По ту сторону дождя

Почти стемнело. По краю оврага шла девушка. Она ходила здесь сотни раз — бесшумно, не глядя под ноги, потому что знала каждый камень, каждый корень, каждую рытвину на этой тропе. Луны не было, но глаза уже привыкли к темноте за полгода одиночества в лесу. Она возвращалась с дальней поляны, где собирала горькую траву — ту, что хоть как-то держала брата на ногах. Запах крови она учуяла первой. Остановилась, принюхалась. Ветер тянул со стороны оврага, и вместе с запахом прелой листвы и гнилой глины приносил запах железа Она могла пройти мимо. В Пустоши каждый день кто-то умирает. Если принюхиваться к каждому трупу, можно сойти с ума. Она уже давно научилась не обращать внимания. Но ноги сами понесли её к оврагу. Она не знала, зачем. Может, из глупого любопытства. Может, потому что сегодняшняя ночь была слишком тихой, а тишина в Пустоши всегда хуже любого шума. А может, потому что запах крови был слишком… человеческим. Не тем сладковато-тошнотворным, что идёт от демонов или тварей, а тем, от которого внутри всё переворачивается, потому что он — свой. Она остановилась на краю. Внизу, на дне оврага кто-то лежал. Она не могла разглядеть лица — только тёмное пятно на серой глине, неестественно вывернутую руку, ногу, поджатую под странным углом. Человек не двигался. Девушка спустилась вниз. Она делала это быстро, но осторожно — переступая с камня на камень, обходя корни, которые лезли из стен оврага. На дне было сыро, пахло гнилью и чем-то ещё, что заставило её поморщиться. Она опустилась на корточки рядом с телом. Мужчина. Молодой. Лицо бледное, в кровоподтёках, но чистое — без шрамов, без оспин, без той грубой обветренности, что бывает у тех, кто живёт в Пустоши годами. Одежда дорогая, но старая, выцветшая. Шёлк, расшитый золотыми нитями, висел на плечах лохмотьями, пропитанный кровью и грязью. Она перевела взгляд на руку. Правая была вывернута под неестественным углом — сломана, причём сильно. Она осторожно коснулась пальцами его рёбер, надавила. Он не шевельнулся. Дышал, но дыхание было поверхностным, неровным, с хрипом. Ещё три ребра, может, больше. Она хотела уже подняться — подумать, стоит ли вообще ввязываться, — и тут луна вышла из-за облаков. Свет упал на лицо незнакомца, и девушка замерла. На его лбу, там, где кожа была бледной и чистой, проступала метка. Красная. Высшая. Метка Принца. Она смотрела на неё несколько секунд, не двигаясь, почти не дыша. В Пустоши все знают, как выглядят метки. — Принц, — сказала она тихо, пробуя слово на вкус. — Что Принц делает в моём овраге? Ответа, конечно, не было. Она выпрямилась, огляделась. Внизу, в овраге, было темно и сыро. Твари, которые живут в этих местах, уже, наверное, учуяли кровь. Если оставить его здесь, к утру от него ничего не останется. — Тебе повезло, — сказала она ему, хотя он не слышал. — Что я возвращаюсь этой дорогой каждый день. Она сунула руки ему под мышки и потащила. Это было тяжело. Он был выше неё, шире в плечах, и весил, наверное, как два мешка риса. Она тащила его, пятясь, вверх по склону, цепляясь ногами за корни, скользя по мокрой глине, проклиная себя за то, что вообще в это ввязалась, проклиная его — за то, что такой тяжёлый, за то, что свалился именно в её овраг, за то, что у него красная метка на лбу, а значит, если она оставит его помирать, то когда его найдут, сожгут и её вместе с её домом. Наверху она остановилась перевести дыхание. Привалилась спиной к дереву, глядя на него. Он лежал на земле, бледный, неподвижный, и только слабое движение груди говорило о том, что он ещё жив. — Красивый, — сказала она, разглядывая его лицо в лунном свете. — Очень красивый. И совершенно бесполезный. Она вздохнула, подхватила его снова и потащила дальше — к дому, который был в получасе ходьбы. Всю дорогу он не приходил в сознание. Ни разу. Только раз, когда она перекидывала его через порог и он стукнулся головой о косяк, он