвал Синь Хуа жестом. Тот поднялся, подошёл к трону, опустился на колени. — Ты хорошо справился в походе, — произнёс Князь Пустоши, не глядя на него. — Принёс пламя. Я доволен. — Благодарю, отец. — Сегодня в твою честь будет танец, — Князь Пустоши усмехнулся. — Особый танец. Думаю, тебе понравится. Синь Хуа нахмурился, но ничего не сказал. Он вернулся на своё место, и Хуа Сэньлин, заметив его беспокойство, тихо спросил: — Что-то не так? — Не знаю. Но мне это не нравится. Танец девушек подходил к концу. Они замерли в изящной позе, поклонились и под аплодисменты упорхнули за кулисы. Музыка стихла, но лишь на мгновение. Затем зазвучала снова, медленная, тягучая, с глубокими басами, от которых вибрация проходила по всему телу. И в этот момент в зал вошёл Эшэ Лин. Синь Хуа не узнал его сначала. Настолько не похож был этот человек на того, кого он знал, на того, с кем сражался плечом к плечу, на того, кто вчера с такой болью в глазах разбил кулак о стену рядом с его лицом. Эшэ Лин шёл медленно, плавно, как будто плыл по воздуху. Украшения звенели при каждом шаге, и этот звон разносился по залу, заглушая даже шёпот гостей. Полупрозрачный шёлк облегал его тело, не скрывая ничего — ни широких плеч, ни узкой талии, ни длинных ног, ни гладкой кожи, на которой играли отблески огней. В зале стало тихо. Совсем тихо. Даже музыканты на мгновение сбились, но быстро опомнились и продолжили играть. Гости смотрели. Все. Стражники у стен, слуги, разносящие вино, приближённые Князя — все взгляды были прикованы к этой фигуре, плывущей к центру зала. Кто-то сглотнул, кто-то затаил дыхание, кто-то невольно подался вперёд, чтобы лучше видеть. Князь Пустоши улыбался. Он сидел на троне, откинувшись на спинку, и с явным удовольствием наблюдал за произведённым эффектом. Эшэ Лин остановился в центре возвышения, чувствуя, как сотни взглядов впиваются в его тело, обнажённое под тонким шёлком, ощущая кожей каждый из этих взгляд. Свет бесчисленных светильников заливал зал, и в этом свете негде было спрятаться, негде укрыться, негде стать невидимым. Он поднял глаза на отца. Князь Пустоши улыбался — той самой улыбкой, которую Эшэ ненавидел больше всего на свете. Улыбкой победителя. Улыбкой хозяина, который только что доказал свою власть над непокорным сыном. И в этот момент взгляд Эшэ скользнул в сторону. Он не искал его. Он вообще ничего не искал. Просто глаза сами собой, повинуясь какому-то внутреннему, неосознанному движению, переместились чуть левее, туда, где сидели приглашённые гости, где места у трона считались почётными, где... Эшэ Лин замер. Синь Хуа. Он сидел там. Совсем близко. Так близко, что юноша видел каждую чёрточку его лица — широко распахнутые глаза, побелевшие губы, побелевшие так, что алый от вина рот казался пепельным. Синь Хуа смотрел на него. Смотрел так, словно перед ним не танцор, не старший брат, не Второй принц, а призрак, явившийся из самого страшного кошмара. А рядом с ним... Эшэ Лин перевёл взгляд на Хуа Сэньлина. И внутри что-то оборвалось. Хуа Сэньлин сидел чуть поодаль, но тоже близко. Его лицо, обычно невозмутимое, спокойное, почти безразличное ко всему происходящему, сейчас изменилось. Всего на миг, на одно неуловимое мгновение на нём проступило что-то, что Эшэ не ожидал увидеть. Сожаление. Не насмешка. Не торжество. Не злорадство. А сожаление. И сочувствие. Такое искреннее, такое человеческое, что Эшэ Лину на секунду показалось — он ослышался, обознался, принял желаемое за действительное. Но нет. Хуа Сэньлин смотрел на него и не отводил взгляда. В его тёмных, глубоких глазах отражался свет светильников. И