По ту сторону дождя

Утром следующего дня Эшэ Лин проснулся от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Он не открывал глаз. Тело было тяжёлым. Голова была мутной от вчерашнего. Он помнил, как разнёс комнату в приступе ярости, как сжигал ци, пока не выдохся, как потом просто лежал на кровати, глядя в потолок и пытаясь не думать. Не думать об отце. Не думать о Синь Хуа. Не думать о Хуа Сэньлине. — Ваше Высочество, — раздался голос за дверью. Один из стражников. — Князь Пустоши требует вас к себе. Эшэ Лин открыл глаза. В комнате было серо. Рассвет только начинался. Тусклый свет едва пробивался сквозь занавешенные окна. Он сел на кровати. Провёл рукой по лицу. Пальцы всё ещё слегка дрожали. — Передай отцу, что я приду, когда сочту нужным. — Владыка Пустоши велел передать, что если вы не явитесь добровольно, он пришлёт стражу. Конечно. Вот оно. С первого же дня в этих стенах отец напоминает, кто здесь Владыка. Он медленно поднялся. Накинул верхний халат прямо поверх нижнего, в котором спал, и направился к двери. Расчёсываться, приводить себя в порядок не было ни желания, ни сил. Пусть видит. Пусть смотрит на своего сына — растрёпанного, уставшего, с тёмными кругами под глазами. Может, хоть это заставит его испытать хоть каплю... Впрочем, о чём это он. Князь Пустоши не испытывал ничего, кроме холодного расчёта. Они шли по до боли знакомому коридорам. Эшэ Лин не смотрел по сторонам, но краем глаза замечал, как слуги и стражники при виде него отводят взгляды, прижимаются к стенам. Вчерашний случай с демоницей у ворот уже облетел все владения. Теперь здесь знали: Второй Принц вернулся, и шутить с ним опасно. Но Эшэ это не радовало. Он знал цену такой «славе». Это не уважение. Это страх. А страх в этих стенах ничего не стоил. — Ваше Высочество, — раздался вдруг голос сбоку, вкрадчивый, маслянистый, от которого у Эшэ свело скулы. Он не остановился. Даже шага не замедлил. Но краем глаза увидел: из бокового коридора вышли двое. Чиновники. Высшие. Те, кто имел право носить тёмно-синие одежды с вышитыми серебром облаками и занимать места за спиной Князя Пустоши на больших советах. Эшэ помнил их лица. Помнил слишком хорошо, чтобы испытывать хоть малейшее желание с ними встречаться. Первый — советник Хэ, старый, с седой бородой и глазами-щелками, вечно сочащимися притворным добродушием. Второй — советник Чжэн, помоложе, с острым лицом и тонкими губами, которые никогда не улыбались по-настоящему. Они шли неторопливо, с чувством собственного достоинства, которое здесь, в Чертогах Пустоши, ценилось выше золота. — Второй Принц, — повторил советник Хэ, поравнявшись с Эшэ Лином и даже не думая уступать дорогу. — Какая честь. Мы слышали, вы вернулись из похода. Примите наши поздравления с успешным завершением миссии. Эшэ Лин остановился. Не потому, что захотел. Просто дальше идти означало бы толкнуть старика плечом, а это — нарушение этикета, которое отец использует против него же. Он медленно повернул голову, позволяя взгляду скользнуть по лицам чиновников с тем выражением, с каким смотрят на внезапно возникшее на пути препятствие. — Благодарю, — коротко бросил он. Тон не располагал к продолжению разговора. Но советник Чжэн, кажется, не умел распознавать такие намёки. Или, что вероятнее, умел, но предпочитал их игнорировать. — Мы как раз обсуждали вчерашнее, — произнёс он, и в голосе его проскользнуло что-то, отчего Эшэ внутренне напрягся. — Говорят, вы принесли кианитовое пламя. Поистине, достойный подвиг. Владыка, должно быть, очень доволен. — Отец