тихо, почти по-детски, застонал. Она замерла, но он не проснулся. Только выдохнул что-то неразборчивое, и голова его безвольно упала на плечо. Жоу Бэньнян втащила его в дом, уложила на свою лежанку — ту, на которой сама спала, — и выпрямилась, тяжело дыша. Она стояла в полумраке, глядя на него. На его сломанную руку, на синяки под глазами, на метку, которая горела на лбу даже сквозь грязь и кровь. — Принц, — повторила она, и в голосе её не было благоговения. Только усталое, горькое веселье. — У меня в доме Принц. Она подошла к печи, подбросила дров, поставила греться воду для отвара. Потом вернулась к нему, осторожно, привычными движениями начала разрезать пропитанную кровью одежду, чтобы добраться до ран. Он не очнулся. И, наверное, это было к лучшему. Потому что если бы он открыл глаза сейчас, в чужом доме, в чужой постели, с перевязанной рукой и неизвестно откуда взявшейся заботой — он бы, наверное, попытался её убить. Так делают все, кто привык, что за доброту нужно платить, а если платить нечем — лучше ударить первым. Она отмыла его лицо влажной тряпкой, и в свете очага метка проступила ещё ярче. — Спи, — сказала она ему, хотя он не слышал. — Утром поговорим. Если захочешь убить — убьёшь. Но сначала вылечу. Она накрыла его одеялом, села на лавку у окна, положив руки на колени, и стала смотреть, как огонь лижет камни очага. Очнулся он только через день. Сначала он услышал потрескивание дров в печи, шум ветра за окном и чьё-то тихое дыхание. Потом запахи. И в конце ощутил боль. Рука его была туго перебинтована. Так туго, что пальцы онемели. На голове лежала влажная, холодная, пахнущая отваром тряпка. Он был в каком-то старом доме. Судя по всему — крестьянском. Низкий потолок с почерневшими балками. Печь в углу — сложена из камня, обожжённого до черноты. На лавке у окна сидела девушка. Обычная крестьянка — в простом коричневом платье, с волосами, собранными в узел на затылке, с лицом, которое нельзя было назвать красивым, но можно было назвать… честным. Без прикрас, без масок и без тайн. Второй Принц не успел ещё и дёрнуться — по привычке проверить, свободны ли руки, есть ли оружие, можно ли встать и ударить, — как она повернулась к нему спиной. Будто не боялась. Или делала вид, что не боится. Девушка окликнула его: — У тебя сломано три ребра и рука. Овраг, в который ты упал, был очень глубокий. Тебе повезло, что я возвращаюсь там каждый день домой. Иначе ночью тебя бы разорвали твари. Ты не местный? Эшэ потрогал руку — через бинты, осторожно, только подушечками пальцев. Боль отозвалась тупой, ноющей волной. — Я живу около дворца Князя Пустоши, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. Девушка усмехнулась, как усмехаются люди, которые видели слишком много, чтобы удивляться. — В этой местности никто не носит такую одежду, — сказала она, не оборачиваясь. — Все ходят в коричневом, как я. Чтобы не привлекать внимания. А ты носишь золотой. Шёлк, вышивка, пояс с нефритом. Ты из императорской семьи? Эшэ Лин молчал. Он уставился на стол с водой — глиняную кружку, треснутый кувшин, в котором отражался лучик солнца. Молчал и думал: убить? пригрозить? уйти? Но уйти он не мог. Девушка улыбнулась. Он видел это по движению её плеч, по тому, как чуть склонилась голова. И продолжила, будто говорила сама с собой: — Мне нет дела, кого спасать. Только теперь ты мне должен услугу. Твоё оружие крайне интересно. Я его почистила и положила у изголовья. Что она может? — Например, отрезать тебе язык, — ответил Эшэ Лин, не скрывая угрозы. Девушка не испугалась. Даже не вздрогнула. — Я всё равно ни с кем не разговариваю, — сказала она просто. — Он мне не нужен. Та девушка, которую ты преследовал… что-то у тебя забрала? — Нет. — Тогда зачем ты за ней гнался? — Почему я должен тебе рассказывать? Она наконец повернулась. Глаза у неё были карие, теплые, но смотрели они крайне внимательно. — Я знаю много про эти