в этом свете читалось то, чего Эшэ Лин никак не ожидал от человека, которого считал врагом, шпионом, угрозой. Он понимал. Это понимание ударило сильнее, чем любой удар, сильнее, чем взгляды стражников, чем улыбка отца, чем осознание собственного унижения. Хуа Сэньлин, этот человек, которого юноша ненавидел всем сердцем, за которым следил с подозрением, которого готов был убить за одно лишь присутствие рядом с Синь Хуа — он смотрел на него сейчас и понимал. Понимал, что значит стоять здесь, в этой одежде, под этими взглядами. Понимал, что значит быть сломленным, но продолжать держать спину прямо. Понимал, что значит танцевать, когда внутри всё кричит от боли. Эшэ Лин почувствовал, как подкашиваются ноги. Не физически — нет, тело продолжало стоять ровно, украшения не звенели, дыхание не сбилось. Но внутри, где-то глубоко, там, где он прятал самое хрупкое, самое уязвимое, что в нём оставалось, — там что-то надломилось. Треснуло. Показало миру тонкую, едва заметную трещину. И этот надлом увидели трое. Князь Пустоши, который сидел на троне и улыбался, — он видел только внешнее. Только то, что его сын замер на мгновение дольше, чем следовало. Он принял это за неуверенность, за страх, за то, что должен был чувствовать любой, кого поставили на колени перед толпой. И его улыбка стала шире. Синь Хуа видел больше. Он видел, как дрогнули ресницы Эшэ, как побелели костяшки пальцев, спрятанных в длинных рукавах, как напряглась шея, сдерживая судорогу, которая грозила вырваться наружу. Сердце Синь Хуа сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Ему хотелось вскочить, подбежать, закрыть собой, увести, спрятать от всех этих глаз. Но тело не слушалось, прикованное к месту тяжестью этикета и собственным бессилием. А Хуа Сэньлин... Хуа Сэньлин просто смотрел. И в его взгляде не было ни жалости — той жалости, которая унижает сильнее любой насмешки, — ни торжества, ни злорадства. Только понимание человека, который сам когда-то стоял на краю пропасти и знает, как выглядит этот край изнутри. Эшэ Лин стоял посреди зала, и время для него исчезло. В ушах зазвенело. Он смотрел на Синь Хуа и видел в его глазах боль. Свою боль, отражённую в чужих зрачках. Он смотрел на Хуа Сэньлина и видел в его глазах понимание. То, чего не ждал, не просил, не хотел получать от этого человека. И в этот момент — всего на одно неуловимое мгновение — маска дала трещину. В глазах Эшэ мелькнуло что-то живое. Не пустота, которую он нёс с собой с самого утра, не холодная отстранённость, которой защищался от мира, а что-то настоящее. А потом маска вернулась на место. Эшэ Лин опустил ресницы, скрывая всё, что могло выдать его, и медленно поднял руки. Рукава с бубенцами взметнулись в воздух, и звон их разнёсся по залу, заглушая тишину, заглушая мысли, заглушая всё, что только что произошло. Музыка заиграла громче, и он начал танцевать. Синь Хуа смотрел на танец и не мог дышать. Он видел, как двигается Эшэ — плавно, текуче, как вода в горном ручье, как дым над костром, как что-то неземное, нечеловечески прекрасное. Каждое движение было отточено до совершенства, каждый жест дышал грацией, от которой захватывало дух. Длинные рукава взлетали в воздух, описывая замысловатые круги, бубенцы звенели в такт музыке. Тело изгибалось, открывая взглядам то, что должно быть скрыто, и не скрывая ничего. Это было невыносимо красиво. И невыносимо больно. Потому что Синь Хуа видел не танец. Он видел Эшэ — того самого Эшэ, который в пустыне шёл рядом, когда мир рушился, который убил Князя Ло одним ударом, который вчера с такой яростью ударил кулаком о стену рядом