доволен, когда его подданные занимаются делами, а не пустыми разговорами в коридорах, — отрезал Эшэ Лин. — Если у вас нет ко мне других вопросов, позвольте пройти. — О, конечно-конечно, — закивал советник Хэ, но с места не сдвинулся. Его глаза-щелки сощурились ещё больше, превратившись в две блестящие чёрточки. — Мы просто хотели... как бы это сказать... выразить надежду, что ваше пребывание здесь будет долгим. В последнее время во владениях стало как-то... спокойнее. А спокойствие, знаете ли, наводит на мысли о застое. — Вы хотите сказать, что без меня здесь было слишком тихо? — Эшэ позволил себе кривую усмешку. — Боюсь, я не настолько влиятелен, чтобы нарушать покой одним своим присутствием. — О, напротив, — вмешался советник Чжэн, и его тонкие губы растянулись в подобии улыбки. — Ваше присутствие всегда... оживляет обстановку. Вчера, например, мы слышали, вы преподали урок одной не в меру дерзкой демонице у ворот. Говорят, она до сих пор не может прийти в себя. Поистине, внушительная демонстрация силы. Эшэ Лин промолчал. Он уже понял, куда они клонят, и это знание осело на языке горьким привкусом. — И сегодня утром, — продолжил советник Чжэн, словно не замечая его молчания, — мы слышали, вас вызывал Владыка. Должно быть, обсуждали что-то важное? Какие-то планы на ближайшее будущее? Мы, старые слуги, всегда должны быть в курсе, чтобы... предусмотреть всё необходимое. — Если отец посчитает нужным, он сам сообщит вам о своих планах, — отрезал Эшэ Лин. — А теперь... — Ах да, простите нашу навязчивость, — советник Хэ наконец сделал полшага в сторону, освобождая проход, но взгляд его остался прикованным к лицу Эшэ Лина. — Мы просто... переживаем. За вас, Ваше Высочество. Вы так редко бываете дома. И когда появляетесь, всегда с какими-то... спутниками. Вчера, говорят, с вами был какой-то интересный юноша. Не демон? Или демон? Мы не разобрали. — Это не ваше дело, — голос Эшэ стал тише. В воздухе вокруг него начало сгущаться что-то, отчего даже старые чиновники, видавшие виды, слегка побледнели. — Конечно-конечно, не наше, — поспешно закивал советник Чжэн, отступая на шаг. — Мы просто... заботимся. Вы же понимаете, в Чертогах Пустоши всё имеет значение. Каждый новый человек, каждый спутник... всё это может быть использовано. Мы лишь хотим, чтобы вы были осторожны, Ваше Высочество. Особенно сейчас, когда... Он не договорил. Но и не нужно было. Эшэ понял. — Когда что? — спросил он, хотя знал ответ. — Когда Князь так... заинтересован вашим возвращением, — мягко закончил советник Хэ. — Мы просто желаем вам благополучия, Ваше Высочество. Искренне. Они поклонились — церемонно, как того требовал этикет, но в этом поклоне не было ни капли уважения, только насмешка, прикрытая маской почтительности. И ушли. Не спеша, с чувством собственного достоинства, растворились в полумраке коридора, оставив после себя только запах старой бумаги и тонкий аромат благовоний, которыми пропитывались их одежды. Эшэ Лин стоял неподвижно. Руки в рукавах сжались в кулаки. Он знал этих двоих. Знал слишком хорошо. Они не просто чиновники. Они — глаза и уши отца. Они — те, кто докладывает обо всём, что происходит в Чертогах. О каждом шаге, о каждом взгляде, о каждом спутнике. — Проклятье, — выдохнул он сквозь зубы. Стражник, всё это время стоявший чуть поодаль и старавшийся не смотреть в сторону разговора, кашлянул, напоминая о себе. — Ваше Высочество, Князь ждёт. Эшэ дёрнул плечом, сбрасывая оцепенение, и зашагал дальше. Но внутри уже поселилось что-то тяжёлое. Князь Пустоши