места, — сказала она. — Возможно, помогу тебе за услугу. Иметь друга из императорской семьи не так плохо. — Я не из императорской семьи, — отрезал Второй Принц. — А твоя метка на голове говорит, что это не так. — Она кивнула на его лоб. — Красная. Высшая. Метка Принца. Эшэ похолодел. Он поднял левую руку — здоровую — и провёл пальцами по лбу. Кожа была горячей, и под пальцами он ощутил знакомые очертания. Метка, которая появлялась, когда сил не хватало, чтобы её скрывать. В Пустоши она была как открытая рана — признак статуса, но и признак уязвимости. Из-за недостатка сил тело перестало его слушаться. И метка появилась вновь. Как вернувшаяся лихорадка. — Даже если и так, мне легче тебя убить. Девушка не отвела взгляда. Она просто сидела на своей лавке, положив руки на колени, и смотрела на него с терпеливым спокойствием человека, который уже всё потерял и поэтому ничего не боится. — Если Принц ходит один по таким убогим землям, — сказала она, — то что-то случилось. Услуга за услугу. Почему бы нам не помочь друг другу? Тем более я всего лишь хочу, чтобы ты вылечил моего брата. Целители из дворца славятся своим искусством. А я расскажу всё, что знаю. Эшэ Лин лежал, перебирая свои мысли. Он не доверял этой девушке. Не мог. Но это пока единственный человек, который готов разговаривать. И даже сам это предлагает. Без выгоды или с выгодой, но честно объявленной. — Хорошо, — сказал он после долгого молчания. — Я расследую дело о поджогах домов. Все улики, которые я нашёл, кажутся и важными, и неважными одновременно. — Покажи. Он достал из-за пазухи — левой рукой, неловко, морщась от боли — несколько дощечек с именами, вырезанными на бамбуке. Статуэтку — маленькую, глиняную, с полустёртыми лицами. Шёлк с вышитыми символами, которые он не мог расшифровать. И предметы, которые ранее он никогда не видел — странные амулеты, осколки зеркал, камешки с непонятными знаками. Девушка смотрела на эти вещи минуту. Две. Потом она сказала: — Дощечки именные. Ничего интересного — такие есть в каждом доме. А вот эти вещи… — она взяла в руки шёлк, повертела, поднесла к свету, — довольно необычны. Если кто и знает про них, так это монахи. — Монахи? — Эшэ Лин приподнял бровь. — В Пустоши нет монахов. — Есть. В этих краях есть один монастырь. Там живут монахи, изгнанные из людского мира. — Она положила шёлк обратно на стол. — Богам они не поклоняются — да и некому. Боги забыли про эти места. Это единственное место в округе, где их не убьют и не обратят в рабство. Тебе следует расспросить их. Правда, путь туда не слишком близкий. Горы. Подъёмы. Тропы, по которым даже козлы ходят с осторожностью. Она посмотрела на его перебинтованную руку, на его бледное лицо, на то, как он держится за рёбра при каждом вздохе. — Ваше Высочество, вы уверены, что в таком состоянии туда доберётесь? — Если это поможет с расследованием — да, — ответил Второй Принц. — Вам следует отдохнуть хотя бы неделю, — сказала Жоу Бэньнян. — Такие раны могут сыграть злую шутку. Особенно в горах, где не от кого ждать помощи. Там нет лекарей. Нет лекарств. Только камни, ветер и тишина. Эшэ Лин закрыл глаза. Неделя. Целая неделя в этом доме, в этой тишине, под присмотром этой странной девушки, которая говорит правду так же легко, как другие дышат. — Как твоё имя? — спросил он, хотя уже знал. Просто чтобы сказать что-то. — Жоу Бэньнян. Скромное имя для скромной жизни. — Позаботься обо мне, — сказал Эшэ, открывая глаза. — И я обещаю, что помогу твоему брату. Жоу Бэньнян кивнула. Ничего не сказала. Просто встала, подошла к печи, подбросила дров. И тихо — очень тихо, почти неслышно — вздохнула. В этом вздохе было столько лет, столько боли, столько надежды, что Эшэ на мгновение почувствовал себя не Принцем, не воином, а просто человеком, который лежит на чужой лежанке, под чужим одеялом, и слушает, как потрескивает огонь. Эшэ закрыл глаза и наконец позволил себе провалиться в сон.