с его лицом. И сейчас этот Эшэ танцевал перед сотней чужих глаз, и в каждом его движении читалось не желание танцевать, а необходимость. Приказ. Цепь, которая была надета на него с детства и которую он так и не смог сбросить. Ему хотелось закричать. Хотелось вскочить и остановить это безумие. Хотелось вырвать Эшэ из этого кошмара, увести куда-нибудь, где нет этих взглядов, этой музыки, этого унижения. Но он сидел. Сидел и смотрел, как тот, кого он любит, танцует свою боль на глазах у всех. Рядом с ним Хуа Сэньлин сидел неподвижно. Его лицо, обычно такое спокойное, сейчас было бледнее обычного. Глаза не отрывались от танцующей фигуры, и в них читалось то, что Синь Хуа не ожидал увидеть в своём спутнике. Скорбь. Не жалость. Жалость была бы оскорбительной. А скорбь — скорбь по тому, кто стоит на возвышении и танцует, хотя внутри него всё кричит от боли. Скорбь по тому, кто потерял себя в этом танце, кто стал игрушкой в чужих руках, кто не может вырваться. Хуа Сэньлин знал это чувство. Знал слишком хорошо. Он перевёл взгляд на Синь Хуа и увидел в его глазах то же самое. Ту же боль, то же бессилие, ту же любовь, которая сейчас разрывала сердце на части. — Не смотрите так, — прошептал Хуа Сэньлин еле слышно. — Он почувствует. Синь Хуа вздрогнул и перевёл взгляд на Второго Принца. И правда — на одно мгновение глаза танцора встретились с его глазами, и в этом взгляде было что-то такое, от чего сердце остановилось, а потом забилось с новой, бешеной силой. Синь Хуа не отвернулся. Эшэ танцевал. И с каждым движением, с каждым поворотом, с каждым взмахом рукавов он чувствовал на себе этот взгляд. И почему-то, вопреки всему, вопреки стыду, вопреки унижению, этот взгляд не жёг, а держал на плаву. Не давал утонуть в пустоте. Танец подходил к концу. Музыка становилась всё быстрее, всё отчаяннее. И Эшэ Лин двигался в такт ей, выкладываясь без остатка, словно хотел вытанцевать из себя всю боль, весь стыд, всё, что накопилось за эти годы. Рукава взлетали всё выше, бубенцы звенели всё громче, тело изгибалось в немыслимых позах, открытое всем, уязвимое, прекрасное. И когда музыка стихла так же внезапно, как началась, Эшэ замер в последней позе — руки в стороны, голова откинута назад, волосы касаются пола, грудь вздымается от тяжёлого дыхания. В зале повисла тишина. А потом грянули аплодисменты. Второй Принц медленно, очень медленно, словно каждое движение стоило ему невероятных усилий, выпрямился. Он повернулся к отцу, ожидая приказа уйти, ожидая, что сейчас его отпустят, и он сможет наконец скрыться от всех этих глаз. Князь Пустоши поднялся с трона. Медленно спустился к нему, остановился в шаге. Посмотрел в глаза. Взял за подбородок, поворачивая лицо сына то в одну, то в другую сторону, словно рассматривая дорогую вещь. — Хорошо, — произнёс он. — Очень хорошо. Ты оправдал мои ожидания. Эшэ молчал. Смотрел куда-то сквозь отца, сквозь стены, сквозь этот мир. Но краем глаза, боковым зрением, он всё ещё видел Синь Хуа. Видел, как тот сидит, не в силах пошевелиться, и смотрит на него. Видел, как Хуа Сэньлин положил руку ему на плечо, от чего внутри Эшэ что-то перевернулось. — Можешь идти, — разрешил Князь. Эшэ Лин развернулся и пошёл к выходу. Украшения звенели, бубенцы на рукавах позвякивали, и в этом звоне слышалось что-то другое — не музыка, а лязг цепей, которые он носил на себе всю жизнь и которые сегодня стали видимы всем. Проходя мимо того места, где сидели Синь Хуа и Хуа Сэньлин, он на мгновение задержал шаг. Всего на мгновение. Даже не повернул головы. Но Синь Хуа услышал — услышал то, что не было сказано вслух. «Останься. Не