ждал его в малом кабинете — комнате, которую Эшэ ненавидел больше всего. Здесь не было парадной пышности тронного зала, только стены, обитые тёмным шёлком, низкий столик, пара свитков и запах старой бумаги. Именно сюда отец вызывал его в детстве, когда хотел поговорить «по душам». И каждый такой разговор заканчивался разбрасыванием вещей, унижением или чувством собственной ничтожности. Князь Пустоши сидел за столиком, перебирая какие-то бумаги. При появлении сына он даже не поднял глаз. — Садись. Эшэ Лин остался стоять. — Я сказал, садись. Медленно, чувствуя, как каждый мускул сопротивляется, Эшэ Лин опустился на колени перед столиком. Не потому, что испугался. Просто понял: если начнёт перечить сейчас, отец найдёт способ сделать хуже. Он всегда находил. Князь Пустоши отложил кисть и наконец поднял на него взгляд. Тёмные глаза, такие же, как у самого Эшэ, только с годами ставшие ещё холоднее, ещё расчётливее, скользнули по лицу сына, по его растрёпанным волосам, по небрежно накинутой одежде. — Плохо спал? — в голосе не было участия. — Достаточно хорошо. — Лжёшь. — Князь усмехнулся уголком губ. — Впрочем, это неважно. Я позвал тебя не для того, чтобы обсуждать твой сон. Он помолчал, давая тишине наполниться тяжестью, и продолжил: — Сегодня вечером в тронном зале состоится пир. Небольшой, для приближённых. Я хочу, чтобы ты присутствовал. Эшэ Лин нахмурился: — Я не в настроении для пиров. — Твоё настроение меня не интересует. — Князь Пустоши говорил всё так же ровно, будто обсуждал погоду. — Ты вернулся с важной миссией, принёс кианитовое пламя. Это событие стоит отметить. Кроме того, многие здесь ещё не видели тебя после возвращения. Пора напомнить, кто ты есть. — Я и сам знаю, кто я есть. — Знаешь ли? — Князь Пустоши слегка наклонил голову. — Иногда мне кажется, ты забываешь. Забываешь, что ты — мой сын. Что твоё место здесь, в этих стенах. Что бы ты там себе ни думал, уходя в свои скитания. Эшэ Лин промолчал. Спорить было бесполезно. Князь Пустоши поднялся из-за стола, подошёл к шкафу, стоящему у стены, и достал оттуда свёрток — тёмную ткань, перевязанную шёлковым шнурком. Вернулся к столу, положил свёрток перед сыном. — Это тебе. Надень сегодня вечером. Эшэ Лин посмотрел на свёрток. Что-то внутри него дрогнуло — нехорошее предчувствие, от которого похолодели кончики пальцев. — Что это? — Открой. Увидишь. Руки не слушались. Эшэ Лин медленно развязал шнурок, откинул край ткани и замер. Там лежала одежда для танцев. Он узнал бы её где угодно — тонкий, почти прозрачный шёлк, расшитый серебряными нитями, длинные рукава, которые при движении должны струиться, как вода, лёгкие штаны, больше похожие на вторую кожу, чем на одежду. И украшения — тяжёлые серебряные подвески для пояса, браслеты на запястья и щиколотки, от которых исходил тихий, едва уловимый звон при малейшем движении. В груди Эшэ что-то оборвалось. — Нет. Он поднял взгляд на отца, и в этом взгляде было столько ярости, сколько не бывает в человеке, если только он не стоит на краю пропасти. — Не надену. — Будешь. Голос Эшэ сорвался на крик. Он вскочил на ноги, сжимая в руках ненавистную ткань. — Ты не имеешь права! — Имею. — Князь Пустоши даже не повысил голоса. Он стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на сына с тем же холодным интересом, с каким рассматривают пойманного зверя. — Я твой отец. Твой Князь. Твой господин. Здесь, в этих стенах, я имею право на всё. Эшэ рванул ткань, пытаясь разорвать её в клочья. Пальцы впились в тонкий шёлк, но ткань не поддавалась — зачарованная, укреплённая древними заклинаниями, она лишь скользила в руках, не желая рваться. — Глупый мальчик. — В голосе Князя впервые мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Думаешь, я не предвидел этого? Он поднял руку — просто поднял, без всякого видимого усилия, — и Эшэ Лин почувствовал, как его ци, его сила, его сущность сжимается в груди в тугой, болезненный комок. Колени подогнулись сами собой. Он рухнул на пол, ударившись коленями о каменные плиты, и замер, не в силах пошевелиться. Давление было чудовищным. Эшэ попытался поднять голову, попытался посмотреть отцу в глаза, но шея не слушалась, мышцы дрожали от напряжения. — Ты всегда был слишком гордым, — произнёс Князь Пустоши, медленно обходя его по кругу. — Слишком упрямым. Слишком похожим на мать. Она тоже не умела вовремя склонять голову. И что с ней стало? Эшэ дёрнулся, пытаясь вскочить, но давление лишь усилилось, припечатывая его к полу с новой силой. — Не смей. — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Не смей говорить о ней. — Почему? Я имею право. — Князь остановился перед ним, глядя сверху вниз. — И я имею право требовать от тебя послушания. Ты забылся, Эшэ. Забыл, кто ты здесь. Ничего, сегодня вечером я напомню тебе. А пока... Он постучал в ладони. Дверь распахнулась, и в комнату вошли двое стражников — крупных, молчаливых, с пустыми глазами. — Уведите его. В дальнюю комнату, подальше от посторонних глаз. И проследите, чтобы к вечеру он был готов. Стражники подхватили Эшэ под руки. Давление ци ослабло ровно настолько, чтобы он мог двигаться, но недостаточно, чтобы сопротивляться. Его потащили к двери, а Князь Пустоши уже повернулся к столу, взял кисть и начал что-то писать на листе бумаги. — И передайте это Синь Хуа, — бросил он, не оборачиваясь. — Лично в руки. --- Дальняя комната оказалась маленькой, тёмной, без окон. Здесь пахло сырыми отсыревшими благовониями — видимо, давно не использовались. Стражники втолкнули Эшэ внутрь, и дверь за ними закрылась, лязгнув засовом. Эшэ Лин стоял посреди этого каменного мешка и смотрел на свои руки. Они дрожали. Всё тело дрожало — от ярости, от унижения, от бессилия. Он пытался успокоиться, пытался взять себя в руки, но ничего не выходило. Мысли путались, скакали, разбивались о стену реальности, которая вдруг стала невыносимой. Отец. Танец. Сегодня вечером. «Нет. Только не это. Только не он». Эшэ сполз по стене на пол, обхватил голову руками. Хотелось закричать, но крик застрял где-то в горле, превратился в беззвучный, сухой спазм. Хотелось разнести эту комнату, как вчера свою спальню, но сил не было. Отец выжал его досуха одним лишь давлением своей ци. Он сидел так долго. Может, час. Может, несколько. Время в этой комнате текло иначе из-за пустоты вокруг. А потом пришли женщины. Их было трое — служанки, бесшумные, с опущенными глазами, с руками, которые умели делать своё дело быстро и качественно. Они принесли воду, масла, гребни, и ту самую одежду — ненавистный шёлк, серебряные украшения, всё, что должно было превратить его в... — Ваше Высочество, — одна из них опустилась на колени рядом с ним. — Нам велено подготовить вас к вечеру. Эшэ Лин поднял на неё взгляд. Она смотрела в пол, не смея встретиться с ним глазами. — Делайте что должны, — сказал он тихо. Голос звучал глухо, как из колодца. Служанки принялись за работу. Сначала они раздели его. Сняли верхнее платье, нижнее, оставили совсем нагим, и Эшэ стоял посреди комнаты, глядя в стену и стараясь не думать. Не думать о том, как это унизительно. Не