уходи. Я не хочу быть один». А потом Эшэ исчез за дверями, и зал снова взорвался гулом голосов, обсуждений, восхищённых возгласов и шуток. Синь Хуа поднялся. Забыв о приличиях, забыв о том, что на него смотрят, забыв обо всём на свете, он направился к выходу. Хуа Сэньлин не стал его останавливать. Он только проводил его взглядом и остался сидеть на месте, прикрывая отход, отвлекая внимание тех, кто мог бы задать лишние вопросы. Но внутри у Хуа Сэньлина всё дрожало. Потому что он увидел сегодня то, что не должен был видеть. Он увидел Эшэ Лина — не принца, не врага, не подозреваемого, а просто человека. Человека, которого ломают, но который не сдаётся. И впервые за долгое время Хуа Сэньлин задал себе вопрос: а действительно ли он враг? И действительно ли он заслуживает той ненависти, которую Эшэ к нему испытывает? Ответа не было. Был только звон бубенцов, всё ещё звучащий в ушах, и образ танцующего принца, застывший перед глазами. Эшэ Лин шёл по коридору. Шёл, не разбирая дороги. Ноги несли его сами. Память тела вела к покоям, хотя сознание было где-то далеко, в том месте, куда не достают ни боль, ни унижение. Он вошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Всё тело дрожало. Руки тряслись так сильно, что он не мог их унять. Дыхание сбивалось. Вырывалось из груди короткими, рваными всхлипами. Он попытался взять себя в руки, попытался вспомнить, кто он, но воспоминания рассыпались, не складывались в целое. Перед глазами всё ещё стоял зал. Эти лица. Эти взгляды. Улыбка отца. Аплодисменты. И собственное тело, извивающееся в танце, открытое всем, униженное, проданное за несколько минут фальшивого восхищения. Эшэ зажал рот рукой, чтобы не закричать. Когда в дверь постучали, он даже не пошевелился. — Эшэ, — раздался голос Синь Хуа. Тихий, взволнованный. — Эшэ, открой. Пожалуйста. Он не ответил. Не мог. Голос застрял где-то в горле, смешался со слезами и превратился в комок, который невозможно было проглотить. — Эшэ, я знаю, что ты там. Я слышу тебя. Открой, прошу. Стук повторился. Тише, но настойчивее. — Если ты не откроешь, я выломаю дверь. Мне всё равно, что скажут стражники. Мне всё равно, что подумает отец. Я не уйду. Эшэ Лин закрыл глаза. Сил не было. Ни на что. Ни на сопротивление, ни на гнев, ни даже на страх. Он протянул руку, отодвинул засов. Дверь приоткрылась. Синь Хуа вошёл внутрь, быстро закрыл за собой и замер, увидев Эшэ на полу, в этой одежде, с размазанным по щекам макияжем и полными блеска глазами. — Эшэ... Синь Хуа схватил с кровати одеяло, накрыл им дрожащего человека. После опустился рядом на колени. Протянул руку, коснулся плеча. Эшэ не отшатнулся. Не ударил. Не закричал. Он просто сидел, позволяя этому прикосновению быть, позволяя кому-то быть рядом. — Я здесь, — прошептал он. — Я рядом. Ты не один. Эшэ Лин молчал. Его тело вздрагивало от боли, но звуков не было. Только дрожь, передающаяся Синь Хуа, только тихие, почти неслышные всхлипы. — Прости, — прошептал Эшэ вдруг. Голос его был хриплым, сломанным. — За вчерашнее. За то, что ударил рядом с тобой. За то, что... — Тихо, — Синь Хуа прижал его крепче. — Ничего не говори. Не надо. Они сидели так долго. Комната погружалась во тьму — свечи давно погасли, и только лунный свет пробивался сквозь щель в занавесках, рисуя на полу серебряные полосы. Где-то вдалеке ещё слышались отголоски пира — смех, музыка, голоса. Эшэ дышал. Синь Хуа считал вдохи. Слишком частые. Слишком поверхностные. Рваные, как будто каждое движение лёгких причиняло боль. — Сними это, — сказал вдруг Синь Хуа. — Тебе станет легче. Эшэ не ответил. Даже не пошевелился. Синь Хуа повернул голову. В темноте он почти не видел лица — только силуэт, только блеск глаз, смотрящих куда-то в пустоту. И шёлк. Этот проклятый шёлк, который переливался даже в темноте, ловил крохи лунного света и переигрывал ими, как насмешка. — Эшэ. — Синь Хуа потянулся к его запястью. — Позволь мне. Пальцы сомкнулись на тонкой кости. Эшэ вздрогнул — всем телом, крупной дрожью, которую невозможно было скрыть. Синь Хуа сжал запястье крепче. Синь Хуа потянулся к его голове. Украшения — эти бесконечные шпильки, заколки, подвески — тускло блестели в темноте. Он нащупал первую. Потянул. Эшэ перехватил его руку. Резко. Сильно. Пальцы впились в запястье Синь Хуа так, что хрустнули кости. — Я сказал, не трогай. Голос был тихий, почти шёпот. Но в этом шёпоте звенело такое, от чего у Синь Хуа похолодела спина. Эшэ был опасен всегда. Но сейчас, сломленный, загнанный в угол, раздавленный — сейчас он был опасен так, как бывает опасен зверь, у которого отняли всё, кроме клыков. Синь Хуа не отдёрнул руку. Не попытался вырваться. Он просто замер, позволяя этой хватке быть, позволяя Эшэ чувствовать сопротивление своей плоти, живое тепло под пальцами. — Хорошо, — сказал он так же тихо. — Не трогаю. Синь Хуа ждал. Не двигался. Не дышал почти. Просто давал Эшэ время — столько, сколько нужно. Минута. Две. Пять. Рука Эшэ соскользнула с его запястья. Упала на колено, безвольно, как чужая. Синь Хуа снова потянулся к украшениям. Медленно. Осторожно. Нащупал первую шпильку, потянул — длинная, нефритовая, с серебряной подвеской, она выскользнула из волос с тихим шелестом. Эшэ дёрнулся, но не остановил. Вторая. Третья. Четвёртая. Волосы Эшэ рассыпались по плечам, падая на шёлк накидки, путаясь в складках. Синь Хуа запустил в них пальцы — распутывая, разглаживая, просто касаясь. Эшэ сидел неподвижно. Только дыхание — всё ещё неровное, всё ещё слишком частое. Синь Хуа потянулся к поясу. Тяжёлый, усыпанный зелёными камнями под цвет его глаз, он сжимал талию, впивался в кожу даже сквозь ткань. Пряжка не поддавалась — пальцы скользили по металлу, не находя зацепки. — Поможешь? Эшэ молчал. Но через мгновение его руки — всё ещё дрожащие — накрыли руки Синь Хуа. Холодные пальцы нащупали застёжку, нажали. Пояс разомкнулся, упал на пол с тяжёлым звоном. Синь Хуа выдохнул. Сам не заметил, что задерживал дыхание. Дальше — браслеты. С запястий. Снимать пришлось долго — тонкая работа, каждый замочек отдельно. Эшэ не помогал, но и не мешал. Сидел, позволяя делать с собой что угодно, и это было страшнее любого сопротивления. Браслеты со щиколоток. Синь Хуа опустился на колени, взял его ногу в руки — через шёлк штанов чувствовалось, как дрожит икра. Расстегнул один. Второй. Отложил в сторону. Теперь одежда. Синь Хуа помедлил. Верхняя накидка — расшитая серебром, с глубоким вырезом, открывающая грудь — держалась на тонких завязках. Он потянул за одну. Узел поддался не сразу. Пальцы не слушались, дрожали не хуже, чем у Эшэ. — Не надо, — тихо сказал Эшэ. Синь Хуа замер. Посмотрел на него — в темноте лица почти не видно, только блеск глаз, смотрящих куда-то в сторону. — Почему? — Потому что... — Эшэ запнулся. Сглотнул. — Потому что тогда я... Он не договорил. Синь Хуа понял и без слов. — Тогда ты останешься со мной, — закончил он за него. — Только со мной. Без этого. Без всего этого. Он потянул вторую завязку. Ткань скользнула с плеч, открывая кожу — бледную, покрытую мурашками, с выступающими ключицами. Синь Хуа отбросил накидку в сторону. Теперь на Эшэ остались только тонкие штаны — почти прозрачные, не скрывающие ничего. Эшэ сидел, не