думать о том, что его тело сейчас увидят чужие руки. Просто не думать. Его усадили на табурет, начали расчёсывать волосы. Движения были лёгкими, умелыми — длинные пшеничные пряди распутали, уложили, собрали в сложную причёску, закрепили нефритовыми шпильками с серебряными подвесками. Каждое движение отзывалось в коже мурашками, но Эшэ не шевелился, не сопротивлялся. Он словно отделился от своего тела, наблюдал за происходящим со стороны, как за чем-то не имеющим к нему отношения. Потом начали наносить макияж. Тонкая кисточка касалась век, ведя по ним линию чёрной туши, другая румянила скулы, третья касалась губ алым. Лицо в маленьком бронзовом зеркальце, которое держала одна из служанок, становилось чужим — прекрасным, но чужим. Затем одежда. Нижний слой — тонкие шёлковые штаны, почти прозрачные, облегающие ноги так, что сквозь ткань угадывался каждый изгиб. Поверх — длинная накидка, расшитая серебром, с глубоким вырезом, открывающим грудь и плечи. Ткань была настолько лёгкой, что казалась почти невесомой, но при каждом движении струилась, переливалась, ловила свет. Рукава — длинные, до пола, расшитые по краям мелкими серебряными бубенцами, которые при ходьбе издавали тихий, едва уловимый звон. Потом украшения. Тяжёлый пояс, усыпанный самоцветами, который подчёркивал талию, делая её ещё тоньше. Браслеты на запястья — широкие, серебряные, с гравировкой в виде бегущих волн. Такие же на щиколотки, и при каждом шаге они позвякивали, вторя бубенцам на рукавах. На шею — тонкую цепочку с подвеской в виде падающей звезды, которая ложилась ровно в ложбинку между ключицами. Эшэ смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Из тёмной глубины полированного металла на него смотрел кто-то другой — прекрасный, холодный, опасный. Тело под прозрачной тканью угадывалось отчётливо: широкие плечи, узкая талия, длинные ноги с чёткими линиями мышц, гладкая кожа, на которой ещё остались бледные следы недавних ран. Шрам на боку, там, где его задел Князь Ло, теперь был почти незаметен — служанки умело замаскировали его белилами. — Ваше Высочество... — прошептала одна из служанок, не в силах сдержать восхищения. — Вы прекрасны. Эшэ перевёл на неё взгляд. Пустой. Мёртвый. Она тут же опустила глаза и отступила на шаг. Дверь открылась. На пороге стояли стражники, те самые, что привели его сюда. Теперь их было четверо, и они смотрели на Эшэ Лина совсем иначе, чем утром. Их взгляды скользили по его телу, задерживаясь на открытых участках кожи, на изгибе талии, на длинных ногах. Кто-то облизнул губы, кто-то сглотнул — движение кадыка выдало желание, которое они даже не пытались скрыть. — Время, — коротко бросил старший. Эшэ поднялся. Украшения звякнули. Он шагнул к двери, и стражники расступились, пропуская его, но взгляды их продолжали ползти по его спине. Он чувствовал их кожей, и внутри всё переворачивалось от отвращения, но внешне оставался спокоен. Это единственное, что у него осталось. Это единственное, что отец не смог отнять — его внешнее спокойствие. Они шли по коридорам. Теперь слуги, попадавшиеся навстречу, не просто прижимались к стенам — они замирали, провожали взглядами, и в этих взглядах читалось то же, что у стражников: восхищение, смешанное с похотью, уважение, смешанное с осознанием, что этот прекрасный принц сегодня вечером будет танцевать для всех. Эшэ Лин не смотрел на них. Он смотрел прямо перед собой, на дверь в конце коридора, за которой начинался тронный зал. С каждым шагом сердце билось всё сильнее, но лицо оставалось непроницаемым.