двигаясь. Смотрел в стену. Руки лежали на коленях безвольно, пальцы подрагивали. Синь Хуа потянулся к его лицу. Коснулся щеки — мокрая. Слезы? Нет. Просто пот. Или что-то другое. Пальцы скользнули выше, к вискам, погладили — легонько, едва касаясь. — Ложись, — сказал он. — На кровать. Эшэ не шевельнулся. Синь Хуа поднялся. Взял его под мышки — Эшэ был тяжёлым, несмотря на худобу, всё тело обмякло, не желало подчиняться. Синь Хуа напрягся, приподнял, перетащил на кровать. Эшэ рухнул на постель, даже не попытавшись помочь. Синь Хуа наклонился над ним. В темноте лицо Эшэ было белым пятном — глаза закрыты, губы сжаты в тонкую линию, под глазами тени, каких не бывает у здоровых людей. — Сними всё, — вдруг сказал Эшэ. Не открывая глаз. Голос был мёртвый и плоский. — Сними, если хочешь. Мне всё равно. Синь Хуа замер. — Нет, — ответил он. — Не всё равно. Тебе не всё равно. И мне не всё равно. Он потянулся к поясу штанов. Тонкий шёлк, завязки на бёдрах. Дёрнул — ткань поддалась, соскользнула, открывая длинные ноги, бледные в лунном свете, с выступающими мышцами и тёмными пятнами синяков. Эшэ лежал неподвижно, позволяя раздевать себя, и это было хуже всего. Синь Хуа стащил штаны до конца. Отбросил на пол. Теперь Эшэ был совсем голым — прекрасным, беззащитным, сломленным. Тело воина, которое сегодня использовали как игрушку. Синь Хуа накрыл его одеялом. Просто накрыл — до подбородка, укутал со всех сторон. Эшэ не открывал глаз, но дыхание снова изменилось. Синь Хуа лёг рядом. Поверх одеяла, прижавшись боком к его боку, положив руку туда, где под тканью угадывалось плечо. Эшэ молчал. Но дыхание со временем выравнивалось. Медленно, с трудом, но выравнивалось. Синь Хуа начал растирать его плечо. Через одеяло — просто водил ладонью взад-вперёд, создавая тепло, создавая движение, создавая что-то, за что можно зацепиться, когда внутри всё плывёт. Потом спустился ниже — к руке, к локтю, к запястью. Взял ладонь Эшэ в свою — холодную, безжизненную — и начал массировать каждый палец, растирать между своими ладонями, дышать на них теплом. Эшэ не сопротивлялся. Лежал с закрытыми глазами, позволяя делать с собой всё. Только дыхание становилось всё глубже, всё спокойнее, всё больше похоже на дыхание живого человека, а не на смерть зверя. — Холодно, — сказал вдруг Эшэ. — Знаю, — ответил Синь Хуа. — Сейчас пройдёт. Он отпустил руку, приподнялся, стянул с себя верхнюю одежду. Остался в одном нижнем халате. Снова лёг рядом, теперь уже вплотную, прижавшись тёплой кожей к одеялу, к плечу Эшэ, к его боку. Эшэ молчал. Но через минуту — или через вечность — его рука под одеялом шевельнулась. Нащупала руку Синь Хуа, ту, что лежала сверху. Пальцы сплелись. Синь Хуа сжал его ладонь в ответ. Потом Эшэ перевернулся. Медленно, как будто принял решение, которое откладывал всю жизнь. Синь Хуа не успел моргнуть, а Эшэ уже прижался к нему всем телом, уткнулся лицом в плечо, впился пальцами в ткань халата на его спине. Горячее дыхание обожгло кожу. Синь Хуа замер. Боялся дышать. Боялся пошевелиться. Боялся, что это сон, что Эшэ сейчас отпрянет, ударит, закричит. Но Эшэ не отпрянул. Только прижался крепче, почти до боли, пряча лицо, пряча глаза, пряча всё, что нельзя показывать. И затих. Синь Хуа медленно, очень медленно обнял его в ответ. Одной рукой — ту, что оказалась свободной. Притянул ближе. Зарылся носом в спутанные волосы, пахнущие потом, благовониями и цветами. — Эшэ... Эшэ не ответил. Они лежали так долго. Луна сдвинулась за окном. А потом Синь Хуа провалился в тяжёлый сон без сноведений. И Эшэ — следом. Впервые за много лет — не один.